Импровизации Норвежского Кота 2020-

это просто как небо

родина. говяжий череп
в вересковом поле.
родина.
на ощупь - мокрые рисовые зерна
под струей холодной воды -
и я погружаю руки в кастрюлю,
промываю память:
белое, голубое, глупое.
родина.
завшивленная больная кошка Рита,
и когда обмазываю ее керосином - до горла -
все паразиты, все вши государства и
идеологии
убегают на голову, мохнатые уши, морду и лоб.
в наглую перебегают
покорные, зеленые глаза.
но - родина это только мое,
только для меня.

каждый живет и любит свою родину
маленькую, как кошка.
жестянка с вкладышами от жвачек,
старинными монетами.
за свою родину не нужно умирать или убивать врага,
ибо ты в ней и так растворяешься -
в родном крае,
точно жменя дорогого стирального порошка
в Ниагарском водопаде.
лети. исчезай.
ледяная чистота времени
со вкусом людей и чудес, которые любил.
родина это твои странные мысли.
еще раз отведать спелой шелковицы
с громадного дерева возле цыган.
побродить босиком по мельчайшей пыли сиреневой,
нагретой солнцем.
встретить золотистую девочку Яну.
родина это не парад военных монстров,
саранча цвета хаки.
не салютная пальба в честь идей,
не холодный змеиный взгляд
сбольшебуквенной Родины-Матери-Терминаторши:
пожирает своих сыновей и дочерей,
щелкает, как черные семечки,
миллионы жизней.
нет.


комод, там спрятана прядь младенческих волос дочери
и лимонная рубашечка, в которой я
родился.
родина это родинки, магические места,
где прошло
мое детство
и юность. где я отразился статуями и скорлупой,
где отравился Мадейрой и мечтой.
родина это радуга прошедшего,
она манит. так магнит притягивает
привидения из мельчайшей металлической стружки.
это зубчатый танец ностальгии,
грациозных, печальных носорогов.
металлические зыбкие узоры танцующие.
родина - розовая кость поломана,
но не хочет срастаться
с протезами государства и партий,
с позолоченными спицами прохиндеев
и негодяев.

моя родина это женщина в леопардовом платье
клеит пластырь на палец ноги.
гуляли в бетонных джунглях. моя родина
это полоска ее обнаженного живота.
это ранец моей дочери.
это карамельный аромат
кофейного вечера и вплетающий пьянящий запах шашлыков.
моя родина это радостная сорока -
точно выиграла джекпот -
с зеленым пакетиком крысиного яда спешит, шагает
ранним утром
по крыше сарая.
моя родина это мои слова.
и весь мир, который хочет уместиться в стихах,
как кентавр - хочет обладать женщиной и жрать овес.
вселенная, ссыпаемая в мешочек созвездиями -
моя родина.
все, что я могу полюбить.
все, что может причинить мне радость и боль.

и это грозный лес на берегу озера
точно темно-зеленый дракон присел для прыжка. вот-вот.
родина это тот, кто нас заберет. перенесет нас
через болота и пропасти тьмы и горения, исчезания.
родина родина родина, все мои глупости и разочарования,
переборы гитары в павильоне детского сада,
футбольные баталии с древне-детским матом,
жемчужные пижамы утреней дымки,
шелковистая влажность женщины любимой,
устрицы во рту поцелуя. родина это тьма,
где согреваешься памятью, как коньяком.

речка наша - родина. речки, где мы купались и тонули.
наша родина это пуля которая дура и облетала нас,
это манящая вонь коровьего навоза,
это звяк колокольчиков и закат во все небеса:
розовый рояль на
крыше черного лимузина со вспученным лаком.
родина это мертвая птичка в пруду в ореоле линялых перьев.
родина это липкая кожа любимой.
и визжат поросята дней, убегая
от безликих и волчьих бандитов с ножами.
и родина мать, нет, но мама, любовница или сестра,
и я ошеломленно
перекатываю во рту - родина. как молочный зуб,
но не нахожу ему место.
грациозное разочарование. пустота.
с надеждой на возвращение.
моя родина - это  женщина в спальне.
это небо надо мной
и письменный стол внутри
(настольной лампы золотистый страус),
родина -
это ты...

***
благоухание дикой смородины -
запах черных, блестящих кобр во время спаривания,
и каменная ограда, где ангелы кучерявые из камни,
и пухлые ручки их разрослись в каменные же лабиринты,
и растворенное окно - откровение аквариума -
смелей загляни в меня, глупая зеленая рыбка.
и ветка легко касается стекла,
как зверь лапой, коготком -
и там плывет пыльно-перламутровое отражение сада,
и у сада зарождается сознание,
роза под наркозом, солнечная искра,
зыбкий эмбрион озарения
среди граблей и ведер - неужели
это я? и ветка легонько бьет коготком
по стеклу,
как по капсюлю и багряным вибрирующим шатром
оседает
беззвучный взрыв сада.
поднимает в памяти сто тон поющего пепла,
крошечные паразиты Паваротти,
лирические клещи.
что остается?
черные обгоревшие костыли
реальности - а только что я летал...

импровизация без пальцев
               
               
               
                Даше


я просыпаюсь с тобой,
просыпаюсь в тебе и уже это не я, но и это уже не ты,
это сплав миров. о, давай без пафоса! давай.
багровое бра над тобой - запылившийся красный жук,
пластиковый нимб на шнурке, на поводке под током.
я под твоими веками ворочаюсь,
как каштан в скорлупе, выходи,
выходи вон. позволяем познать друг друга - ласки людоедов влюбленных.
а ну его, пошли во двор, где цветущий абрикос и ты
девушка в одних трусиках и резиновых сапогах,
ты полуголая танцуешь во дворе, вокруг тебя чернобуркой крутится
хитрая собака Тумас, это танец проснувшихся.
это наша весна и глупые, дурацкие слова -
вовремя подкрашенные корни волос,
чтобы остановить пожар седины, энтропии.
бриллиантовый писк синиц.

ты просыпаешься во мне, и линия твоих губ расплывается,
как сигарета в ведре с водой.
ты плачешь от счастья не быть со мной во мне.
мы на нересте влюбленности откладываем икринки миров
на чепухе, случайных камнях, камышах.
так поезд просыпается на запасных путях,
так выныриваешь из черного мазутного сна без образов и сюжетов.

и радио - переливчатый идиот - вновь встречает нас
уютными кошмариками новостей и даун-песенками.
но луна еще пульсирует в моей голове;
луна как очередь за хлебом в блокадном городе.
другие строки всплывают - затонувшие брюхатые корабли,
покрытые илом. течет соленая вода и слизь из ноздрей,
утопленники смысла синеликие.
а мы радуемся друг другу,
радуемся как диктаторы - радию,
нас никто не поймет, кроме нас, это - территория влюбленных.
террариум для райских змей.
это наш первый класс, в который мы возвращаемся каждый год
хоть на пару дней, когда нестерпимо ощущаешь холод,
беспробудную скуку бытия.
пустая лимонадная бутылочка "без тебя".
но все это ложь.
я просыпаюсь в тебе для себя,
я запутался в этих черных прорубях.
дырявый, как сыр, прозрачно-синий лед
и черная тяжелая вода танцует танго, страшное танго "навсегда".
я просыпаюсь в тебе, пожираю как лягушонок
обесцвеченные личинки разлуки, боже... и снова работа.
и портфель из свиной кожи ехидно хрюкает,
жрет мои пальцы.

так продолжалось три месяца и три дня,
я просыпался в тебе для тебя,
в твоем голосе, в реке,
быстрой стремнине и слова неслись как бревна,
сплавляемые по черно-зеркальной тишине.
я растерян, расхристан.
и наши беседы о стихах и о нас в стихах.
из открытой двери ванной валит пар - романтичная глотка
кафельного дракона,
твои полосатые бедра от игры светотени жалюзи...
и я снова глупею, погружаюсь в тебя.
кухонный стол - пишущая машинка и вставлен чистый лист окна,
и на нем я пишу, вывожу на прогулку
привидения слов.
а бессонница противна как глоток теплого пива.
и я хочу уснуть в тебе, ты мой заграничный паспорт
для послесмертия с пропиской
в созвездии кентавра.
о, мы всегда исполнены смысла, огня, и вот
ангелы с огнетушителями
летят над нашей Австралией, леса, пылающие нашими снами, постой!
реальный мир сейчас не дотягивает до нас,
и туманная промозглая ночь - кость
с внутренним мозгом,
растрощена красным миганием светофора...

вкус ночи

пустой двор, пустая будка.
с неба плавно ниспадает тьма, как пепел
от сожженных фотопленок. пепел,
тщательно просеянный сквозь бинты.
желтая лунная рана,
и густая зримая тишина, как черная паста
для черных зубов. и над домом блимкает
слабый свет натриевых ламп -
будто слезает прибитый ноготь.
мир несоленый - приходится домысливать.
мысли застывают в голове - пенка на кипяченом молоке.
и я цепляю гвоздем сознания
этот навар - все, что осталось
после прожитого дня.
нет. реальность всегда хотела
меня.
чтобы я писал стихи. так иная мать
не хочет прекращать кормить сына грудью.
и это мерцающее молоко заразумности.
я погружаюсь в туманные грезы,
сосу лунную грудь
музы с запахом пыльных штор.
наполовину человек, наполовину никто.
маугли,
которого воспитали идеи, но не смогли отучить
от волчьей, потусторонней груди.

жизнь бабочек в отсеках между огнями

бросают ей в спину громким шепотом -
"бlядь. бlядь" -
точно бьют
мороженой рыбой по лицу.
но им, сукам старым, мымрам и гарпиям не понять.
этот сладкий дымный кайф, когда
есть только сегодня и немного завтра, а дальше туман.
обрыв. копошатся
синие крысы зависти,
подлости. но как им понять, мозолистым теткам и грымзам, когда
наряжается до блеска - новогоднее деревце плоти,
утопает в соблазне и мишуре. и ее всюду возят на джипах
по барам, клубам и дискотекам.
глаза сияют, сыплются маслянистые искры радости,
слабоумные ангелы тонут
в неоне.
и нейлон -
сексуальнейшая бритва - разрезает мужскую ладонь.
развлечения всю ночь, а к утру
чуть изношенная, как хрустальная туфелька,
похмелье. тягостно и грустно
это терпкая легкая боль одиночества. но дальше с годами - грубей.
тошнотворней. приторней.
эти дымные ночи. и она - бройлерная кура
плавится в бронзе, копоти, автозагаре, похоти.
корка сладострастия коричневая и пупырчатая,
ням-ням.

перепихоны под вино
и блеяние магнитол,
женатики и любовники, козлы и самородки. уроды
властные, жадные, самодовольные, боже.
сколько вас, сколько?
а эти вспышки жестокости и ревности - не встал или не с тем встала -
получай - синяк на груди как фиалка или кровь из носа.
да пошел ты, мудак.
а и то и зуб расколет, придурок.
померещится, что она его жена или бычком
прижжет шею, там за волосами, где родинка - маленький Будда.
но одна радость и пакость.
страсть без обещаний,
рыбы без плавников, сковородки чужих подушек
и она тонет в масле затылком в наволочке. стоп. стоп.
останься утром, хоть кофе попьем...
но бывали ночи - кусочки копченого лосося,
пальчики оближешь.
поверишь в мечту и любовь во хмелю. сладкие стрелы,
ласковое оперение, музыка, шум, ароматы и
болотные крабы веселья щиплют, гложут ее плоть до утра -
утопленницу сладострастия.
скажи - ты любишь меня. без знаков вопроса...

а как приятно сталкивать мужиков лбами -
бешеные КАМАЗы на радиоуправлении глаз. и намеков.
охмуряет, ах. утоляет похоть. тает кость снеговика,
а к утру весна и слякоть. и тушь размазана, бlядь.
новые руки, новые бедра, новые татуировки,
одинаково колючая щетина.
виски, вино, минуты пропитанные водкой быстрой любви,
липкие, наглые слова, слова, слова - голодная нужда
в скороспелой нежности.
и ласка как ласка в курятнике ее волос, ее грудей.
иногда она верила, верила в мужскую ложь,
всем глупым сердцем - водопадик в горах -
всем лицом, дыханием, бельем. но к утру
она вся вытекала в дыру
внутри ванны.
но сколько сердец надкусила, мочилась в мозги, да, одна ночь,
две, три. ну и что?

это жизнь бабочек в отсеках между огнями и тьмой
зеленовато-желтой октября.
и она вкладывает свою душонку - латунную, цилиндрическую -
в первый попавшийся пистолет.
холостой патрон с сердечком, но вдруг убьет?
пробьет.
а впереди старение, одна мука и скука
и розовая тертая пустота.
загаженный мечтами потолок. сон жизни без сна.
нет, ей просто не повезло, не охмурила, не влюбила.
бlядь прошла сквозь судьбу как нож сквозь масло.
ни одного стоящего мужика навсегда
не срезала, не охмурила.
не залетела, бесплодная. почти спилась.
но - новый подъезд.
борцовские тетки, супермаркет, церковь.
куда ей, куда?



парфюмер

06:30.
слепая девушка
шагает босиком по асфальту, держит туфли
на высоких каблуках в руках.
и сама девушка прозрачная,
прозрачная, как вирусная программка
внутри Касперского, и нет желания,
нет возможности ее удалить.
и раскрытые окна благоухают жизнями.
и этот серый свет, стружки мягкие:
кто-то точит карандаши минут;
тихо и ласково трепещет ветер,
будто крыло бабочки на стыке паутины.
утром мир так ясен и прозрачен, понятен
и девственно мудр, как голодный пес
перед пустой вылизанной миской.
а потом точно огражден от нас -
сеткой от мух.

и вот - изоляция.
тонны свободы
и времени рухнули на нас,
как чистые воды на полудохлых рыб,
и мы не знаем, как двигаться, дергаться;
что делать?
вспоминаем, что мы люди,
что мы живые, что любим и боимся,
чувствуем ценность,
будто канделябры, очищенные от жира скотобойни:
это бронза, черт побери, а это костер.
это коронавирус, а вот и сама смерть -
осторожна, чутка,
как слепая девушка в бутике парфюмерном:
на ощупь выбирает флаконы, нюхает. нет, не он.
и роняет на пол, и идет по осколкам,
благоухающим ароматами.
а вот тех открою, а тех нет, нет. и падают на кафель
жизни: дзыньк. дзыньк.
и ты замираешь - бутылочка с запахом жизни,
обнявшись с бутылочками, которые любишь.
зажимаешь ноздри, не дышишь.
проходи мимо, самка парфюмера, проходи...


техосмотр

сон - как колокол, который парит над тобой.
он защищает тебя от кислотного дождя
реальности.
все мы вышли из снов, будто твари сухопутные - из воды.
но каждый вечер возвращаемся - точно детали в хром,
электролит, где нас заново покрывают сюрреальностью,
защитой от воздействий внешнего мира.
сон мой - мой скафандр с бабочкой и ягненком, и Бог
приходит в чем мать родила, не боясь быть узнанным.
подкручивает подшипники. меняет масло в флейте.
бьет по сердцу, точно по чуть спущенному колесу.
подкачать бы. эх, не подкачал бы.
техосмотр
завершен.
так выковыривают пулю из книги:
пробита выстрелом, и пуля впитала слова,
что прожгла,
ничего не поняла.

но я все понял. осознал. поймал.
ужаленный оранжевым скорпионом
бессонницы
в подбородок, слушаю ее дыхание -
оно становится глубже и медленней,
так приятно поднимать ведро из колодца: ноготь железный.
так приятно смотреть на медуз за окном,
бархатные медузы снегопада,
бронзовые щупальца фонаря-омара.
крючок с наживкой - это я - остаюсь снаружи. хитрый червяк.
вором крадусь к компьютеру, и вот
синие медузы плывут по моему лицу, как за стеклом аквариума.
и я пишу о ее дыхании,
и слышу скрип - это корабельный лес
спящих людей,
роща бамбуковых удочек, заброшенных в Млечный Путь...
но я рыбак.
временный хозяин всех спящих лесок-сознаний...
хитрая рыба, хитрый карась...


память Вселенной

                Даше


божья коровка ползет по лезвию.
кухонный нож в саду,
куски кровяной колбасы на блюде,
и кувшин с вином.
прозрачный и гулкий детеныш колодца - этот вечер
и на цепях
опускается ведро
солнечной тишины.
в нем сидит одноухий кот барсик
с зеленым ленивым глазоядом.
это летняя сказочность - айсберг из сливочного масла
на черной сковороде.
океан теплой ночи.
мы втроем воображаем себя важными людьми
на этой планете. семья.
Слоненок, Офицер и Дама
на пустой шахматной доске,  но почему же она пуста?
клубника, три ложки сахара.
мозги роз, благоухающие навыворот
так сладко и радиола  пускает цепочкой
мыльные звуковые пузыри.
так красиво лопаются мелодии
об ее колени и уши. связала волосы в конский хвост.
милое, рысье и грудь - школьные глобусы
родной планеты, которые знаешь наизусть.
как сам Господь Бог - Землю.
и вытягивается тень создателя во мне,
что-то еще
несуществующее просыпается внутри -
инопланетный гризли.
и меня тянет к ней, в ее глаза
закольцованные рельсы, два поезда
несутся друг другу навстречу
и фурх
врезаются в водопад своих отражений.
это время не так уж и безопасно.
кто-то оставил мины и капканы для  таких существ как мы,
для влюбленных и разумных,
порядочных и хитрых.
для поводырей нашей судьбы.
лисьи слепцы.

и закат
уже расплавляет
пространство -
раскаленная монета погружается в голубое сало.
а вдохновение колупается нежно
в моих мыслях как рука возлюбленной обезьяны -
выискивает паразитов, радуется,  и я чувствую, чувствую
у нас есть душа - одна на троих.
и я к ней прилип как улитка к стенкам аквариума,
и мы так же важны как монета серебряная с революционером -
очищаю  воды отравленного времени.
я печень Господняя,  а она мой желчный пузырь.
влюбленная желтая пичужка
с золотым камнем в клюве.
я люблю ее, дуру.
и она хитро улыбается. понимает  меня.
из потолка
неба
льется блюз  -
невидимка сел играть за рояль
и мы слышим, мы видим как прогибаются клавишами
листья вишни,
но мы не верим, смеемся и Господь среди нас,
сквозь нас  пьет грибной квас сквозь марлю,
вдыхает запах ее футболки, нагретой на солнце.
о мое солнце,  и никто никогда не умрет,
ибо  в последний страшный момент нас  заменят
на смертельно обиженную, смирившуюся плоть.
я верю, что будет фокус, будет ветер,
пройдет между нами, собирая наши слова, наше молчание,
так дети срывают ягоды черешни, встав на цыпочки
потянув ветку за гриву
и это истина, лето, колбаса.
и божья коровка на лезвии ножа.

мы на лезвии эпохи, планеты, войны.
смотри не прямо, не вглубь, но чуть в сторону.
ребенок куняет, уже хочет спать,
акварельные глаза, свежие рисунки в альбоме,
эта благодать, фокусник ножницами
срезает все поводки с нашей души и вот она  -
стаи птиц, дети с палками и кошками,
перемешались, слились,  и я знаю, что все мы
важные гости на этой планете.
главные герои романа человечества,
и даже если не так.
не бывает второстепенных героев, судеб, кошмаров.
каждый винтик каждый жук каждый нож
каждый человек каждая кровь каждая
мелодия каждый сверчок каждый волк
и бочок  все подобрано, запечатленено не просто так.
и пустота жадно впитывает нас-
молоко жизни зеленое, пьяное,  горькое, глупое.
и в тоже время самое вкусное молоко
памяти вселенной...


поэма о бессмертии и детях

почему никогда не знаешь
в кого превратится твой ребенок, сын или дочь,
когда вырастет, когда врастет в человека.
от кого это зависит?
наглые стеклодувы
будущности.
лотерейные ершистые твари
судьбы.
а какие последствия принесут
твои поступки - эти
злопорядочные волхвы.

серебряные гильзы птичьих голосов,
саженцы кленов,
свежевыкрашенные понизу известью -
точно молодые гейши со ступнями, перемотанными бинтами.
но все равно, все равно через годы
из детей
вырастут привольные своенравные деревья,
с драконьими перепончатыми лапами.
непохожие на замыслы творцов, матерей и отцов.
и слонами ревут автомобили
возле асфальтового водопоя,
водосдыха,
любимая, давай на озеро махнем,
думаешь Господь Бог знает к чему приведут
мириады его сюжетов, тропинок,
горных дорог?

срываешься, почти срываюсь.
нет, держусь.
проверяю уроки у сына - морщится (математика)
ремонтирую крыльцо - тяп ляп - раствор,
обрезаю сухие ветки яблони - садовыми ножами
с длинными рукоятями, точно ручной птеродактиль,
а вечером иногда,
если вывернусь из смирительных, теплых лапок
семьи,
редактирую стихи.
поднимаю из танцующего пепла черновиков -
не оседающего, гудящего пепла - колосса стихотворения.
ну точно до коленей глиняных являю чудо,
но что же я делаю искренне, от души?
и главное, что принесет самые вкусные,
самые неожиданные плоды.
кто выживет, кто явит чудо,
бегущего жирафенка
сквозь рощу разочарований?

младенец, лев, рак и щука разрывают меня
крючками,
я как резиновый гений и может вся моя гениальность -
силикон, выдумка.как же отзовется мое слово,
мое действие?
как узнать, как знать под каким сором
и битым кирпичом спрятан клад.
это хищная, нудная, гениальная сказка, но
слепой рыбак ловит рыб и не знает, какая
из пойманных рыб золотая,
ибо он еще глуховат и не слышит тихий голос
"не ешь меня, я исполню..."
слепой рыбак просто нюхает, лапает, чешет ножом
против чешуи.
зовет жену, но разве жена знает, разве
ей стоит доверять?
а море смеется, а море потеет звездами над.
море выпьет без остатка тебя - ты заходишь в жизнь -
в ночное теплое море с аквариумом на руках,
а в нем твои рыбки, детские оранжевые носки.
шаг, еще шаг, еще год и вот волна,
море выпивает твоих рыбок, как микстуру
от звездной боли. выпивает тебя.
ведь ты сам человек-аквариум.

это следы
сторукого стоногого пляшущего человечка,
размытого, растянутого в пространстве.
ты сороконожка самого себя
и тебя грациозно склевывают громадные вороны
прошедшего.
черные и блестящие как пистолеты в масле.
все смешалось в доме
который построил Господь,
твой сын не мессия, но ты подсаживаешь его на плечах -
недостроенный этаж
опрокинутого небоскреба человечества -
корни судеб клубятся над бездной, полной звезд и смрада.
электрических упырей.
о эти грустные мысли
бессмыслия с картофельными лицами
и белыми отростками на щеках.
истина как павлин в мешке
и его бьют палками злые мальчишки.

твоя судьба -
комфортное умирание, но есть ли смысл за пределами нас?
долетают ли брызги смысла и семена
наших деяний?
ты просишь жизнь дай
мне прожить тебя
еще раз
но за что?

но что ты сможешь изменить?
поступай по совести, скажет мудрец, но что делать
если изломы жизни бессовестны
а яблоки несправедливы и вкусны?
что же делать? приходится выбирать, даже когда нет выбора.
это привычка жить не думая, думать не живя
и я черпаю силы для завтрашнего дня
во взгляде туманно-добром коровьем -
почему я так тебя люблю - жены,
в повадках сына-олененка, в виноградной лозе,
что оплела уже провода, в собаке которая без цепи,
и дом к которому цепью привязан я.
это искусство быть счастливыми вне счастья
и зеленый каштан громадный шахматный конь,
отраженный в лабиринте зеленых сквозных зеркал,
звонок будильника.какие памперсы выбрать.
что взять, купить домой.мы жуки тянем мир за собой,
отлынивающие сизифы за которыми под гору
медленно катятся как бы шагая громадные камни дней.
хотят нас раздавить.
главное идти, не оглядываться, верить ей.

нащупываешь точные слова, как выключатель
в черной душной комнате мира,
но дверь будущего вся в дверных звонках, как в сосках.
десятки - и каждый звонок
откроет отдельную дверь, и на каждое слово
сказанное откроется новый сын и жена.
это мини-мини-радиоактивное ежедневная мутация нас
мы обливаемся смыслом, как потом,
плавимся, как свечи в костре.
и нерешительность - двоюродная сестра смерти
в сиреневых бородавках,
и решительность - безрукий боксер
дерущийся головой, культями.
и ты не сжигаешь за собой корабли, а вдруг?

золотистое тявканье утреннего солнца.пора
на работу, на галеры обязанностей и эта воля и любовь
ожерелье из крошек железобетона для колибри .
но все получается
и катится шар и лысые, как дыни, циклопы
саженцы детей рассаживают, растыкивают по огородам,
поливают грядки витаминизированным соком,
придавливают сверху айфоном,
скоро поспеет новый мир, скоро и мы, потрепанные недодьяволы
и полубоги, станем бессмысленны
и бесполезны... но я верю, ибо абсурдно, ибо июнь
и мы семейной многоручкой собираемся на озеро, трамбуем еду,
ма, где мои плавки возьми и ракетки для бадминтона...
голуби мира голуби
будущего только не бей сильно волан
застревают они эти птицы из ажурного пластика клювом
в прутьях в лесках в словах
любимый тише тише ты сегодня нервный
опять полночи ночи убил на стихи
а танцующий пепел,на глиняные колени...
 

Гудини
Дмитрий Близнюк
троллейбус с грацией молодого кита
вывернул из-за поворота, а внутри
сквозь мутные стеклянные стенки желудка -
люди, проглоченные эпохой,
растворяются
в комфортных условиях,
в кислоте времени.
и тихо звенит золотистый куб вечерения.
сытая краснопузая комариха трамвая спускается с горы,
и сырое сизое небо парит
над обрубленными домами - мокрая шуба;
и вот это движение плавное -
троллейбусное откровение улицы, вечера
и незнакомого женского лица: кто ты? кто я?
кто-то неустанно, неумолчно, показывает нам тихие фокусы.
застенчивый, ошарашенный Гудини бытия
выстукивает азбукой Морзе неоновых бликов:
«спаси!»
или, ладно, не спасай, просто смотри,
заметь меня, разумный сукин сын или дочь.
не теряет надежды, что кто-то из обезьян разглядит,
различит в кровавой потной сутолоке,
солнечной скуке бытия, стуке дятла
нагловатое настойчивое «я существую без тебя»...
и на мое место придет другой, новый гений.
и он заметит троллейбусного кита
и сонного небритого Иова,
обнявшего желтый поручень.
и от мурашек дежавю по сознанию
пойдет зеркальная, колючая дрожь -
и захочется закричать, но поздно, поздно.
у меня же нет рта, нет головы.
и троллейбус, ухая пыльными жабрами,
заглатывает крючок остановки...

я должен сейчас глубоко и крепко задержать взгляд,
как дыхание
незримого божества,
как вату на сгибе локтя.
задрать момент высоко - будто разбитый нос,
и глотать бешеную кровь ветра: смотри смотри смотри!
я видел жизнь.
я заметил. эта жизнь никогда не повторится, никогда.
магические мятные костяшки.
и это - длинный глоток вечерней истины
со вкусом черной смородины, леденцов электричества,
его хватит надолго, на длинные годы,
погружаясь камнем - но статуя дышит! - на самое дно
янтарного моря
времени, времени, ври...

Лита

мы - продолжатели рода
человеческого.
но у нас  нет и никогда не будет детей.
мы с тобой в спальне
нежимся как буйволы в закисшем пруде,
неторопливо жуем линии слов,
мясистые лилии молчания.
поглощаем лотосы поцелуев,
о плодородие..
жизни виноградники - не счесть всех ягод,
всех не съесть, все гроздья не вырезать.
пандемию разума не остановить.
и млечный путь по ночам грозно,  но бессильно глядит
на город ночной в электрической мишуре,
как удаленный Касперский.
но у нас никогда не будет детей.
детей - никогда - не - будет - мы
трутни. замыкатели рода. тупики.

морское побережье сквозит в твоих скулах,
и на берег выползают чешуйчатые, бронированные  слова.
амфибии, черепахи, рыбы на руках и ногах.
кто же мы - монеты, втиснутые в зазор
между холстом и рамой?
зачем? зачем?
ты - бред моего замысла,
переливаешься, как радий,
как муравейник, посыпанный битым стеклом.
твои глаза вечером сияют печально -
пруд, полный утиного помета,
а уток перестреляли маньяки  новостей,
работа, готовка, сериалы;
это дохлый крик о любви.
человечество растет без нас, вне нас.
мы выбраковка, покалеченный класс.

и ты маленькими глотками
отламываешь шоколадку тишины
от воздуха  ночного, изюм автомобильных звуков,
ты надолго погрузилась в молчание -
в ванну с соленой розовой водой
с грозой в черных влажных волосах.
наши цепочки рождений и инкарнаций
порваны.
человечество, как река Ганг, полна нечистот,
полусожженных костей, гнилой соломы,
разложившейся дохлятины, но почему
ты чувствуешь  трепет и счастье, когда
окунаешься в священнодействие?
жизнь о жизнь о жизнь дающаяся однажды и навсегда,
как третий глаз слепому.
но ведь мы еще часть человечества? или все?

бесшумно звенят
восходов оранжевые слоны
с круглыми арочными бивнями из бетона.
в ночной час
Бог спускается за людьми как за сигаретами в киоск,
и эта ночь нереальна  - строительный ковш,
и в ковше спит русалка в дождевой воде,
а мысль уже подросла, уже высокая трава,
поспела наша жизнь для сенокоса.
давай же, давай заведем кошку.
назовем ее Sterilitas, по домашнему - Лита.
стертые жизнью...
нахер стертые жизни...



долбоящер

зимние дни как водянистый пломбир,
в который забыли добавить сахар.
и я не знаю,
зачем дается детство?
зачем нам этот кролик в оранжевом цилиндре
и волшебная палочка, обмотанная синей изолентой? -
между воздушным зигзагоообразым падением
с балкона маминого живота
в звериную взрослость, в пропасть мозолей
и болезней.  в оскорбительность и жуть
смерти.
зачем
дают нам отведать манну небесную,
чтобы потом голодный разум пожирал себя?
детство, храм озарений,
мятные мелки впечатлений. детство
уходит
и уносит твои глаза
зажав их в руке будто каштаны
или старинные монеты,
или длинные фиолетовые вечера
с бадминтоном, кострами,
печеной картошкой;
лето  - круглое цунами рая -
зелено-голубая застывшая волна
и она начинает тревожить, вибрировать в августе.
и первое сентября ждет тебя
нервный палач  в пиджаке.
мумия детства.
лицо гнома
нарисовали гуашью на боевом снаряде.
душа еще не оскоплена, не отравлена,
не острижена.
волосы живут после того, как срезаны,
так и люди, лишившись детства - еще дышат, живут,
и душа растет,
золотая рыбка дохнет в мыльном растворе.
выдыхает.
это грачи роняют
крики на влажный после дождя асфальт,
как пустые кошельки - печально и весомо.
я чувствую детство внутри.
та сила, которая заставляет расти и верить
в сказки бессмертия, дружбы и любви.
это ли не химеры детства? голуби,
отпущенные из тонущего ковчега:
летите, дурни, летите.
нам, монстрам, в мире монстров необходим
глупый оптимизм,
наваристая дурь золотистого волшебства,
чтобы пропитать ей минуты всей жизни
до самых корней.
вытравить паразитов.
в детстве Бог еще не покидает полностью тебя,
ему интересно играться, наблюдать.
ребенок жив всегда.
как сказочный пастушок в торфянике -
лежит под слоями закисших зеркал,
и улыбается в болотном сне
разума.
привет, привет
долбоящер взрослости...








***
ночью мир отдыхает
от человека,
как звери
в вольерах Колизея.
и песок наверху вспоминает море,
что-то свое - романтичное,
сокровенное.
но не вкус мочи, крови, экскрементов и пота;
ночь это чистая совесть зверя.
временное взаимопонимание
двух враждующих миров,
сиамские воины спят обнявшись
с врагом. так спят любовники...
лунной ночью
единорог звездный
приходит в наш сад,
лакомится падалицей. и я смотрю завороженный
с порога,
как он аккуратно зубами
поднимает примятый плод,
осторожно, чтобы не зацепить
сверкающим - битое стекло с солью - рогом
влажную землю.
и прелые листья под копытами
шуршат
как шипучка аспирина.


01.06.2020

зимние дни как водянистый пломбир,
в который забыли добавить сахар.
и я не знаю,
зачем дается детство?
зачем нам этот кролик в оранжевом цилиндре
и волшебная палочка, обмотанная синей изолентой? -
между воздушным зигзагоообразым падением
с балкона маминого живота
в звериную взрослость, в пропасть мозолей
и болезней.  в оскорбительность и жуть
смерти.
зачем
дают нам отведать манну небесную,
чтобы потом голодный разум пожирал себя?
детство, храм озарений,
мятные мелки впечатлений. детство
уходит
и уносит твои глаза
зажав их в руке будто каштаны
или старинные монеты,
или длинные фиолетовые вечера
с бадминтоном, кострами,
печеной картошкой;
лето  - круглое цунами рая -
зелено-голубая застывшая волна
и она начинает тревожить, вибрировать в августе.
и первое сентября ждет тебя
нервный палач  в пиджаке.
мумия детства.
лицо гнома
нарисовали гуашью на боевом снаряде.
душа еще не оскоплена, не отравлена,
не острижена.
волосы живут после того, как срезаны,
так и люди, лишившись детства - еще дышат, живут,
и душа растет,
золотая рыбка дохнет в мыльном растворе.
выдыхает.
это грачи роняют
крики на влажный после дождя асфальт,
как пустые кошельки - печально и весомо.
я чувствую детство внутри.
та сила, которая заставляет расти и верить
в сказки бессмертия, дружбы и любви.
это ли не химеры детства? голуби,
отпущенные из тонущего ковчега:
летите, дурни, летите.
нам, монстрам, в мире монстров необходим
глупый оптимизм,
наваристая дурь золотистого волшебства,
чтобы пропитать ей минуты всей жизни
до самых корней.
вытравить паразитов.
в детстве Бог еще не покидает полностью тебя,
ему интересно играться, наблюдать.
ребенок жив всегда.
как сказочный пастушок в торфянике -
лежит под слоями закисших зеркал,
и улыбается в болотном сне
разума.
привет, привет
долбоящер взрослости...


Рецензии
Интересные и необычные сравнения, Дмитрий)
Но не все звери ночью спят в отличие от этого свойства)
Спасибо,стих заставляет задуматься)

Марина Соколофф   15.06.2020 09:24     Заявить о нарушении
Спасибо, Марина!)
Конечно, не все звери спят ночью, иные охотятся, размножаются, пишут стихи
Здесь скорее про зверей в рабстве - коллизей/зоопарк
Мир, плененный зверь, ночью отдыхает от человека

Дмитрий Близнюк   16.06.2020 09:39   Заявить о нарушении