Дом, в котором пропадают вещи

        В этом доме жили мы все, но в разное время и разным составом: впятером, вчетвером, родители вдвоём, мы на пару с мамой, с мужем, с дочкой, я в компании с нашими шерстяными усатыми душонками, каждый поодиночке…
Я различаю два вида одиночества. Первый – одиночество в общем понимании –  мне пока неведом, но будущее никому ничего не обещает. Уж очень узок мой ближний круг, так опасно узок, что того и гляди, превратится в пояс на моей же талии… Второй вид одиночества – для взыскательных, когда люди-то рядом есть, но все – иного рода мыслей. Извернёшься – научишься конформизму, не сумеешь – будешь довольствоваться книгами да фильмами... Поэтому я как человек взыскательный и никоим образом от превратностей жизни не защищённый, не упускаю случая порепетировать одиночество – чтобы не удалось ему застать меня врасплох.
Пока мне отрадно. Однако эксперимент не чист – я давно искала повода сбежать на несколько отпускных дней в деревню за одиночеством, но ведь одиночество – это всегда произвол, насилие обстоятельств над личностью. Стало быть, речь д;лжно вести об уединении. Да, уединение не вызывает отторжения, как всё, что выбрано добровольно и разумно, а не навязано судьбой.
Впрочем, уединение моё не идеально: например, сейчас, вместо того, чтобы ловить мышей, ночное ложе со мной разделяет Мороша. Она улеглась поперёк одеяла в тот момент, когда я согнула в коленях ноги: теперь они затекли, но я не могу их выпрямить. Домашняя кошка – это ребёнок, который никогда не вырастет и не заговорит, но всё равно любимый, безусловно и бескорыстно. А раз любишь, то боишься потревожить. Всем кошатникам известен сюжет: пророк Магомет отрезает полу халата, чтобы не побеспокоить спящую на нём кошку, японка с той же целью укорачивает подол кимоно… Исток сюжета давным-давно утерян, он распространяется самопроизвольно по временам и странам, видоизменяясь, но не теряя сути: да это же настоящий мем, родившийся задолго до того, как Ричард Докинз ввёл в обиход это понятие! Я не Магомет, не средневековая японка, но и мне ничего не остаётся, кроме как лежать, ожидая, пока Мороша сама не переменит позу, и слушать, как спит дом.
Наш дом тихий.
Сколько же мне встречалось описаний жилищ, которые пугали обитателей необъяснимыми шорохами, стуками, потрескиваниями и вздохами! Авторы сих текстов, как правило, подводили читателя к утверждению, что у дома есть аура, душа, память, характер – своя биография. Но в нынешнем году я настроена реалистично. Можно было бы написать, что наш дом – не живой, потому что не жилой, а лишь летний, гостевой, что мы не наполняем его собой, что он обижен и поэтому замкнут, но я оставлю выдумки до следующего раза – мне хочется побыть простой и честной и отлить монетку моего повествования из чистого металла бытия.
У нас ничего загадочного нет, кошка спит безмятежно, а я могу рассказать про звуки, раздающиеся в ночи – и все они извне. Со стороны южного окна доносится маленький шорох – это воробьи, они часто выбирают ночлег под волнами шифера на пристройке, там безопасно. На севере время от времени что-то протяжно скрипит – человек, не знающий в чём дело, представил бы, предположим, длинный и тонкий палец, возникающий из темноты и с силой проводящий по стеклу. Но мне больше нравится не развлекать воображение чудовищами, а понимать, что это можжевельник, покачиваясь на ветру, трётся о край поликарбонатного навеса над входом. Это статное, мощное и высокое дерево напоминает скорее кипарис; мы и сами не могли предположить, что оно способно вырасти таким, когда много лет назад забирали его из леса, из группы кривых и низкорослых можжевеловых кустиков – как приёмыша из интерната… Самый непонятный для постороннего звук –  неравномерная дробь по крыше: то одиночные удары, то россыпь. Пытающийся разойтись дождь? Как бы ни так! Это сбитые с толка насекомые летят на светлые кровельные листы и врезаются в них с размаху. Пир для летучих мышей!      
Наконец, кошке становится жарко, и она перебирается на пол охладить мохнатое брюхо, позволяя мне вытянуться и устроиться поудобнее. Завтра настанет новый день, и я буду бездельничать.

        Человек я, конечно, не свободный, но, сколь глубоко в себя не заглядываю, не нахожу в своей натуре предрасположенности к труду и вполне разделяю мнение древних греков о праздности как идеале. «В величавом соединяется деятельность души и праздность жизни»… Но ещё больше привлекает меня латинское понятие «otium» – праздность высшего порядка, посвящаемая искусству или созерцанию, а вовсе не возне с общественным обустройством или политикой, как предполагали греки. Римляне продвинулись дальше. Нам, русским, тоже не чужда бездеятельность – иначе откуда у нас возник бы такой любимчик сказок как Иван-дурак? Правда, не своими усилиями, а чудесными случайностями, но впоследствии Иван превращается в умника, красавца, женится на царской дочке, а там и до управления государством недалеко, да ещё с волшебными помощниками надо будет вести себя дипломатично… Та ещё суета!
       Нет… Мой герой – Обломов.
       Но я одна, поэтому, чтобы поиграть сегодня в Обломова, мне придётся сначала немного побыть Штольцем. Я разворачиваю в саду шезлонг, ставлю рядом столик, завариваю чай, наполняю вазочку конфетами, хлебом и сушками, приношу книгу, телефон и фотоаппарат – а вдруг меня посетит занятный гость, какой-нибудь уж, дятел или ёжик? Через четверть часа всё улаживается, необходимое – под рукой, никуда бежать не придётся, и можно созерцать.
Небо беззвучно, сад немотствует.
Скоро осень, и птицы замолкли, но это совсем не та настороженность, которая вынуждает затаиваться при звуке шагов приближающегося врага. Птичьи заботы постоянно сопровождаются предупреждающими криками: «Не подходи! Это моё гнездо! Это моя ветка! Это моя добыча! Это моя баба! Не подходи!», а нам они слышатся песнями. Теперь же дела сделаны, и отвоёвывать друг у друга нечего. Даже горлицы, выводящие птенцов несколько раз за лето, завершили свой чадолюбивый сезон. Начался переход к осени, и тишина будет длиться, пока не заговорят ветры – вот уж кого не переубедить и не переспорить!
       Я пытаюсь сфотографировать маленькую птичку, сидящую на ветке старой яблони над моей головой. Кажется, это зеленушка, их тут много, но в пестроте листьев сложно разобрать, и я бы хотела посмотреть на неё через увеличивающий объектив. Но мой фотоаппарат стар и утомлён всеми путешествиями, что разделил с нами: всеми зноями, горячими песками, дождями, снегами, волнами, перепадами температур; зрение его стало расплывчатым. Что ж, шедевра без хорошего инструмента не создашь… Постановляю, что прилетала зеленушка.
        Попить чаю, прочитать главку, вздремнуть, порассматривать облака, попить чаю… Незамысловатая карусель отдыха медленно катает меня день напролёт, мне не надоедает. Интересно, сколько бы я так смогла? Возникло бы пресыщение, побуждающее взбодриться, или же, напротив, вялость и леность утянули бы меня в свои сонные перины? Может ли нега стать испытанием? Можно ли в неге погрязнуть? Вопрос остаётся невыясненным до иных времён, ибо если я и пойду на испытание бездельем, то явно не сейчас. Мягко притормаживая, во двор въезжает машина, из открытых окон доносится попсовая музычка  «Дорожного радио» – то, что называют противным, но верным словцом «музло».  Вы спросите, чем это не угодила мне целая радиостанция со всеми её диджеями? Что ж, я ведь предупреждала, что я – особа взыскательная… В общем, проект «Обломов» желает всем доброго дня и спокойной ночи, а мне пора выбираться из шезлонга. Мои пожаловали.

        – Где ножницы? Куда делись все ножницы?
         Да никуда они не могли деться, я только недавно видела их в глиняном «кубке» –давнишнем детском изделии сына моей подруги, подаренном мне то ли от избытка щедрости, то ли потому что выкинуть было жаль. Мне тоже было жаль, вот я и приспособила этот изысканный сосуд для сбора всякой мелочи, дабы просто так на веранде не валялась. Я же не только Обломов, я и Плюшкин. У меня в принципе ничего не пропадает.
        – У вас вечно всё пропадает!
        – А может быть, у вас?
        Искать пропавшее в нашем деревенском доме бесполезно. Слишком много закоулков, слишком много старых вещей, слишком много мебели свезено сюда в отставку, слишком много деятелей со своими несогласованными мнениями, где и что хранить, как и когда пользоваться, и кто за что отвечает. Убрал с глаз долой – рискуешь потерять. Пожалуй, любое хозяйство – это хаос, пытающийся держать себя в руках, но у нашего с самодисциплиной весьма нехорошо. Ножницы опять же исчезли… А ведь их здесь уже пять пар! Те, что на кухне, лежат себе, целёхонькие, а пропали в очередной раз те, что на улице – каждому удобнее схватить, что поближе, а не идти в дом.
          Для чего же понадобились ножницы? С верёвками повозиться – подвязать огуречные плети, слабые, как руки анорексичной подиумной модели, унизанные браслетами с тяжёлыми подвесками. Всякий раз, по приезде в деревню мы открываем парник и обязательно видим новые плети с завязями, упавшие на землю или бестолково цепляющиеся за соседние. Значит, нужно распутывать и подвязывать. Верёвки – тоже персонажи загадочных историй – то их никто не может найти, то обнаруживается целый моток, а то вдруг кто-нибудь отыщет пакет с клубками полосок, нарезанных когда-то бабушкой из тряпья. Заглянешь в такой клад, и даже весело станет от пестроты, тут тебе ленточки и в горошек, и в цветочек, и полосатые, и разноцветные шнурки, и обрывки шпагата из незапамятных времён, и резинки, и бретельки, и синтетические шнуры разной толщины – что за скопидомница была бабушка! Так до сих пор её заготовки и служат. Много, наверное, в нашем доме скрыто ещё подобных сюрпризов: найдёшь, удивишься, о бабушке подумаешь…
           Каждый предмет может иметь в своём роде и приятные, и отталкивающие образцы. Самыми отвратительными верёвками, что мне довелось увидеть – даже сейчас в памяти хранится эта сцена из детства! – были полуразложившиеся, распухшие, осклизлые и белесые, похожие на свившихся в ком гигантских червей, поднятые со дна соседского колодца, когда доставали оттуда упущенные вёдра. Я помню, что от омерзения воображение моё разыгралось, и мне казалось, что они шевелятся… Но взрослых удивили не верёвки, а количество вёдер: за какое же время столько их умудрились упустить? А вот это меня как раз не удивило – к колодцу ходило полдеревни.
          Громкий был колодец, звонкий, издалека было слышно, как кто-то пришёл за водой. Сначала с глухим стуком откидывали с колодца массивную крышку, обитую железом, затем снимали с крюка ведро и закидывали его в сырую темень, грохоча цепью. Закидывать следовало умело, чтобы ведро сразу потонуло и набрало воды, а не плавало на боку – попробуй расшевелить его на такой глубине! Потом, медленно вращая рукоять поворота, подтягивали полное ведро к себе, наблюдая, как качается оно на длинной цепи, и старались умерить ход, чтобы не ударялось ведро о зеленоватые стенки колодца, не расплёскивалась зазря вода. Выплёскивалась же она и падала с хлёстким гулким эхом, и лишь разбивался от этой воды и плясал мелкой рябью белый небесный квадратик в чёрной глыби…
         Теперь у всех скважины, а деревенские колодцы незаметно поумирали. Обветшали колодезные домики, обрушились внутрь срубов, вокруг встал бурьян. Как-то у Кена Кизи в его «Порою нестерпимо хочется» вычитала я описание «печных труб дьявола» – протяжённых узких шахт в орегонских дюнах на месте стволов древних деревьев, сгнивших под слоем вековых песков. Не дай бог оступиться и рухнуть туда человеку! Но наши колодезные провалы на заброшенных деревенских улицах – те же трубы ада, и хотя уже давно местные по воду к соседской усадьбе не ходят, и напрочь избылась в травяных зарослях тропа, мы каждый год баррикадируем место старого колодца опиленными ветками и хворостом – на всякий случай. Пускай никого не занесёт сюда нелёгкая. 
         Камень-ножницы-бумага, ножницы-верёвки…
         Циолковский, применяя закон сохранения энергии к своей космической философии, утверждал, что Вселенная неизменна: «солнца и планеты хотя и разрушаются, но возникают на место их новые», и сосчитан каждый её атом. Крепкая философия не пострадает, если низвести её от большого к малому: вот и получается, что в нашей домашней вселенной тоже где пропажи, там и находки. Через несколько дней оказалось, что искомые ножницы, как кощеева смерть лежали себе полёживали внутри череды скрывающих друг друга хранилищ: в сарае, на полке, в картонной коробке, в сумке, в пакетике с бабушкиными бечёвочками – можно было бы и догадаться! И отнюдь не я туда их с прошлого раза положила. Знаю, кто, но, так уж и быть, промолчу.

          Ножницы – ладно, этого добра много. Есть у нас в хозяйстве маленький предмет в единичном экземпляре, который регулярно теряется и чудесным образом обретается вновь с ликованием и чувством счастливого освобождения из пут предательских обстоятельств – ибо замены ему нет. Это – вилочка. Ею мы пользуемся для тонкой работы, когда надо прополоть что-либо очень деликатное – молодую морковку, недавно проросший лук или чеснок – то есть те посадки, среди которых обычная рыхлилка не пройдёт. Вилочка исключительна! В меру увесистая, острозубая, с ржавой ручкой, не плоской, а округлой, удобно ложащейся в ладонь. Почему бы производителям огородного инвентаря не взять на заметку такую вещь? Пока никто не додумался, и лучшее, что можно найти на магазинных полках – миниатюрный рыхлитель о трёх зубцах наподобие когтистой лапки. Но он подразумевает движение в горизонтальной плоскости, а нам, чтобы не задеть ничего тесно растущее, надо – по вертикали.
          Предположим, пора обрабатывать лук. Конец мая, самое время прополки. Севок взошёл дружно, над почвой торчат три строчки крепких светло-зелёных клювиков, только-только выбравшихся наружу и нацеленных: что бы ухватить? Лук любит рыхление, но при этом важно его не зацепить. Максимум, что можно сотворить самой маленькой рыхлилкой – взъерошить землю в междурядьях и нагрести её на луковицы, но этого как раз не требуется. Вот и сидишь на корточках или наклоняешься над грядкой, не щадя поясницы, и частыми движениями вонзаешь вилочку вокруг каждой луковой головки, заодно изничтожая сорняки. Ну, повредишь сгоряча порой пару-тройку луковок, не без того… Зато грядка за тобой остаётся тёмная, свежая, пушистая – загляденье! В любой момент что-то может отвлечь от однообразного труда, тогда вилочка втыкается в какой-то приметной точке, а в памяти непременно фиксируется этот факт, чтобы можно было без промедлений вернуться к прерванному занятию. Возвращаешься – вилочки нет. Архи просто!
Взять другую из буфета – немыслимо. Во-первых, это будет не та вилочка, привычная. Во-вторых, жалко, всё-таки вилками работают в тарелке, а не на грядке. Наша же вилочка словно сама завелась в сарае, в старом бельевом баке, где издавна держим мы мелкий огородный скарб. Кто первый так её использовал? Семейная история, как и история всеобщая, щедра на пробелы…
Вот вам и предназначение. Бывает, копаясь в огороде, невольно задумаешься, что есть судьба, и есть ли она, и так уж ли довлеет она над нами? Я полагаю, что судьба есть – в виде начальных установок, отсекающих какую-то часть возможностей, наподобие того, как из синего и жёлтого цветов получаются разные оттенки зелёного, но никогда – красный. Родиться мужчиной или женщиной, в одном из диких племён Амазонки или в центре Европы, в семье профессора или грузчика, больным или здоровым, с талантом или без… Это, бесспорно задаёт определённое направление. Ну а дальше, извините, вы уж самостоятельно, и нечего взваливать абсолютно всё на судьбу. 
– Кто видел, куда делась моя вилочка?
Вздыхаешь, встаёшь и идёшь помогать в розысках.

Теряется не только инструмент.
Предметы домашнего быта тоже то и дело норовят исчезнуть. 
Свежая потеря нынешнего лета – кошачий лоток. В каждой семье существует свой диалект, у нас отец обогатил его понятиями: кошка – это насекомое, комары – птицы, пчёлы – звери, а морская свинка Плюша – ангел. Не так давно насекомому кошке купили новый лоток – увеличенных размеров и с высокими бортиками. Формально к Мороше у нас претензий не было: четырьмя лапами она становилась в свой наполнитель, но при этом не умещался и свешивался за пределы лотка кошачий зад со всеми вытекающими (буквально!) последствиями. Пришлось обзавестись горшком попросторнее, а прежний определить на место службы в деревню. Похоже, во время некой уборки его и сунули куда-то в сарай или положили на поленницу.
Нет, «поленница» говорить нельзя. Нет у нас аккуратной, плотно составленной поленницы, радующей глаз желтоватой мозаикой древесных срезов. Зато есть длинный навес, под который стаскивали дровяные запасы все, кто им занимался, начиная с деда. Именно с той поры хранятся в глубине неподъёмные комлевые кряжи и брёвна, я подозреваю, туда нам не добраться никогда. Мы же пополнили хозяйство чурбаками и кругляшами вперемешку с досками и поленьями, набили ветхие растрёпанные корзины бумажным мусором, щепой и корой. Муж ещё видит какую-то систему в этом нагромождении, а я нет. Недаром несколько лет назад здесь поселилась ласка, да и сейчас какие-то мелкие зверьки порой выдают себя шорохом – неприятель вряд ли умудрится проникнуть в надёжное укрытие меж многолетних завалов дров.   
         На дровах у нас, кстати, лежит огромный трутовик и ждёт своего часа.
Я заприметила его ещё весной, когда прогуливалась по оттаявшей деревенской улице, открывая очередной сезон и любопытствуя, у кого какие новшества. Возле дома местной старожилки спилили дряхлые тополи; ствол одного облепили трутовики, будто свечу – давние наплывы воска. Насколько же был стар тополь, успевший вырастить таких паразитов! Самый большой трутовик размером превосходил таз. Я сразу представила, какую сооружу из него чудесную медузу, прикрепив к какому-нибудь столбу и подвесив щупальца из нитей деревянных бусин. Вот гости будут удивляться!         
          Если уж у меня загорелось, терпеть я не могу.
          – Пошли, – сказала я мужу, – мне надо принести одну вещь. Только быстро, а то пропадёт. Тут недалеко.
          Муж заподозрил неладное, и интуиция его не подвела. Но я же не представляла, что трутовики такие тяжёлые! Эх, надо было прикатить с собой тачку…
          Муж тащил это серое страшилище шажочков по десять-пятнадцать, потом ронял на юную травку и отдыхал.
          – Давай теперь я!   
          Не всякий взгляд нужно пояснять словами, понятно и так.
          Молодые москвичи, купившие дом по соседству, увидели наши манёвры.
          – Для чего это вам?
          – Для дизайна территории! – ответила я гордо.
          – А-а-а… А мы думали в еду как-нибудь…
          Найду ли я возможность заняться своей медузой? Муж меня успокаивает:
          – Ей ещё высохнуть надо! Не раньше, чем через год.
          Если бы через год…
          В песенке Вероники Долиной есть строчка «Когда б мы жили без затей…», а потом следует описание, что случилось бы, если б не мешали затеи. А нам именно для затей не хватает времени. Всё у нас серьёзно, не жалея сил, во имя достатка, во славу прибытка…
– Мам, что здесь в следующий раз посеять: бархатцы или щавель?
– Конечно, щавель, мне лишь бы практично было!

А недавно мы переживали утрату совка.
Вещь ценная, неповторимая.
        Он самодельный, согнутый из жести, поэтому пользоваться им можно и для выгребания золы из печей и мангала – что ему будет! Никакие горячие угли нипочём.
        Старшая печь у нас та, что в зимней части дома, – кирпичная. Она досталась нам от прежних хозяев, и как давно, кем была сложена, и много ли напекла пирогов, мы не знаем. Но мы её любим – разве можно не любить печь? – затираем трещины, белим и обихаживаем. Спину ей мы укрываем попоной из старого стёганого одеяла, по бокам под потолком протянули шнуры со шторками, чтобы завесить уютное надпечное пространство, а перед устьем на стальной проволоке красуется ситцевая аппликация: котёнок и чугунок. В урожайные годы, оставаясь осенью на ночёвки, мы нарезаем полные противни яблочных долек и ставим их на загнетку истопленной печи. Под утро дом наполняется ароматом сушёных яблок, и запах этот нравится мне больше аромата цветущего сада. Цветущий сад – только пожелание, намерение, мечта, возможно несбыточная, но никому не упрекнуть в нарушении обещания осень, вручающую дары.
         Деревенская печь – союз глины и огня – напоминает самого человека, несоединимое сочетание плоти и духа. Но есть у нас печка младшая, иного рода, совмещающая стихии огня и металла. Это – передовой отряд, именно она первой кидается в бой с холодом и сыростью и сметает недруга за четверть часа, пока собирается с силами печь большая, хотя меньшая и выдыхается первой.
         Железную печку изготовили по проекту моего товарища в одном из цехов турбинного завода и вывезли заводской же машиной скрытно через проходную – так состоялась единственная в моей жизни детективная история. Помню кузов грузовика, где помимо буржуйки незаконно покидали заводские корпуса трубы, лестница, какие-то железные короба и плиты. Хмурые заводские мужики выгрузили нас по нужному адресу и покатили дальше, оставив меня возле печки, словно ялик на якоре линкора – ни сдвинуть её, ни уйти от неё я не могла. Потом приехали мужики мои, домашние, подхватили, установили… А товарищ тот жив-здоров по сию пору, поёт песни и читает стихи, но имя этого небезызвестного многим достойного человека я не назову. Тайну хранить надо свято, иначе разрушится детектив.
Третий очаг в нашем хозяйстве – мангал. Продолговатый, на длинных ножках, да ещё с подставкой, которая крепится к торцу, будто голова к туловищу; силуэтом и величиной он смахивает на телёнка или козлика. Стальное копытце – почти как у Бажова! Так и мнится, что вот-вот взбрыкнёт наш мангал, сорвётся с места и убежит от нас, мелко перебирая тонкими ногами, рассыпая красные искры и дымя.
В сумерках дымы различимы лучше всего.
Не отходя от дома, мы узнаём, у кого сегодня топится печь, у кого – баня, кто готовит шашлык, а кто сдуру жжёт резину или подобную гадость, пачкая горизонт чёрным. Со стороны соседнего села тянется над полем и достигает нас зыбкий луч едкого и сладковатого дыма, передаёт нам привет и сообщает: там начали жечь ботву. Кто-нибудь далёкий тоже видит сигнал и от нашего мангала, и от соседских костров – деревни возвещают о своих событиях молчаливыми речами дымов. Однако если хочется подробностей, за ними придётся отправиться самому. Дыму не хватит словаря, чтобы поведать миру, что сегодня мы запекаем рыбу в фольге. Не понадобится никакая итальянская или испанская кулинария, настолько вкусным получается обыкновенный минтай, если набить его эстрагоном, густо обложить луком и всей зеленью, какая только растёт у вас на огороде, завернуть в фольгу и подержать над углями минут двадцать. А когда имеется вдобавок белое сухое вино…
За время ужина угли не успевают погаснуть, и мы воскрешаем пламя.
Истинное блаженство – сидеть вечером возле огня. Я мысленно разбираю свои чувства, пытаясь объяснить самой себе, почему же они составляются в блаженство? Приятно быть хозяином на собственной земле, приятно отдыхать после неутомительного дня в твёрдом убеждении, что у твоих близких всё в порядке. Приятен сам вечер, сквозь тёплую темень которого уже проступили мелкие звёзды Млечного Пути, а летучие мыши, как мягкие фломастеры проводят поверх них стремительные штрихи. Но главное, тот самый клей, что соединяет эти приятности в единое целое, мне никак не удаётся определить… Ощущение самого бытия? И сложно, и просто, и высоко, и обыденно…   
Что касается обыденного, то совок нашёлся в гараже. Завтра, когда зола в мангале остынет, я соберу её и посыплю перцы и капусту – назло гусеницам, чтоб неповадно было.

        Из ненайденного до сих пор более всего сокрушаюсь я по кухонной прихватке.
        Жил да был у нас на кухне испытанный, заслуженный, засаленный и крайне необходимый комплект для заваривания чая: колпак на чайник в виде курицы-наседки и круглая подставка, она же прихватка. Сатиновый, в мелкий ромбик, с красной окантовкой, стёганый на вате – из разряда тех вещей, которые ни у кого рука не поднимется выкинуть, настолько неполноценным стал бы без них обиход. Но тем, без чего нельзя обойтись, и  пользуются нещадно! Чай заваривается несколько раз на дню: со смородиновым листом, с мятой, со зверобоем, вперемешку зелёный и чёрный, ибо какой ещё повод легче всего изобрести, чтобы оторваться от насущных трудов?
         Чай заваривают все, кому не лень. Этим летом и еду готовят все, кому не лень, кому охота, без очерёдности, без договорённости.
        – Пойду-ка я макароны поставлю.
        – Позови, когда будет готово!   
        Я нажарю котлет, другой сварит суп, третий настрижёт салат…
Кашеварные хлопоты надоедают всем. Надоедливы и утомительны любые бытовые заботы, когда их не с кем разделить, и ответственность за них бессрочно несёт кто-то один. Негласно мы опустили взаимные требования и претензии друг к другу, и теперь каждый делает то, к чему вдруг призовёт его повседневность. Возникает неразбериха, но вменить себе в обязанность борьбу с разбухающим во все стороны тестом быта желающих уже нет.
        В беспорядочности и произволе прихватка и потерялась. Чистота не у тех, кто убирает, а у тех, кто не мусорит. Если каждую вещь тут же возвращать на место, ничего не пропадёт. Но некоторые почему-то бросают предмет там, где только что исчезла в нём надобность: пошёл пить чай на балкон, там же кружку и оставил. А после: «Кто взял мою любимую кружку?» Кто брал мою ложку? Кто ел из моей чашки? Ах ты, Медведь, не переводи стрелки на Машу…
        Интересно, где же моя любимая прихватка? Как же мы всё-таки привыкаем к вещам…
        А что есть привычка? Род инерции? Боязнь перемен? Леность? Я думаю, попытка обустроиться и закрепиться в вечно ускользающей, изменчивой, переливчатой жизни. Каждый плетёт паутинную сеть из привычек, растягивая её меж обстоятельств и правил, в надежде поймать если уж не счастье, то удовлетворённость. Иным везёт. Но лишь очень-очень немногие ухитряются сберечь свои привычки неповреждёнными до конца. Сколько раз мы их восстанавливаем, сколькими обзаводимся вновь…  Так позвольте мне хотя бы уж в малом, на уровне кружек-ложек-прихваток как можно дольше сохранять незыблемым мой обыденный мир!

        Пропадают вещи не только мелкие, но и крупные.
        – У вас тут один хлям! – оценили наше имущество гастарбайтеры-строители, когда мы возводили пристройку к дому.
        С прошлого года затерялся в залежах этого «хляма» большой брезентовый полог, и поиски пока безуспешны. А полог по-настоящему уникален. Отец придумал его для защиты входной веранды зимой, когда мы живём в городе и редко приезжаем, чтобы расчистить двор от снега.
         Нет ничего печальнее оставленного на зиму жилья! Всё спрятано или зачехлено, отключён уличный фонарь, а окна забыли, как славно они умеют разукрашивать ночь домашним светом. И всюду – снег. Он хозяйничает, заводит в наше отсутствие свои порядки, развлекается: нахлобучивает на печные трубы шапки, качается на ветвях старых яблонь, гнёт цинковые карнизы и водоотводы, ваяет на месте кустарников абстрактные скульптуры, катается с крыши и заваливает двери сугробами. Путаные цепочки птичьих следов выглядят так же фантастично, как отпечатки колёс на лунном грунте и только подчёркивают необитаемость снежных земель. Но у нас есть средство приструнить снег, мы знаем, что он не выносит. Это – тропинки.
         Широкие фанерные и пластиковые лопаты припасены заранее. Кажется, что полная снега лопата будет неподъёмна, но это обманчивое впечатление; как приятно поддевать высокий снежный пласт и чувствовать себя атлетом, за раз отбрасывая в сторону такой объём! Вскоре схема наших привычных, отработанных с годами маршрутов по усадьбе явственно прорисовывается на белой целине: вот подход к воротам, вот к подвалу, а вот – и к дому.
         Входная веранда – наше излюбленное место, здесь мы проводим больше всего времени. Крыша у неё из прозрачных поликарбонатных листов, две стены набраны из балконных рам, пол выложен плиткой, над столом – разноцветные светильники и всякие местные трофеи: засушенные цветы, замысловатые камни, пёстрые перья птиц. На веранде у нас полка с книгами, скамья, кресла, светло настолько, что можно читать вплоть до самой ночи. Но зимой даже днём на веранде сумрачно – вход от самого верха наглухо закрыт пологом. Отец всё продумал так, чтобы нашему пологу нипочём были любые ветра, чтобы ни вьюги, ни метели не проникали за его пределы. По краям полог прошит люверсами и крепится на крючках, ввинченных в столбы веранды, низ мы подворачиваем и прижимаем изнутри веранды к кафельному полу чурбаками. Какая метель способна прорваться через этот барьер?
         Итак, дорожка к дому проторена, полог до середины снят с крючков и откинут: до чего же странно ступить на чистую сухую плитку, увидеть лёгкую обувь у порога, на полке – раскрытый недочитанный журнал, а на столе – кисти и карандаши, забытые с того самого дня, когда мы рисовали натюрморт с пижмой! Занесло бы снегом – отсекло бы и память, а так получилось, будто лето на что-то обиделось, поджало губы и отвернулось, но ненадолго, понарошку, и вскоре всё опять станет хорошо. Только чуть-чуть подождать… 
         Где же наш полог?
         Он очень нам нужен! Как мы оставим дом без него, покинем беззащитным перед зимой? Ведь нас самих не будет рядом, чтобы вместе обороняться от снежного ветра!
         Брезентовый полог большой и тяжёлый, чтобы его сложить, нужны двое, – не может такой непростой предмет пропасть так запросто! Мы заглянули во все шкафы и кладовки, где хранятся хоть сколь-нибудь похожие вещи: ковровые дорожки и половики, мешки, плёнки для теплиц… Бесполезно. Потеряли.
         Случается, что-то теряешь, случается, жизнь утешает тебя и восполняет утрату, а то и преподносит сюрпризы, случается, ты сам что-нибудь отдаёшь с радостью и не думаешь о замене – идёт непрестанный взаимообмен с миром. Самые счастливые из нас не боятся тратить больше, чем получают – в восторге перед жизнью они кажутся себе неисчерпаемыми. Но человек – не вечная Вселенная Циолковского, человек – вселенная временная. Не то беда для человека, если ему нечего больше получить, а то беда, если нечего отдать. Время выбирает нас как золото из кварцевой жилы, и если золото закончилось, то что же остаётся? Прощаться… Но напоследок хотелось бы выяснить, что же это всевластное, неуловимое и неумолимое Время делает со всем своим золотым запасом?


Рецензии
Аплодирую вместе с Гансом Христианом! :-)))

Вячеслав Ботук   28.08.2020 13:39     Заявить о нарушении
Э... От тов. Андерсена не ожидала.

Маргарита Бендрышева   28.08.2020 20:07   Заявить о нарушении
Ну, почему-то о нём вспомнилось.

Вячеслав Ботук   28.08.2020 20:26   Заявить о нарушении