Томас Элиот. Selected Poems. ISBN 9785449867179

ПОЭТИЧЕСКИЕ ПЕРЕВОДЫ ПО ЗАКАЗУ И ФИНАНСОВОЙ ПОМОЩИ
ИРЛАНДСКОЙ КОМПАНИИ
"МАРМОРА КОРПОРЭЙШН ЛП" ИНН 9909567636.

THOMAS STERNS ELIOT (1888-1965)
ТОМАС СТЕРНС ЭЛИОТ

(Лауреат Нобелевской премии 1948 год)

избранные стихи
Selected Poems

© Copyright: Михаил Меклер, 2020
Свидетельство о публикации №120041702908

——————————————————————————————

Содержание:

Воскресение
Гиппопотам и церковь
Бербанк с Бедекером, Блейштайн с сигарой
Медовый месяц
Посвящение моей жене
В ресторане
Кулинарное яйцо
Шепот бессмертия
Суини эректус
Суини среди соловьёв
Песня о любви Альфреду Пруфроку
Четыре квартета
Бёрн Нортон
Ист Коукер
Драй Сэлвейджес
Литтл Гиддинг
Камень
Кориолан
Бесплотная земля
Пять упражнений для пальцев
Ариэль
Геронтион
Рапсодия ветреной ночи
Прелюдии
Пепельная среда
Полые люди
Образ дамы
________________________________________


«Я проникал в глубину души,
во тьму подземного грота
и читал там мысли в тиши,
великого Томаса Элиота.
Немыслимые ритм и слог,
оживают повсюду глаголы,
да метафоры между строк,
по мозгам наносят уколы.
Разлагая по буквам строфу,
из английского перевода,
я заGугленную чепуху,
доводил до русского слога.»

Михаил Меклер.

*
Воскресное утро
(Томас Элиот)

Смотри, смотри мастер, вот идут две религиозные гусеницы.

Еврейская Мальта

Полигамные, разумные люди от Бога,
общаются только через оконные стекла.
В начале было только слово. Строго
оплодотворялись во время менструального цикла.
В расслабленном состоянии умбрийский художник,
рисует пустыню в трещинах, раскалённый гранит,
там по воде худой и бледный передвигает ноги,
Отец с красочным нимбом и с ним Параклит.
Священники в чёрном проходят по аллее покаяния мимо.
Молодые, рыжие и прыщавые, ухватившись за поясницу
перед покаянными воротами, смотрят на образ Серафима.
Там преданные души тлеют, образуя тусклую зарницу.
Вдоль стен сада роятся пчелы с волосатыми животами.
Тычинка и пестик облюбовали блестящий офис бесполых.
Суини кушает ветчину, перемешивая воду в ванной.
Эрудиты тонкого искусства ведут полемические споры.

Mr.Eliot Sunday Morning Service
(Tomas Eliot)

Look, look, master, here comes two religious caterpillars.

THE JEW OF MALTA.

Poly philoprogenitive
the sapient sutlers of the Lord
Drift across the window-panes.
In the beginning was the Word.
Superfetation of to en,
and at the mensual turn of time
Produced enervate Origen.
A painter of the Umbrian school
Designed upon a gesso ground
the nimbus of the Baptized God.
the wilderness is cracked and browned
but through the water pale and thin
Still shine the unoffending feet
and there above the painter set
the Father and the Paraclete.
. . . . .
The sable presbyters approach
the avenue of penitence;
the young are red and pustular
Clutching piaculative pence.
Under the penitential gates
Sustained by staring Seraphim
Where the souls of the devout
Burn invisible and dim.
Along the garden-wall the bees
With hairy bellies pass between
The staminate and pistilate,
Blest office of the epicene.
Sweeney shifts from ham to ham
Stirring the water in his bath.
The masters of the subtle schools
Are controversial, polymath.

*
ГИППОПОТАМ И ЦЕРКОВЬ
(Томас Элиот)

Широкозадый бегемот,
опираясь на живот,
лежит себе в грязи могучим телом,
в нем плоть и кровь имеется всецело.
Живая плоть и кровь слаба, она
расстройством нерв подвержена,
безгрешна Церковь в Божьем Храме,
так как основана на камне.
Нетвёрдый у бегемота шаг,
тернистый путь к добыче благ,
а Церкви думать недосуг,
ей дань со всех сторон несут.
Не сможет даже Гиппо никогда
хоть с дерева достать плода,
а персик и заморский фрукт,
в Святую церковь из-за морей везут.
Во время случки бегемот
хриплым голосом орёт.
По воскресениям каждый знает,
что в Церкви Бога воспевают.
Днём дремлет бегемот степенно,
он в ночь охотится обыкновенно,
а Бог таинственно творит,
одновременно ест и спит.
Я видел, как Потам нежданно,
вознёсся в небо над саванной
и пели ангелы вокруг сопрано,
Слава Богу, громко в осаннах.
Кровью Агнца умоется он в одночасье
и станет сразу к святому причастен,
а небеса его окутать смогут и объять,
им на арфе будет он из золота играть.
Он будет вымыт чище и белее снега,
лобзанием мучениц в довольстве нега,
пока Святая Церковь пребывает в стане,
в зловонном, заразительном тумане.

The Hippopotamus
(Tomas Eliot)

The broad-backed hippopotamus
Rests on his belly in the mud;
Although he seems so firm to us
He is merely flesh and blood.
Flesh-and-blood is weak and frail,
Susceptible to nervous shock;
While the True Church can never fail
For it is based upon a rock.
The hippo's feeble steps may err
In compassing material ends,
While the True Church need never stir
To gather in its dividends.
The 'potamus can never reach
The mango on the mango-tree;
But fruits of pomegranate and peach
Refresh the Church from over sea.
At mating time the hippo's voice
Betrays inflexions hoarse and odd,
But every week we hear rejoice
The Church, at being one with God.
The hippopotamus's day
Is passed in sleep; at night he hunts;
God works in a mysterious way--
The Church can sleep and feed at once.
I saw the 'potamus take wing
Ascending from the damp savannas,
And quiring angels round him sing
The praise of God, in loud hosannas.
Blood of the Lamb shall wash him clean
And him shall heavenly arms enfold,
Among the saints he shall be seen
Performing on a harp of gold.
He shall be washed as white as snow,
By all the martyred virgins kist,
While the True Church remains below
Wrapt in the old miasmal mist.

*
БЕРБАНК С БЕДЕКЕРОМ, БЛЕЙШТАЙН С СИГАРОЙ
(Томас Элиот)

Бербанк пересек маленький мост,
спустился в небольшой отель.
Принцесса Волюпайн ожидала в срок,
они были вместе, как он хотел.
Грохот, как набат с небес,
прошёл по всей глубине моря,
медленно Бог Геркулес
зажигал их всей любовью.
По небу пролетел Пегас
над Истрией с рассветом.
Его закрытый баркас,
блестел на воде при этом.
Это был путь Блейштайна,
его локти, ладони, артрит,
его обвисшего изгиба колена.
Прошли Чикаго, Венский Семит.
Без блеска выпуклые глаза,
видят протозойную слизь семени.
В перспективе Каналетто чудеса,
догорает свеча конца времени.
На Риальто поднялась внезапно вода.
Под сваями крысы купаются.
Еврей в гондоле, с ним деньги, меха.
Лодочник просто улыбается.
Принцесса Волюпайн ожидает шквал любви.
Скудная, с голубыми ногтями, с чахоткой,
шагает по водной лестнице, всюду огни.
Она развлекает сэра Фердинанда попкой.
Львиные крылья никто не подозревал.
Блоха не умрет от порезов когтей в притонах.
Бербанк в голове своей размышлял,
об истраченном времени и семи законах.

Burbank with a Baedeker: Bleistein with a Cigar
(Tomas Eliot)

Burbank crossed a little bridge
Descending at a small hotel;
Princess Volupine arrived,
They were together, and he fell.
Defunctive music under sea
Passed seaward with the passing bell
Slowly: the God Hercules
Had left him, that had loved him well.
The horses, under the axletree
Beat up the dawn from Istria
With even feet. Her shuttered barge
Burned on the water all the day.
But this or such was Bleistein's way:
A saggy bending of the knees
And elbows, with the palms turned out,
Chicago Semite Viennese.
A lustreless protrusive eye
Stares from the protozoic slime
At a perspective of Canaletto.
The smoky candle end of time
Declines. On the Rialto once.
The rats are underneath the piles.
The jew is underneath the lot.
Money in furs. The boatman smiles,
Princess Volupine extends
A meagre, blue-nailed, phthisic hand
To climb the waterstair. Lights, lights,
She entertains Sir Ferdinand
Klein. Who clipped the lion's wings
And flea'd his rump and pared his claws?
Thought Burbank, meditating on
Time's ruins, and the seven laws.

*
МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ
(Томас Элиот)

Посетив страны Бенилюкс, они вернулись в Терре-Хот,
но одну летнюю ночь провели в Равенне.
Они лежали на простыне, под которой клопов несколько сот.
Был летний зной, пахло потом и женским телом.
Лёжа на спине, раздвинув колени, их ноги пухли от укусов,
ворочаясь на матрасе, расчесывали свои раны до крови.
В миле от них находился Святой-Аполлинере-ин-Классе,
где туристы с энтузиазмом изучали своды и капители.
Они сели на скоростной поезд и в поздний час,
продлевали свои страдания от Падуи в Милан.
Там их ожидали "Тайная вечеря" и ресторан.
Он подсчитал расходы и взял их на карандаш.
Они увидели Швейцарию и Францию в свои медовые дни.
Меж тем постоянный аскет Святой Аполлинарий,
словно старая, Божья мельница, до сих пор сохраняет
в своих потёртых камнях точную форму Византии.

Lune de Miel (Honeymoon)
(Tomas Eliot)

They have seen the Low Countries, they are going Terre Haute;
But one summer night finding them in Ravenna, at ease
Between two sheets in the home of two hundred bugs,
The sweat of summer, and the smell of a bitch in heat,
They lie on their backs and spread apart the knees
Of four sticky legs all swollen with bites.
They raise the sheet so that they can scratch better.
Less than a mile from here is Saint Apollinare in Classe,
The basilica known to enthusiasts
For its acanthus columns which the wind batters.
At eight o’clock they will catch the train
To prolong their miseries from Padua to Milan
Where they will find The Last Supper, and an inexpensive
Restaurant. He will calculate the tip with a pencil.
They will have seen Switzerland and crossed France.
And Saint Apollinare, straight and ascetic,
Old, disaffected mill of God, still keeps

*
ПОСВЯЩЕНИЕ МОЕЙ ЖЕНЕ
(Томас Элиот)

Я ей обязан очень, огненным восторгом,
рано утром пробуждались чувства строго,
а сексуальный ритм наш прерывает сон,
когда мы стонем и дышим в унисон.
Пахнут друг другом наши тела,
речь не нужна излишни слова.
Наши мысли едины, словно блюз,
луч солнца не расплавит наш союз.
Нас ветер зимой не заморозит,
в саду цветут и не вянут розы.
Я этим преданность к ней проявляю,
эти строки публично всем заявляю.

A Dedication To My Wife
(Tomas Eliot)

To whom I owe the leaping delight
That quickens my senses in our waking time
And the rhythm that governs the repose of our sleeping time,
the breathing in unison.
Of lovers whose bodies smell of each other
Who think the same thoughts without need of speech,
And babble the same speech without need of meaning.
No peevish winter wind shall chill
No sullen tropic sun shall wither
The roses in the rose-garden which is ours and only.
But this dedication is for others to read:
These are private words addressed to you in public.

*
В РЕСТОРАНЕ
(Томас Элиот)

Немолодой официант, от нечего делать,
наклонился и тихо говорит:
"На моей родине дожди ещё холоднее,
а солнце жарче землю коробит".
Сам он светлый и тучный в жилете,
спереди фартук, салфетка на руке висит.
Надеюсь не плюет он в суп на банкете,
где мы укрылись, чтоб от дождя уйти.
Я тщетно пытался, но она не желала,
так как от ливня промокла до нитки,
её ситцевая юбка к ягодицам прилипала,
я щекотал её, чтоб просто рассмешить.
Ишь ты, старый развратник, в такие годы,
она лет на восемь помоложе была,
я залез на неё, как пудель знатной породы,
пришёл и обнюхал, она пугалась меня.
Твоя голова не для блох, успокойся
и соскреби грязь со своей кожи,
вот шесть пенсов, с мылом помойся,
черт побери, это судьба твоей рожи.
Вы, дурацкая, пустяковая реликвия,
не обижайтесь на свой опыт в прошлом,
есть параллельное сходство с. Уходя,
скажу, что пообедаю с вами позже.
Флебас Финикский, честный человек,
забыв о достижениях, под крики чаек и гул,
две недели барахтался в морской воде,
потерял силы, удачу и в сорок лет утонул.
Берег Корнуолла плачет в пене волн,
он в предыдущую жизнь возвратился,
в портах пребывания, он был молодой,
бывший моряк из прошлого появился.

Dans le Restaurant
(Tomas Eliot)

The waiter idle and dilapidated
With nothing to do but scratch and lean over my shoulder
Says:
"In my country the rain is colder
And the sun hotter and the ground more desiccated
and desecrated".
Voluminous and spuminous with a leguminous
and cannimaculated vest-front and pant front
and a graveyperpulchafied yesterdays napkin in a loop
over his elbow
(I hope he will not sputter into the soup)
"Down in a ditch under the willow trees
Where you go to get out of the rain
I tried in vain,
I mean I was interrupted
She was all wet with the deluge and her calico skirt
stuck to her buttocks and belly,
I put my hand up and she giggled",
You old cut-up,
"At the age of eight what can one do, sir,
she was younger
Besides I'd no sooner got started than a big poodle
Came sniffing about and scared me pealess",
Your head is not flealess
now at any rate, go scrape the cheese off your pate
and dig the slush out of your crowsfeet,
take sixpence and get washed, God damn
what a fate
You crapulous vapulous relic, you ambulating offence
To have had an experience
so nearly parallel, with, . . . .
Go away,
I was about to say mine,
I shall dine
elsewhere in future,
to cleanse this suture.
Phlebas the Phenicien, fairest of men,
Straight and tall, having been born in a caul
Lost luck at forty, and lay drowned
Two long weeks in sea water, tossed of the
streams under sea, carried of currents
Forgetful of the gains
forgetful of the long days of sea fare
Forgetful of mew's crying and the foam swept coast
of Cornwall,
Born back at last, after days
to the ports and stays of his young life,
A fair man, ports of his former seafare thither at last

*
КУЛИНАРНОЕ ЯЙЦО
(Томас Элиот)

Пипит в кресле вертикально сидит,
осматривая Оксфорда колледжа вид.
Она заложила вязальной спицей альбом
и отложила не далеко от меня на стол.
Силуэты её дедушки и бабушки,
дагерротипы известной тётушки,
сияли на каминной полке глянцем,
как будто зазывали своим танцем.
............
Я не хочу признания на небесах,
увижу сэра Сидни без промедления,
пусть салюты наводят страх,
на других героев того поколения.
Мне не нужен Капитал на небесах,
попрошу сэра Монда без абстракции,
вложиться вместе в какой-то банк,
или в пяти процентные облигации.
Я не хочу быть в Райских кулуарах,
где Лукреция Борджиа будет Невесткой.
Её анекдоты будут там всем забавой,
но опыт Пипит обеспечит им известность.
Не желаю видеть Пипит на небесах,
где Мадам Блаватская даёт указание.
Только в семи Священных Трудах,
Пикард Донати найдёт мое опознание.
Где мои пени, что я накопил,
чтоб кушать с Пипит в ресторане?
Из города Кентиш и Гелдер Грин,
бредут бомжи с голодными глазами.
Где фанфары и где орлы?
Под снегом Альп погребены.
Плачут нищие, плачет толпа
над булочкой с маслом. Всегда.

A cooking egg
(Tomas Eliot)

Pipit sate upright in her chair
Some distance from where I was sitting;
Views of the Oxford Colleges
Lay on the table, with the knitting.
Daguerreotypes and silhouettes,
Her grandfather and great great aunts,
Supported on the mantelpiece
An Invitation to the Dance.
. . . . .
I shall not want Honour in Heaven
For I shall meet Sir Philip Sidney
And have talk with Coriolanus
And other heroes of that kidney.
I shall not want Capital in Heaven
For I shall meet Sir Alfred Mond:
We two shall lie together, lapt
In a five per cent Exchequer Bond.
I shall not want Society in Heaven,
Lucretia Borgia shall be my Bride;
Her anecdotes will be more amusing
Than Pipit's experience could provide.
I shall not want Pipit in Heaven:
Madame Blavatsky will instruct me
In the Seven Sacred Trances;
Picard de Donati will conduct me ...
But where is the penny world I bought
To eat with Pipit behind the screen?
The red-eyed scavengers are creeping
From Kentish Town and Golder's Green;
Where are the eagles and the trumpets?
Buried beneath some snow-deep Alps.
Over buttered scones and crumpets
Weeping, weeping multitudes
Droop in a hundred A.B.C.'s*

*
ШЕПОТ БЕССМЕРТИЯ
(Томас Элиот)

Уэбстер одержимый смертью был,
и видел через кожу кости.
Бездомных под землей любил,
оглядывался, не имея злости.
Он знал, что это не зрачок,
так смотрит из пустой глазницы,
и, вожделея к мертвым впрок,
в нем похоть пытается вместиться.
Донн конкретно был другим
и не искал замену смысла наслаждений.
Завлечь, обнять и овладеть чужим,
он был опытным экспертом похождений.
Он знал, как костный мозг страдает
и боль скелета в лихорадке,
когда контакта с плотью не бывает,
совокуплений и разрядки.
......................................
Возлюбленная Гришкин - прелестна, хороша,
то подтверждает её акцент, российская душа,
а бюст её обширный, есть совершенство,
всегда сулит пневматику блаженства.
Яркий бразильский ягуар
не заставляет брать минет.
У Гришкиной кошачий дар,
и даже есть свой мезонет.
Ягуар Бразильский всех сильней,
в дикой чащобе и трясине,
разит кошатиной намного слабей,
чем Гришкина в своей гостиной.
Прообразы живых, пришедший гость,
вокруг прелестей её всегда роятся,
но мы, любя и плоть, и кость,
хотим лишь с метафизикой обняться.

Whispers of immortality
(Tomas Eliot)

Webster was much possessed by death
And saw the skull beneath the skin;
And breast less creatures under ground
Leaned backward with a lipless grin.
Daffodil bulbs instead of balls
Stared from the sockets of the eyes!
He knew that thought clings round dead limbs
Tightening its lusts and luxuries.
Donne, I suppose, was such another
Who found no substitute for sense,
To seize and clutch and penetrate;
Expert beyond experience,
He knew the anguish of the marrow
The ague of the skeleton;
No contact possible to flesh
Allayed the fever of the bone.
             . . . . .
Grishkin is nice: her Russian eye
Is underlined for emphasis;
Uncorseted, her friendly bust
Gives promise of pneumatic bliss.
The couched Brazilian jaguar
Compels the scampering marmoset
With subtle effluence of cat;
Grishkin has a maisonnette;
The sleek Brazilian jaguar
Does not in its arboreal gloom
Distil so rank a feline smell
As Grishkin in a drawing-room.
And even the Abstract Entities
Circumambulate her charm;
But our lot crawls between dry ribs
To keep our metaphysics warm.

*
СУИНИ ЭРЕКТУС
(Томас Элиот)

        "Вокруг деревья сухие и листья опали.
        Пусть буря ревёт и терзает скалы,
        а позади меня остаются пустынные дали.
        Смотрите девки, мы их долго искали!"

Оставьте меня в неизвестных Кикладах,
нарисуйте меня в неприступных скалах.
Покажите мне берег с пещерным бризом,
где столкнулись моря с оглушительным визгом.
Покажите Эола мне в облаках,
пусть бурю вызовет на небесах,
чтобы всклокочить Ариадны волоса
и наполнить попутным ветром паруса.
Ранним утром пробуждались части тела,
Навсикаи, Полифема, персонажей Гомера.
Жестами в постели вовсе без слов,
поднимался пар от опавших листов.
Сухие веки, реснички с волосами,
расщепляются сонными глазами.
Вот овал лица обнажился зубами,
задвигались бёдра с прямыми ногами.
Лёжа на спине, да вверх ногами,
выпрямляя колени от бедра до пятки,
вцепившись в подушку своими руками,
трясли кровать, кончая в припадке.
Суини вскочил, чтобы побриться
с пеной на лице, не успев умыться.
Широкозадый, розовый до основания,
знал темперамент женского признания.
История длинная тень человека,
сказал доктор Эмерсон где-то.
Никто не видел Суини силуэта
в предзакатном отражении света.
Не прикоснулась бритва к ляжке,
ожидая пока утихнут визги объятий.
Колотилась и дышала очень тяжко,
Эпилептичка на своей кровати.
Дамы себя вовлечёнными считают
и в коридорах борделя пропадают.
Найдите свидетелей присутствия
и обесцените вкус их отсутствия.
Замечаем, что истерия всегда неприятна
и неправильно может быть всем понятна.
Мадам Тернер сообщает встревоженно,
что в этом доме нет ничего хорошего,
но Дорис возвращается из ванны,
шатаясь на ногах, и, как-то странно,
словно припудрив себе чем-то нос,
аккуратно ставит бренди на поднос.

Sweeney Erect
(Tomas Eliot)

And the trees about me,
Let them be dry and leafless; let the rocks
Groan with continual surges; and behind me,
Make all a desolation. Look, look, wenches!
Paint me a cavernous waste shore
Cast in the un stilled Cyclades,
Paint me the bold anfractuous rocks
Faced by the snarled and yelping seas.
Display me Aeolus above
Reviewing the insurgent gales
Which tangle Ariadne's hair
And swell with haste the perjured sails.
Morning stirs the feet and hands
Nausicaa and Polypheme,
Gesture of orang-outang
Rises from the sheets in steam.
This withered root of knots of hair
Slitted below and gashed with eyes,
This oval O cropped out with teeth:
The sickle motion from the thighs
Jackknifes upward at the knees
Then straightens out from heel to hip
Pushing the framework of the bed
And clawing at the pillow slip.
Sweeney addressed full length to shave
Broadbottomed, pink from nape to base,
Knows the female temperament
And wipes the suds around his face.
The lengthened shadow of a man
Is history, said Emerson
Who had not seen the silhouette
Of Sweeney straddled in the sun.
Tests the razor on his leg
Waiting until the shriek subsides.
The epileptic on the bed
Curves backward, clutching at her sides.
The ladies of the corridor
Find themselves involved, disgraced,
Call witness to their principles
And deprecate the lack of taste
Observes that hysteria
Might easily be misunderstood;
Mrs.Turner intimates
It does the house no sort of good.
But Doris, towelled from the bath,
Enters padding on broad feet,
Bringing sal volatile
And a glass of brandy neat.

*
СУИНИ СРЕДИ СОЛОВЬЕВ
(Томас Элиот)

Суини, раздвинув колени, болтая руками,
гомерически продолжает смеяться,
скулы, как у зебры, с двумя полосами,
в пятна жирафа спешат превращаться.
Круги от взбудораженной луны,
двигаются на запад по Ла-Плата.
Смерть и ворон хотят вышины,
Суини охраняет Роговые ворота.
Облака Большого Пса и Ориона
затенили морскую пучину.
На испанском мысе некая Дама,
садится на колени Суини.
Задев подолом по столу,
чашку разбивает вдребезги
и расположившись на полу,
зевая, поправляет чулки.
Безмолвный, в коричневом мужчина,
сидя на подоконнике, злится.
Официант подаёт бананы, апельсины,
инжир и виноград из теплицы.
Мужчина в коричневом фартуке впопыхах,
контракты и концентраты, изымает.
Рашель Рабинович со слезами на глазах,
виноград руками своими хватает.
Она и с испанского мыса дама
думают, что они сексуальны,
человек с усталыми глазами,
отвергает их гамбит изначально.
Выйдя из комнаты, появляется в спешке,
обозначая на лице золотую усмешку,
а за окном субтропики свисают
и глицин кругом благоухает.
Хозяин с кем-то непонятным
разговор ведёт невнятно.
Соловьи надрывают свои голоса,
рядом Монастырь Святые Сердца.
И пели в кровавом лесу мимолётом,
Агамемнон кричал во всё горло,
орошая саваны жидким помётом
и без того оскверненный город.

Sweeney among the Nightingales
(Tomas Eliot)

Apeneck Sweeney spread his knees
Letting his arms hang down to laugh,
The zebra stripes along his jaw
Swelling to maculate giraffe.
The circles of the stormy moon
Slide westward toward the River Plate,
Death and the Raven drift above
And Sweeney guards the horn;d gate.
Gloomy Orion and the Dog
Are veiled; and hushed the shrunken seas;
The person in the Spanish cape
Tries to sit on Sweeney’s knees
Slips and pulls the table cloth
Overturns a coffee-cup,
Reorganised upon the floor
She yawns and draws a stocking up;
The silent man in mocha brown
Sprawls at the window-sill and gapes;
The waiter brings in oranges
Bananas figs and hothouse grapes;
The silent vertebrate in brown
Contracts and concentrates, withdraws;
Rachel n;e Rabinovitch
Tears at the grapes with murderous paws;
She and the lady in the cape
Are suspect, thought to be in league;
Therefore the man with heavy eyes
Declines the gambit, shows fatigue,
Leaves the room and reappears
Outside the window, leaning in,
Branches of wistaria
Circumscribe a golden grin;
The host with someone indistinct
Converses at the door apart,
The nightingales are singing near
The Convent of the Sacred Heart,
And sang within the bloody wood
When Agamemnon cried aloud
And let their liquid siftings fall
To stain the stiff dishonoured shroud.

*
ПЕСНЯ О ЛЮБВИ АЛЬФРЕДУ ПРУФРОКУ
(Томас Элиот)

Я так и думал, что дал тебе ответ,
человек не вернётся в этот мир.
Это пламя не погаснет больше, нет,
я не вернусь в тот фонд живым.
Всю правду эту я просто знаю,
перед позором страха отвечаю".
Давай пойдём с тобою, ты да я,
когда поднимется вечерняя заря,
как пациенты под наркозом на столе,
пройдём по улицам пустым везде.
Уединимся в ночлежке для ночей бессонных,
в дешёвом кабаке, в бормочущих притонах,
где на полу опилки и скорлупки устриц,
как аргумент коварных, скучных улиц.
Чтобы к истине вас когда-то привести,
не надо спрашивать, зачем такой визит.
В гостиной дамы оголтело
беседуют про Микеланджело.
Дым с туманом тычут желтизной в стекло,
вылизывая сумерек углы,
всё, что за ночь с водостоков натекло
и даже сажу копоти трубы.
Скользнув к террасе, дом нежно обнимают
обвив собою дом, мгновенно засыпают.
Конечно, будет время для жёлтого дыма,
который скользит по окнам, потирая спину.
Настанет время встретиться лицом к лицу,
чтоб созидать и убивать, творцу и подлецу.
Да будет время для всех работ, чтоб не тужить
и не возникнет вопрос, что на тарелку положить.
Вот час придёт для множества сомнений,
воспоминаний, ревизий и видений.
Настанет время для вас и для меня,
перед домашним чаем на исходе дня.
В салоне дамы оголтело
щебечут о Микеланджело.
И действительно, время пройдёт.
Интересно, смею ли я? Наперёд,
по лестнице вернуться и спуститься,
с лысиной, что будет светиться.
Они скажут, что его волосы сильно поредели!
Моё пальто, мой воротник, что на меня одели,
мой галстук богатый, но с булавкой убогой.
Они скажут: "Но какие тонкие руки и ноги!"
Разве я смогу беспокоить вселенную?
Каждая минута имеет точное время,
для решений, отступлений, сомнений.
Да, мне знакомы эти лица и в профиль, в анфас,
глаза, что держат нас в границах общих фраз,
когда к стене приколот шпильками этих глаз,
я корчусь средь границ, стенаю,
тогда страдать я просто начинаю.
Выплескивать негодования неприлично
и как, я это должен сделать лично?
Ибо я их всех знал, про всё немножко,
про утренники, вечера, календарные дни.
Я жизнь измерял кофейной ложкой
и знал отголоски дальней болтовни,
там под музыку в гостиной дамы спелись.
Так как же я могу, как я осмелюсь?
Я видел голову свою плешивую на блюде,
Я не пророк и мало думаю о чуде,
но я поймал момент, когда мое величие угасло,
как лакей, держа пальто, ехидно улыбался.
Короче говоря, я испугался.
Это стоило того, что после приговора,
мармелада, чашек чая, среди фарфора,
среди негромкого меж нами разговора,
с улыбкой прервать общение в разгар,
чтоб мироздание втиснуть в земной шар
и катить его, как твой желанный дар.
Сказать: "Я Лазарь, вернулся и восстал в гробу,
чтоб рассказать вам всё. Я всем, всё расскажу".
Вот некто, на подушке устроив голову свою,
вам скажет: "Это то, что я не имел в виду;
Это совсем не так".
А как?
это стоило того, в конце концов,
на улицах после закатов и дворцов,
после романов, после чашек, после покоя,
юбок тянувшихся вдоль пола и многое другое.
Невозможно сказать, что я имел в виду такое!
Вот если бы фонарь волшебный,
на экране сбросил сгустки нервов,
а некая особа, сбросив шаль,
уставившись в окно сказала: "Жаль.
Это совсем не так и хватит,
нет, это всё некстати".
Нет, я это не имел в виду.
Я не Гамлет, и не должен Принцем быть.
Я господин, который делает беду,
чтобы прогресс и сцену запустить.
Советую принцу простой инструмент:
положительным быть и полезным,
осторожным, дотошным, как джентльмен,
политически тупым, но трезвым.
Порой, действительно, почти смешно,
дурачимся и это всё разрешено.
Я старею. Старею. Нет слов.
Я надену мотню от штанов.
Я не хочу расстаться с волосами?
Смогу ли кушать персик зубами?
Буду в белых брюках по пляжу гулять
и слушать, как русалки поют,
но они не будут мне петь и плясать,
качая на волнах морской приют
и расчесывая белыми волосами,
воду белую под ветер волнами.
Мы задержались на морском пейзаже,
с девчонками раздетыми на пляже.
Мы тонем, пока людские голоса,
нас не разбудят на небесах.

The Love Song of J. Alfred Prufrock
(Tomas Eliot)

S’io credesse che mia risposta fosse
A persona che mai tornasse al mondo,
Questa fiamma staria senza piu scosse.
Ma percioche giammai di questo fondo
Non torno vivo alcun, s’i’odo il vero,
Senza tema d’infamia ti rispondo.
Let us go then, you and I,
When the evening is spread out against the sky
Like a patient etherized upon a table;
Let us go, through certain half-deserted streets,
The muttering retreats
Of restless nights in one-night cheap hotels
And sawdust restaurants with oyster-shells:
Streets that follow like a tedious argument
Of insidious intent
To lead you to an overwhelming question ...
Oh, do not ask, “What is it?"
Let us go and make our visit.
In the room the women come and go
Talking of Michelangelo.
The yellow fog that rubs its back upon the window-panes,
The yellow smoke that rubs its muzzle on the window-panes,
Licked its tongue into the corners of the evening,
Lingered upon the pools that stand in drains,
Let fall upon its back the soot that falls from chimneys,
Slipped by the terrace, made a sudden leap,
And seeing that it was a soft October night,
Curled once about the house, and fell asleep.
And indeed there will be time
For the yellow smoke that slides along the street,
Rubbing its back upon the window-panes;
There will be time, there will be time
To prepare a face to meet the faces that you meet;
There will be time to murder and create,
And time for all the works and days of hands
That lift and drop a question on your plate;
Time for you and time for me,
And time yet for a hundred indecisions,
And for a hundred visions and revisions,
Before the taking of a toast and tea.
In the room the women come and go
Talking of Michelangelo.
And indeed there will be time
To wonder, “Do I dare?" and, “Do I dare?"
Time to turn back and descend the stair,
With a bald spot in the middle of my hair —
(They will say: “How his hair is growing thin!")
My morning coat, my collar mounting firmly to the chin,
My necktie rich and modest, but asserted by a simple pin —
(They will say: “But how his arms and legs are thin!")
Do I dare
Disturb the universe?
In a minute there is time
For decisions and revisions which a minute will reverse.
For I have known them all already, known them all:
Have known the evenings, mornings, afternoons,
I have measured out my life with coffee spoons;
I know the voices dying with a dying fall
Beneath the music from a farther room.
        So how should I presume?
And I have known the eyes already, known them all—
The eyes that fix you in a formulated phrase,
And when I am formulated, sprawling on a pin,
When I am pinned and wriggling on the wall,
Then how should I begin
To spit out all the butt-ends of my days and ways?
        And how should I presume?
And I have known the arms already, known them all—
Arms that are brace leted and white and bare
(But in the lamplight, downed with light brown hair!)
Is it perfume from a dress
That makes me so digress?
Arms that lie along a table, or wrap about a shawl.
        And should I then presume?
        And how should I begin?
Shall I say, I have gone at dusk through narrow streets
And watched the smoke that rises from the pipes
Of lonely men in shirt-sleeves, leaning out of windows? ...
I should have been a pair of ragged claws
Scuttling across the floors of silent seas.
And the afternoon, the evening, sleeps so peacefully!
Smoothed by long fingers,
Asleep ... tired ... or it malingers,
Stretched on the floor, here beside you and me.
Should I, after tea and cakes and ices,
Have the strength to force the moment to its crisis?
But though I have wept and fasted, wept and prayed,
Though I have seen my head (grown slightly bald) brought in upon a platter,
I am no prophet — and here’s no great matter;
I have seen the moment of my greatness flicker,
And I have seen the eternal Footman hold my coat, and snicker,
And in short, I was afraid.
And would it have been worth it, after all,
After the cups, the marmalade, the tea,
Among the porcelain, among some talk of you and me,
Would it have been worth while,
To have bitten off the matter with a smile,
To have squeezed the universe into a ball
To roll it towards some overwhelming question,
To say: “I am Lazarus, come from the dead,
Come back to tell you all, I shall tell you all"—
If one, settling a pillow by her head
        Should say: “That is not what I meant at all;
        That is not it, at all".
And would it have been worth it, after all,
Would it have been worth while,
After the sunsets and the dooryards and the sprinkled streets,
After the novels, after the teacups, after the skirts that trail along the floor—
And this, and so much more?—
It is impossible to say just what I mean!
But as if a magic lantern threw the nerves in patterns on a screen:
Would it have been worth while
If one, settling a pillow or throwing off a shawl,
And turning toward the window, should say:
        “That is not it at all,
        That is not what I meant, at all".
No! I am not Prince Hamlet, nor was meant to be;
Am an attendant lord, one that will do
To swell a progress, start a scene or two,
Advise the prince; no doubt, an easy tool,
Deferential, glad to be of use,
Politic, cautious, and meticulous;
Full of high sentence, but a bit obtuse;
At times, indeed, almost ridiculous—
Almost, at times, the Fool.
I grow old ... I grow old ...
I shall wear the bottoms of my trousers rolled.
Shall I part my hair behind?  Do I dare to eat a peach?
I shall wear white flannel trousers, and walk upon the beach.
I have heard the mermaids singing, each to each.
I do not think that they will sing to me.
I have seen them riding seaward on the waves
Combing the white hair of the waves blown back
When the wind blows the water white and black.
We have lingered in the chambers of the sea
By sea-girls wreathed with seaweed red and brown
Till human voices wake us, and we drown.

*
ЧЕТЫРЕ КВАРТЕТА
(Томас Стернс Элиот)

1. Бёрнт Нортон

1.1
Настоящее и прошлое, впрочем,
будут происходить и в будущем,
как грядущее посещало прошедшее.
Значит, время всегда настоящее
и оно никогда не приходит,
не свершившееся есть абстракция,
будем наблюдать, что происходит,
нам даётся, лишь возможная акция.
Только в области размышлений,
желаемое и уже наставшее,
оседают в памяти без промедлений
и приводят на грань настоящего.
Шаги по тропам нехоженым,
к не открытым ещё дверям,
как слово чьё-то тревожно,
бьет по моим мозгам.
Не беспокойте прах розовых лепестков,
тогда сад заполнят отголоски иные.
Поспешим за поворот, где щебет скворцов.
Может и нам суждено пойти за ними?
В наш первый мир и первые двери,
с обманной песней скворца
и незримо в это поверив,
войти и оставить сердца.
В осеннем тепле, сквозь воздух звенящий,
птица зазывала словно в ответ,
мы невесомо ступали по листве опавшей,
под музыкальный в кустах сюжет.
Незримые взгляды пересекались,
казалось, на розы глядел кто-то тут.
Хозяева будто в гостях оказались
и шли посмотреть на высохший пруд,
который был окружён кустами самшита.
Высох бетон, порыжел по краям,
а ведь был заполнен солнечным светом,
там кротко рос лотос, словно бурьян.
Когда-то поверхность под лучами света,
блистала и мы стояли, отражаясь в воде,
тучи уходили и пруд опустошался следом,
лишь детский смех из кустов доносился везде.
"Смелее.", - Человеку вторила птица,
не выжить в слишком реальной жизни.
Прошлое и будущее уже не случится,
мы только в настоящем, на грани мысли.
1.2
По ось в грязи телега застряла,
скрип ободов, кровь в аорте рыдала,
поклажи с чесноком, сапфиром упали,
а рана забытой войны стонала.
Жизнь по вращению звёзд читаем,
по кольцам дерева года считаем.
Стоим себе в свой малый рост,
вступив на шаткий жизни мост
и слышим топот беглецов,
бежит кабан от гончих псов.
Погоня длится средь веков
под взором звёзд, других миров.
В застывшей точке вращения мира,
ни плоть, ни бесплотность, ни туда, ни сюда,
есть движение, нет остановки ритма,
встречаются прошлое с будущим в точке всегда.
Можно сказать, мы где-то были, но где?
Как долго? Время в точке не поместить!
От житейских желаний свободу в судьбе,
от страха и состраданий не оградить.
Светом разума, белым, спокойным,
от воли своей и чужой благодать,
без движений внимание полное,
отрешённость нельзя толковать.
Постигнуть новый и старый мир,
ощутить их неполный восторг,
погрузившись в частичный кошмар,
с учетом будущих и прошедших снов,
слабостью ненадежного тела солгать,
спасти человечество от проклятия неба.
В прошлое и будущее не вынести плоть,
сознанию не остаётся места и следа.
Сознавать, значит не зависеть от времени,
помнить себя среди роз, но без бремени.
Миг под ливнем, запах ладана при курении,
время в настоящем покоряется временем.
1.3
Мрак между прошлым и будущим правит без света,
он облекает тело прозрачным покоем,
тень постигает неизменность, эфемерная красота
очищает душу во мраке ночи и такое
лишает ощущений, отрешает любовь от суеты.
Не избыток и не угасание, а мерцания,
рассеянная вялость чередует пустые мечты.
Напряжённые лица, сменяют смятения,
словно клочья бумаги, ветер крутит людей,
между прошлым и будущим.
Вихрь продувает легкие до самых костей,
душ изнеможенных и немощных.
В блеклом воздухе очень вялые души,
постепенно ветер выметает холмы,
Лондона, Хэмпстеда, Кемпдена, Патни.
Здесь мрак отступает за пределы тьмы.
Спускаемся ниже, делаем последний шаг,
в царство, где одиночество вечно,
в мир иной, в антимир, где внутренний мрак.
Там избавление от вещей безупречно,
отрешённость от чувств и мира грёз,
в неподвижном духовном мире,
где путь в никуда, к недвижимости звёзд.
Там прошлое и будущее стало едино!
1.4
Колокольный звон.
Время хоронит день.
Пустой небосклон,
от солнца укрывает тень.
Подсолнух есть солнечный лик для нас.
Уже зимородок устремился ввысь,
летящего мира свет не угас,
ответил светом на свет и затих.
1.5
Слова и музыка всегда в движении,
не после смерти и только во времени.
Речь умолкает, идут причитания
и слово обретает форму молчания.
Слова и музыка могут достигнуть
немоту бессмертной китайской вазы.
В вечном покое может сгинуть,
скрипичный ключ в кантиленой фазе.
А предшествующий финал и начало
сходятся вместе в начале кольца
и все это в настоящем настало,
до начала и после конца.
Слова всегда в настоящем движении,
надрываясь, трещат и тухнут,
иногда разрываются от напряжения,
от неточности гниют и гибнут.
Им не под силу стоять на месте, поныне,
их постоянно атакуют в пространстве,
вопли, упреки, осаждают в пустыне
призрак, орущий в загробном танце.
Громкая жалоба неутешной химеры,
движение есть подробность ритма,
как у лестницы перила, ступени,
а у слов существует рифма.
По сути, любовь не движение,
лишь причина его во времени.
Вне времени и вне желания,
есть лишь одно стремление.
Вырваться на истинный путь
из небытия в бытие,
неожиданно солнечный луч,
сотрясает смехом детей,
в листве затаивших свой восторг.
Скорее, сюда, к причалу.
Нелепым становится времени срок,
между концом и его началом.
 
1. Burnt Norton
(T.S.Eliot. No. 1 of 'Four Quartets')
 
1.1
Time present and time past
Are both perhaps present in time future,
And time future contained in time past.
If all time is eternally present
All time is unredeemable.
What might have been is an abstraction
Remaining a perpetual possibility
Only in a world of speculation.
What might have been and what has been
Point to one end, which is always present.
Footfalls echo in the memory
Down the passage which we did not take
Towards the door we never opened
Into the rose-garden. My words echo
Thus, in your mind.
        But to what purpose
Disturbing the dust on a bowl of rose-leaves
I do not know.
        Other echoes
Inhabit the garden. Shall we follow?
Quick, said the bird, find them, find them,
Round the corner. Through the first gate,
Into our first world, shall we follow
The deception of the thrush? Into our first world.
There they were, dignified, invisible,
Moving without pressure, over the dead leaves,
In the autumn heat, through the vibrant air,
And the bird called, in response to
The unheard music hidden in the shrubbery,
And the unseen eyebeam crossed, for the roses
Had the look of flowers that are looked at.
There they were as our guests, accepted and accepting.
So we moved, and they, in a formal pattern,
Along the empty alley, into the box circle,
To look down into the drained pool.
Dry the pool, dry concrete, brown edged,
And the pool was filled with water out of sunlight,
And the lotos rose, quietly, quietly,
The surface glittered out of heart of light,
And they were behind us, reflected in the pool.
Then a cloud passed, and the pool was empty.
Go, said the bird, for the leaves were full of children,
Hidden excitedly, containing laughter.
Go, go, go, said the bird: human kind
Cannot bear very much reality.
Time past and time future
What might have been and what has been
Point to one end, which is always present.
1.2
Garlic and sapphires in the mud
Clot the bedded axle-tree.
The trilling wire in the blood
Sings below inveterate scars
Appeasing long forgotten wars.
The dance along the artery
The circulation of the lymph
Are figured in the drift of stars
Ascend to summer in the tree
We move above the moving tree
In light upon the figured leaf
And hear upon the sodden floor
Below, the boarhound and the boar
Pursue their pattern as before
But reconciled among the stars.
At the still point of the turning world. Neither flesh nor fleshless;
Neither from nor towards; at the still point, there the dance is,
But neither arrest nor movement. And do not call it fixity,
Where past and future are gathered. Neither movement from nor towards,
Neither ascent nor decline. Except for the point, the still point,
There would be no dance, and there is only the dance.
I can only say, there we have been: but I cannot say where.
And I cannot say, how long, for that is to place it in time.
The inner freedom from the practical desire,
The release from action and suffering, release from the inner
And the outer compulsion, yet surrounded
By a grace of sense, a white light still and moving,
Erhebung without motion, concentration
Without elimination, both a new world
And the old made explicit, understood
In the completion of its partial ecstasy,
The resolution of its partial horror.
Yet the enchainment of past and future
Woven in the weakness of the changing body,
Protects mankind from heaven and damnation
Which flesh cannot endure.
Time past and time future
Allow but a little consciousness.
To be conscious is not to be in time
But only in time can the moment in the rose-garden,
The moment in the arbour where the rain beat,
The moment in the draughty church at smokefall
Be remembered; involved with past and future.
Only through time time is conquered.
1.3
Here is a place of disaffection
Time before and time after
In a dim light: neither daylight
Investing form with lucid stillness
Turning shadow into transient beauty
With slow rotation suggesting permanence
Nor darkness to purify the soul
Emptying the sensual with deprivation
Cleansing affection from the temporal.
Neither plenitude nor vacancy. Only a flicker
Over the strained time-ridden faces
Distracted from distraction by distraction
Filled with fancies and empty of meaning
Tumid apathy with no concentration
Men and bits of paper, whirled by the cold wind
That blows before and after time,
Wind in and out of unwholesome lungs
Time before and time after.
Eructation of unhealthy souls
Into the faded air, the torpid
Driven on the wind that sweeps the gloomy hills of London,
Hampstead and Clerkenwell, Campden and Putney,
Highgate, Primrose and Ludgate. Not here
Not here the darkness, in this twittering world.
Descend lower, descend only
Into the world of perpetual solitude,
World not world, but that which is not world,
Internal darkness, deprivation
And destitution of all property,
Desiccation of the world of sense,
Evacuation of the world of fancy,
Inoperancy of the world of spirit;
This is the one way, and the other
Is the same, not in movement
But abstention from movement; while the world moves
In appetency, on its metalled ways
Of time past and time future.
1.4
Time and the bell have buried the day,
The black cloud carries the sun away.
Will the sunflower turn to us, will the clematis
Stray down, bend to us; tendril and spray
Clutch and cling?
Chill
Fingers of yew be curled
Down on us? After the kingfisher's wing
Has answered light to light, and is silent, the light is still
At the still point of the turning world.
1.5
Words move, music moves
Only in time; but that which is only living
Can only die. Words, after speech, reach
Into the silence. Only by the form, the pattern,
Can words or music reach
The stillness, as a Chinese jar still
Moves perpetually in its stillness.
Not the stillness of the violin, while the note lasts,
Not that only, but the co-existence,
Or say that the end precedes the beginning,
And the end and the beginning were always there
Before the beginning and after the end.
And all is always now. Words strain,
Crack and sometimes break, under the burden,
Under the tension, slip, slide, perish,
Decay with imprecision, will not stay in place,
Will not stay still. Shrieking voices
Scolding, mocking, or merely chattering,
Always assail them. The Word in the desert
Is most attacked by voices of temptation,
The crying shadow in the funeral dance,
The loud lament of the disconsolate chimera.
The detail of the pattern is movement,
As in the figure of the ten stairs.
Desire itself is movement
Not in itself desirable;
Love is itself unmoving,
Only the cause and end of movement,
Timeless, and undesiring
Except in the aspect of time
Caught in the form of limitation
Between un-being and being.
Sudden in a shaft of sunlight
Even while the dust moves
There rises the hidden laughter
Of children in the foliage
Quick now, here, now, always—
Ridiculous the waste sad time
Stretching before and after.

2. ИСТ КОУКЕР
(Томас Стернс Элиот)

2.1
В моем начале мой конец и год за годом,
дома возводятся, рушатся и снова возникают,
после них остаётся голое поле, или дорога,
камни уходят в новое здание, а брёвна в пламя,
пламя переходит в золу, а зола в землю,
которая снова плоть, покров и помет,
кости людей, скота, кукурузные стебли.
Время строить, рожать. Время зовёт.
Время ветру трясти, ослабевшие рамы,
стены тряхнуть, за которыми бегает мышь,
растрясти шпалеры и гобелены,
а также безмолвный и тихий девиз.
В моем начале виден мой конец.
Свет, проникая на голое поле, освещает аллею.
В полдень под сенью ветвей птенец,
прижимается к ограде, уступая дорогу фургону.
Сама аллея направляется к деревне,
в предвидении зноя, грозового дождя,
поглощают жар и свет серые камни,
ожидая первой совы, георгины спят.
В открытом поле, когда будешь слишком близко,
можно услышать в полночь звуки летнего мрака:
барабан, свирели, увидеть у костра танец диско,
мужчина и женщина постигают таинство брака.
Эта чета и есть необходимый союз,
держатся за руки, как муж и жена,
прыгают через костёр, танцуют блюз,
по-деревенски смешливо, в жанре
удоев, урожая и влюблённых соитий,
вздымают неуклюжие ноги, ноги земли,
как в случке животных в извечном ритме,
смрада и смерти, а также питья и еды.
Восход открывает новый день,
жара на взморье. Ветер в молчании,
щекочет волны. Вот моя тень,
или она где-то в моем самом начале.
2.2
Что ноябрю до первых гроз и весеннего пробуждения,
до возрождения длинного, летнего зноя,
подснежника, бьющегося из-под ног до изнеможения,
до мальв, что ввысь стремятся к небу стоя.
До раннего снега среди поздних роз?
Гром хочет очень сравниться,
с триумфальным движением звёзд,
грохоча в колеснице с зарницей,
в войнах погрязший весь Скорпион,
восстав на солнце, ждёт затмения.
Кометы плачут и меркнет Дракон,
летят Леониды в вихре сражения.
В огне полыхают земля, небосклон,
пламя сжигает поверхность планеты,
до оледенения продолжится сон,
пока не опишут катаклизмы поэты.
Ввергнет в бездну мучительной схватки,
со словом и смыслом, поэзия ни при чём.
Поэзию не приглашали к такой лихорадке,
надежды желанны, им всё нипочём.
Осенний покой или мудрая старость?
Быть может, нас обманули, или себя?
Старцы для обмана туман завещали,
оставив в наследство фальшь векселя. 
Их просветленность, как разумная тупость.
Бессильна пред мраком, туда же их взор.
Истина мёртвых коллекций, это их мудрость.
Знания, вот единый и ложный обзор,
но в каждый миг они могут меняться.
На полпути в терновнике, в темном лесу,
у края обрыва, где мы будем бояться
чудовищ, где наваждения нас завлекут.
Поэтому не говорите о мудрости старцев,
их слабоумие и безумство необозримо.
Мы можем уповать на покой страдальцев.
Мудрость смирения - всегда незрима.
2.3
Уходят все в космическую пустоту, как во мрак.
Меркнет луна, "новости бирж" и "Готский Альманах".
Офицеры, литераторы, политики, меценаты,
слуги народа, председатели комитетов, магнаты,
стынут чувства и действовать нет побуждения.
Тихо, сказал я душе, тьма обнимает тебя.
Мы идём с ними молча на поминки того,
кого не хороним, ибо нет его.
Это будет Всевышнего мрак, как в театре ночь,
словно пышный, броский фасад, убирают прочь,
когда гаснет рампа, декораций замену ведут,
гул за кулисами, а тьма наступает на тьму.
Как в подземке, остановка меж станций,
заметно, как с ужасом опустошаются лица
и разговор, начавшись, в пустоте угасает,
мучительный страх безумия все нарастает.
Когда под наркозом сознание ожидает,
душа ждёт надежду и замирает.
Разум постигает всю пустоту
и безнадёжно гасит мечту.
Без любви остаётся одна только вера.
Жди без раздумий, мысль ещё не созрела,
но вера, надежда, любовь есть рабы ожидания,
мрак становится светом и начинает движение.
Журчание первых ручьев и грозы зимой,
невидимый дикий тмин и дикая земляника.
Смех в саду это отголоски восторгов порой,
извещают, что рождение и смерть это мука.
Чтобы быть там, где вас ещё нет,
вы должны идти по пути незнания,
познавая тайны лишенных страстей,
владеть тем, что не имел с рождения.
Чтобы покинуть свой прежний образ,
иди по дороге утрат, где не ходил никогда,
в твоём неведении будет знание и немощь.
Тебя никогда нет там, где ты есть! Всегда!
2.4
От раны страждущий сам врач,
людские раны ножом лечит,
как сострадающий палач,
он нас спасает от увечий.
Болезнь даёт нам исцеление,
сиделка, хоть сама больна,
но призывает к исцелению,
испить недуг во всем до дна.
Для всех больных, весь мир больница.
Мы в ней умрем от всяческих забот.
Её хозяин успеет разориться
и мы никогда не выйдем из её ворот.
Озноб вздымается от ног,
в сознании полыхает жар,
чтобы согреться, я продрог.
Пламя есть Божий дар!
Святую кровь привыкли пить,
Господню плоть едим поныне,
но веру в Бога продолжаем мнить,
а Пятницу мы чтим святыней.
2.5
Двадцать лет позади, пройдено полпути,
загублено время в прошедших войнах.
С каждым шагом пытаюсь слова найти,
но они покоряются только в книгах.
Начинаем штурм невыразимости суровой,
бессильным во всеобщем беспорядке,
с эмоциональным войском всех порывов,
неуправляемых в жестокой схватке.
Однажды и дважды и множество раз,
не миновать открытий умными людьми,
следует вернуть, что утрачено сейчас,
когда условия все так озлобленны.
Быть может, нет уже потерь, побед,
другое не наш удел, а лишь попытки.
Наш дом начальный путь на исходе лет,
небытие и бытие переплелись в убытки.
Сгорает жизнь мгновением,
не только люди, но и камни,
хранящие тайну смирения,
при свете луны или лампы.
Когда любовь обретет себя,
со старым семейным альбомом,
то и старость проходит любя,
безразлично, здесь иль за домом.
Там, где наш путь к иным ожиданиям.
Сквозь тьму и холод, в безлюдной пустоте,
стонет ветер, волны и море разочарований.
Альбатрос и дельфин. Мое начало в моем конце.

2. East Coker
(T.S.Eliot. No. 2 of 'Four Quartets')

2.1
In my beginning is my end. In succession
Houses rise and fall, crumble, are extended,
Are removed, destroyed, restored, or in their place
Is an open field, or a factory, or a by-pass.
Old stone to new building, old timber to new fires,
Old fires to ashes, and ashes to the earth
Which is already flesh, fur and faeces,
Bone of man and beast, cornstalk and leaf.
Houses live and die: there is a time for building
And a time for living and for generation
And a time for the wind to break the loosened pane
And to shake the wainscot where the field-mouse trots
And to shake the tattered arras woven with a silent motto.
In my beginning is my end. Now the light falls
Across the open field, leaving the deep lane
Shuttered with branches, dark in the afternoon,
Where you lean against a bank while a van passes,
And the deep lane insists on the direction
Into the village, in the electric heat
Hypnotised. In a warm haze the sultry light
Is absorbed, not refracted, by grey stone.
The dahlias sleep in the empty silence.
Wait for the early owl.
In that open field
If you do not come too close, if you do not come too close,
On a summer midnight, you can hear the music
Of the weak pipe and the little drum
And see them dancing around the bonfire
The association of man and woman
In daun singe, signifying matrimonie—
A dignified and commodiois sacrament.
Two and two, necessary conun action,
Holding eche other by the hand or the arm
Whichever betokeneth concorde. Round and round the fire
Leaping through the flames, or joined in circles,
Rustically solemn or in rustic laughter
Lifting heavy feet in clumsy shoes,
Earth feet, loam feet, lifted in country mirth
Mirth of those long since under earth
Nourishing the corn. Keeping time,
Keeping the rhythm in their dancing
As in their living in the living seasons
The time of the seasons and the constellations
The time of milking and the time of harvest
The time of the coupling of man and woman
And that of beasts. Feet rising and falling.
Eating and drinking. Dung and death.
Dawn points, and another day
Prepares for heat and silence. Out at sea the dawn wind
Wrinkles and slides. I am here
Or there, or elsewhere. In my beginning.
2.2
What is the late November doing
With the disturbance of the spring
And creatures of the summer heat,
And snowdrops writhing under feet
And hollyhocks that aim too high
Red into grey and tumble down
Late roses filled with early snow?
Thunder rolled by the rolling stars
Simulates triumphal cars
Deployed in constellated wars
Scorpion fights against the Sun
Until the Sun and Moon go down
Comets weep and Leonids fly
Hunt the heavens and the plains
Whirled in a vortex that shall bring
The world to that destructive fire
Which burns before the ice-cap reigns.
That was a way of putting it—not very satisfactory:
A periphrastic study in a worn-out poetical fashion,
Leaving one still with the intolerable wrestle
With words and meanings. The poetry does not matter.
It was not (to start again) what one had expected.
What was to be the value of the long looked forward to,
Long hoped for calm, the autumnal serenity
And the wisdom of age? Had they deceived us
Or deceived themselves, the quiet-voiced elders,
Bequeathing us merely a receipt for deceit?
The serenity only a deliberate hebetude,
The wisdom only the knowledge of dead secrets
Useless in the darkness into which they peered
Or from which they turned their eyes. There is, it seems to us,
At best, only a limited value
In the knowledge derived from experience.
The knowledge imposes a pattern, and falsifies,
For the pattern is new in every moment
And every moment is a new and shocking
Valuation of all we have been. We are only undeceived
Of that which, deceiving, could no longer harm.
In the middle, not only in the middle of the way
But all the way, in a dark wood, in a bramble,
On the edge of a grimpen, where is no secure foothold,
And menaced by monsters, fancy lights,
Risking enchantment. Do not let me hear
Of the wisdom of old men, but rather of their folly,
Their fear of fear and frenzy, their fear of possession,
Of belonging to another, or to others, or to God.
The only wisdom we can hope to acquire
Is the wisdom of humility: humility is endless.
The houses are all gone under the sea.
The dancers are all gone under the hill.
2.3
O dark, dark, dark. They all go into the dark,
The vacant interstellar spaces, the vacant into the vacant,
The captains, merchant bankers, eminent men of letters,
The generous patrons of art, the statesmen and the rulers,
Distinguished civil servants, chairmen of many committees,
Industrial lords and petty contractors, all go into the dark,
And dark the Sun and Moon, and the Almanach de Gotha
And the Stock Exchange Gazette, the Directory of Directors,
And cold the sense and lost the motive of action.
And we all go with them, into the silent funeral,
Nobody's funeral, for there is no one to bury.
I said to my soul, be still, and let the dark come upon you
Which shall be the darkness of God. As, in a theatre,
The lights are extinguished, for the scene to be changed
With a hollow rumble of wings, with a movement of darkness on darkness,
And we know that the hills and the trees, the distant panorama
And the bold imposing facade are all being rolled away—
Or as, when an underground train, in the tube, stops too long between stations
And the conversation rises and slowly fades into silence
And you see behind every face the mental emptiness deepen
Leaving only the growing terror of nothing to think about;
Or when, under ether, the mind is conscious but conscious of nothing—
I said to my soul, be still, and wait without hope
For hope would be hope for the wrong thing; wait without love,
For love would be love of the wrong thing; there is yet faith
But the faith and the love and the hope are all in the waiting.
Wait without thought, for you are not ready for thought:
So the darkness shall be the light, and the stillness the dancing.
Whisper of running streams, and winter lightning.
The wild thyme unseen and the wild strawberry,
The laughter in the garden, echoed ecstasy
Not lost, but requiring, pointing to the agony
Of death and birth.
You say I am repeating
Something I have said before. I shall say it again.
Shall I say it again? In order to arrive there,
To arrive where you are, to get from where you are not,
  You must go by a way wherein there is no ecstasy.
In order to arrive at what you do not know
  You must go by a way which is the way of ignorance.
In order to possess what you do not possess
  You must go by the way of dispossession.
In order to arrive at what you are not
  You must go through the way in which you are not.
And what you do not know is the only thing you know
And what you own is what you do not own
And where you are is where you are not.
2.4
The wounded surgeon plies the steel
That questions the distempered part;
Beneath the bleeding hands we feel
The sharp compassion of the healer's art
Resolving the enigma of the fever chart.
  Our only health is the disease
If we obey the dying nurse
Whose constant care is not to please
But to remind of our, and Adam's curse,
And that, to be restored, our sickness must grow worse.
  The whole earth is our hospital
Endowed by the ruined millionaire,
Wherein, if we do well, we shall
Die of the absolute paternal care
That will not leave us, but prevents us everywhere.
  The chill ascends from feet to knees,
The fever sings in mental wires.
And quake in frigid purgatorial fires
Of which the flame is roses, and the smoke is briars.
  The dripping blood our only drink,
The bloody flesh our only food:
In spite of which we like to think
That we are sound, substantial flesh and blood—
Again, in spite of that, we call this Friday good.
2.5
So here I am, in the middle way, having had twenty years—
Twenty years largely wasted, the years of l'entre deux guerres
Trying to use words, and every attempt
Is a wholly new start, and a different kind of failure
Because one has only learnt to get the better of words
For the thing one no longer has to say, or the way in which
One is no longer disposed to say it. And so each venture
Is a new beginning, a raid on the inarticulate
With shabby equipment always deteriorating
In the general mess of imprecision of feeling,
Undisciplined squads of emotion. And what there is to conquer
By strength and submission, has already been discovered
Once or twice, or several times, by men whom one cannot hope
To emulate—but there is no competition—
There is only the fight to recover what has been lost
And found and lost again and again: and now, under conditions
That seem unpropitious. But perhaps neither gain nor loss.
For us, there is only the trying. The rest is not our business.
Home is where one starts from. As we grow older
The world becomes stranger, the pattern more complicated
Of dead and living. Not the intense moment
Isolated, with no before and after,
But a lifetime burning in every moment
And not the lifetime of one man only
But of old stones that cannot be deciphered.
There is a time for the evening under starlight,
A time for the evening under lamplight
(The evening with the photograph album).
Love is most nearly itself
When here and now cease to matter.
Old men ought to be explorers
Here or there does not matter
We must be still and still moving
Into another intensity
For a further union, a deeper communion
Through the dark cold and the empty desolation,
The wave cry, the wind cry, the vast waters
Of the petrel and the porpoise. In my end is my beginning.

3. ДРАЙ СЭЛВЕЙДЖЕС
    ( Томас Стернс Элиот )

3.1
О богах известно немного, но думаю, что река
бронзовая, сильная, неукротимая богиня,
терпеливая и понятная граница во многие века,
была для доставки товара полезной гордыней.
После того, как на реке навели мосты,
бронзовую богиню в городе забывают,
но время наводнений она старается блюсти.
Бушует, сметает преграды и напоминает,
что для неё нет жертв, она их созерцает,
во власти машин ждёт и наблюдает.
Ритм реки я ощущал в своей детской спальне,
трясущуюся гроздь винограда, при газовой лампе.
Река внутри нас, а море вне,
оно граница, между землёй и гранитом,
где в бухтах бьется наедине
и говорит о другом мироздании, промытом:
о медузе, китовом хребте и рыбе-звезде.
В заливах оно являет нашему взгляду,
нежные анемоны в морской среде,
море выбрасывает наши утраты, досаду,
в виде рваного невода, обломка весла,
утварь мертвецов, остатки их горя.
В море много богов, их тихие голоса,
как жалобы воды, шумят прибоем.
Волны ласково разбиваются о гранит,
предупреждает об их угрозе прибой,
прикованный бакен сиреной шумит,
он к берегу молча стремится, как немой.
Чайки кричат, сотрясая туман безмолвный.
Стонет колокол, отмеряющий наше время,
он старше любых хронометров намного
и времени измученных женщин, их бремя,
ночами гадать о грядущем,
стараясь расплести, распутать,
соединить прошедшее и будущее,
чтоб о настоящем не думать.
Между рассветом и ночью,
когда прошлое ложно,
будущее не видно воочию,
но перед зарей, возможно,
бесконечное время застынет
и вздыбится морская зыбь,
тишина и покой разом сгинут,
с лязгом колокол начнёт бить.
3.2
Где конец немого роптания,
цветов запоздавшего увядания,
опадающих в осеннем преддверии?
Где конец корабельным крушениям
и мольбы мертвецов без слов на причале,
молитвы, когда о несчастье нас извещали?
Здесь идёт продолжение без окончания,
продление дней и часов отчаяния.
Бесчувственным стало чувство потери,
прожитых лет среди разрушений,
того, во что верили безусловно
и от того отречение будет достойно.
Нам остаётся в старости негодовать,
на иссекшие силы тихо роптать,
об утраченной чести и о безверии,
в тонущей лодке плыть по течению,
грести в тишине, тревожно мечтать,
звука набата последнего ждать.
Но где же конец неугомонным,
рыбачьим лодкам в тумане сонном?
Обломки, утраты проходят в мгновении,
океан для нас накопитель времени.
Волны из прошлого не оставляют следа,
как и в будущем без назначения всегда.
Невозможно представить, что эти скитания,
в безграничную зыбь, есть простое желание,
плывущих на промысел рыбацких судов,
бессмысленный путь под звездой рыбаков.
Здесь нет конца немому страданию,
давно поникших цветов к увяданию,
замершей боли недвижных артерий,
волнам, приносящим обломки крушений.
Молитвы о мертвых, погибших в смирении,
мольбы невозможной о Благом Избавлении.
Когда становишься старше,
иные черты проявляются краше.
Это не просто черёд событий,
взгляд на эволюцию и развитие,
которые служат обычным средством,
чтоб от прошлого навсегда отречься.
Миг счастья не чувство благополучия,
влюбленности, расцвета, другого случая.
Это не просто хороший обед, озарение,
обретенный опыт, к смыслу сближения.
Бесспорно, опыт нас возрождает,
нам кажется, счастье нас осаждает
и не только опыт жизни одной,
а череда поколений их смертной ценой.
Взгляд назад сквозь все уверения,
открывает на миг их разоблачения.
Нескончаемые и вечны во времени,
исторической литературы творения.
От непонимания безнадежность и страх,
по страданиям и состраданиям размах,
пережитое прошло в мутных свиданиях,
терзает в изношенных воспоминаниях,
тогда люди изменяются и улыбаются,
но только мучения их не кончаются.
Время есть творец и разрушитель,
как река для утонувших обитель.
Словно горькое яблоко, или укус,
как заливаемый водой утёс,
покрытый туманом и в ясный день,
похожий на памятник, а его тень,
становится меткой для лоцмана,
в разгар сезона навигационного,
а в затишье и в бурю порой,
остаётся он сам с собой.
3.3
Я знаю, что сказать хотел Кришна,
ведь будущее есть увядшая песня.
Рассуждая по-разному об одном и том же,
как засохшая меж страниц лаванда, уже
ни разу, так и не открывшаяся тетрадь,
Дорога вперёд всегда есть дорога назад.
Будущее, как скорбь, лишённая сожаления.
Путь наверх, это путь вниз к удивлению.
С этим трудно смириться, хотя, несомненно,
время не исцеляет, больных здесь нет.
Поезд отходит, провожающие уходят с перрона,
пассажиры читают газеты и бегут в буфет.
Покой стирает с лиц следы огорчений,
под ритм колёс и бесконечных часов.
Вперёд! Вам не уйти от прошлых значений,
в новую жизнь из будущих снов.
Вы уже не те, кто уехал с того вокзала,
но уже совсем другие в конце пути,
только поезд не изменился сначала,
а рельсы, сужаясь, исчезают вдали.
За кораблём расширяется борозда,
но не покончено с прошлым,
будущее на горизонте маячит всегда
и кажется нам бесконечным.
С наступлением ночи, у сетей и антенн,
чей-то голос поёт на чужом языке
и не для уха, раковины всех времён.
Плывите путешественники в темноте.
Вы не те, кто отплыл удаляясь от гавани
и на берег сойдёте, другой облик обретя,
между двумя берегами ближним и дальним,
задумайтесь над прошлым и будущим бытия.
Пока время застыло и есть миг в запасе,
если отсутствуют действия и бездействия,
ваш ум сосредоточен на смертном часе,
который произойдёт в момент бедствия.
Эта мысль единственное ваше действие,
дающее другим людям для жизни плод.
Не думай об этом, продолжай путешествие,
стань чьим-то телом, вернувшись в порт.
Испытаешь суд и приговор океана
и все, что случится твое предназначение,
так думал и Кришна на поле брани.
Не доброго всем пути, ожидайте знамения!
3.4
Заступница, чей на мысе стоит алтарь?
Молись за плывущих на лодках в даль.
За тех, кто отправится к рыбам на дно,
и тех, кто ведёт их честно давно.
Повтори молитву от имени матерей,
проводивших своих мужей, сыновей.
За тех, кого ждёт судьба неизвестная,
Figlia del tuo figlio. Царица Небесная.
Ещё помолись за них и честное плаванье,
чтоб закончить путь на песке океана.
Кромешная пасть пусть их не извергнет.
Пусть колокол бьёт и никогда не померкнет.
3.5
Общение с Духом, общение с Марсом,
изучение чудовищ в морской пучине,
гадание на кристалле и с гороскопом,
чтение болезней по ладони, морщинам.
Ворожба на кофейной гуще,
предсказание судьбы по картам,
пентаграмма, снадобья присуще
к навязчивым мыслям и страхам.
Изучение чрева, могилы и снов,
всё это распространённые развлечения,
наркотик во время народных бунтов,
человек потребляет для самоочищения.
Точка пересечения вне времени,
это нечто, доступно только святого.
Сгорая, жертвовать в самозабвении,
что даёт и отбирает смерть у любого.
Есть моменты входа во время и выход,
будь то молния, дикий тмин, водопад.
В музыке, глубину в основном не слышно,
лишь догадки, всё остальное Молитвы каскад.
Мы действуем под чьим-то влиянием совсем иначе,
наши движения силам преисподней подвластны.
Движение есть свобода в том, что будет и прошло.
Этого не может достигнуть основное большинство.
В конце концов, мы рады узнать, что порочны
и питаем собой жизнь полнозначной почвы.
От поражений мы спасаемся упорством попыток.
Вблизи от корней тиса покоится наш избыток.

3. The Dry Salvages
(T.S.Eliot. No. 3 of 'Four Quartets')

3.1
I do not know much about gods; but I think that the river
Is a strong brown god—sullen, untamed and intractable,
Patient to some degree, at first recognised as a frontier;
Useful, untrustworthy, as a conveyor of commerce;
Then only a problem confronting the builder of bridges.
The problem once solved, the brown god is almost forgotten
By the dwellers in cities—ever, however, implacable.
Keeping his seasons and rages, destroyer, reminder
Of what men choose to forget. Unhonoured, unpropitiated
By worshippers of the machine, but waiting, watching and waiting.
His rhythm was present in the nursery bedroom,
In the rank ailanthus of the April dooryard,
In the smell of grapes on the autumn table,
And the evening circle in the winter gaslight.
  The river is within us, the sea is all about us;
The sea is the land's edge also, the granite
Into which it reaches, the beaches where it tosses
Its hints of earlier and other creation:
The starfish, the horseshoe crab, the whale's backbone;
The pools where it offers to our curiosity
The more delicate algae and the sea anemone.
It tosses up our losses, the torn seine,
The shattered lobsterpot, the broken oar
And the gear of foreign dead men. The sea has many voices,
Many gods and many voices.
The salt is on the briar rose,
The fog is in the The sea howl
And the sea yelp, are different voices
Often together heard: the whine in the rigging,
The menace and caress of wave that breaks on water,
The distant rote in the granite teeth,
And the wailing warning from the approaching headland
Are all sea voices, and the heaving groaner
Rounded homewards, and the seagull:
And under the oppression of the silent fog
The tolling bell
Measures time not our time, rung by the unhurried
Ground swell, a time
Older than the time of chronometers, older
Than time counted by anxious worried women
Lying awake, calculating the future,
Trying to unweave, unwind, unravel
And piece together the past and the future,
Between midnight and dawn, when the past is all deception,
The future future less, before the morning watch
When time stops and time is never ending;
And the ground swell, that is and was from the beginning,
Clangs
The bell.
3.2
Where is there an end of it, the soundless wailing,
The silent withering of autumn flowers
Dropping their petals and remaining motionless;
Where is there an end to the drifting wreckage,
The prayer of the bone on the beach, the unpray able
Prayer at the calamitous annunciation?
  There is no end, but addition: the trailing
Consequence of further days and hours,
While emotion takes to itself the emotionless
Years of living among the breakage
Of what was believed in as the most reliable—
And therefore the fittest for renunciation.
  There is the final addition, the failing
Pride or resentment at failing powers,
The unattached devotion which might pass for devotion less,
In a drifting boat with a slow leakage,
The silent listening to the undeniable
Clamour of the bell of the last annunciation.
  Where is the end of them, the fishermen sailing
Into the wind's tail, where the fog cowers?
We cannot think of a time that is ocean less
Or of an ocean not littered with wastage
Or of a future that is not liable
Like the past, to have no destination.
  We have to think of them as forever bailing,
Setting and hauling, while the North East lowers
Over shallow banks unchanging and erosion less
Or drawing their money, drying sails at dockage;
Not as making a trip that will be unpayable
For a haul that will not bear examination.
  There is no end of it, the voiceless wailing,
No end to the withering of withered flowers,
To the movement of pain that is painless and motionless,
To the drift of the sea and the drifting wreckage,
The bone's prayer to Death its God. Only the hardly, barely pray able
Prayer of the one Annunciation.
  It seems, as one becomes older,
That the past has another pattern, and ceases to be a mere sequence—
Or even development: the latter a partial fallacy
Encouraged by superficial notions of evolution,
Which becomes, in the popular mind, a means of disowning the past.
The moments of happiness—not the sense of well-being,
Fruition, fulfilment, security or affection,
Or even a very good dinner, but the sudden illumination—
We had the experience but missed the meaning,
And approach to the meaning restores the experience
In a different form, beyond any meaning
We can assign to happiness. I have said before
That the past experience revived in the meaning
Is not the experience of one life only
But of many generations—not forgetting
Something that is probably quite ineffable:
The backward look behind the assurance
Of recorded history, the backward half-look
Over the shoulder, towards the primitive terror.
Now, we come to discover that the moments of agony
(Whether, or not, due to misunderstanding,
Having hoped for the wrong things or dreaded the wrong things,
Is not in question) are likewise permanent
With such permanence as time has. We appreciate this better
In the agony of others, nearly experienced,
Involving ourselves, than in our own.
For our own past is covered by the currents of action,
But the torment of others remains an experience
Unqualified, unworn by subsequent attrition.
People change, and smile: but the agony abides.
Time the destroyer is time the preserver,
Like the river with its cargo of dead negroes, cows and chicken coops,
The bitter apple, and the bite in the apple.
And the ragged rock in the restless waters,
Waves wash over it, fogs conceal it;
On a halcyon day it is merely a monument,
In navigable weather it is always a seamark
To lay a course by: but in the sombre season
Or the sudden fury, is what it always was.
3.3
I sometimes wonder if that is what Krishna meant—
Among other things—or one way of putting the same thing:
That the future is a faded song, a Royal Rose or a lavender spray
Of wistful regret for those who are not yet here to regret,
Pressed between yellow leaves of a book that has never been opened.
And the way up is the way down, the way forward is the way back.
You cannot face it steadily, but this thing is sure,
That time is no healer: the patient is no longer here.
When the train starts, and the passengers are settled
To fruit, periodicals and business letters
(And those who saw them off have left the platform)
Their faces relax from grief into relief,
To the sleepy rhythm of a hundred hours.
Fare forward, travellers! not escaping from the past
Into different lives, or into any future;
You are not the same people who left that station
Or who will arrive at any terminus,
While the narrowing rails slide together behind you;
And on the deck of the drumming liner
Watching the furrow that widens behind you,
You shall not think 'the past is finished'
Or 'the future is before us'.
At nightfall, in the rigging and the aerial,
Is a voice descanting (though not to the ear,
The murmuring shell of time, and not in any language)
'Fare forward, you who think that you are voyaging;
You are not those who saw the harbour
Receding, or those who will disembark.
Here between the hither and the farther shore
While time is withdrawn, consider the future
And the past with an equal mind.
At the moment which is not of action or inaction
You can receive this: "on whatever sphere of being
The mind of a man may be intent
At the time of death"—that is the one action
(And the time of death is every moment)
Which shall fructify in the lives of others:
And do not think of the fruit of action.
Fare forward.
O voyagers, O seamen,
You who came to port, and you whose bodies
Will suffer the trial and judgement of the sea,
Or whatever event, this is your real destination.'
So Krishna, as when he admonished Arjuna
On the field of battle.
Not fare well,
But fare forward, voyagers.
3.4
Lady, whose shrine stands on the promontory,
Pray for all those who are in ships, those
Whose business has to do with fish, and
Those concerned with every lawful traffic
And those who conduct them.
  Repeat a prayer also on behalf of
Women who have seen their sons or husbands
Setting forth, and not returning:
Figlia del tuo figlio,
Queen of Heaven.
  Also pray for those who were in ships, and
Ended their voyage on the sand, in the sea's lips
Or in the dark throat which will not reject them
Or wherever cannot reach them the sound of the sea bell's
Perpetual angelus.
3.5
To communicate with Mars, converse with spirits,
To report the behaviour of the sea monster,
Describe the horoscope, haruspicate or scry,
Observe disease in signatures, evoke
Biography from the wrinkles of the palm
And tragedy from fingers; release omens
By sortilege, or tea leaves, riddle the inevitable
With playing cards, fiddle with pentagrams
Or barbituric acids, or dissect
The recurrent image into pre-conscious terrors—
To explore the womb, or tomb, or dreams; all these are usual
Pastimes and drugs, and features of the press:
And always will be, some of them especially
When there is distress of nations and perplexity
Whether on the shores of Asia, or in the Edgware Road.
Men's curiosity searches past and future
And clings to that dimension. But to apprehend
The point of intersection of the timeless
With time, is an occupation for the saint—
No occupation either, but something given
And taken, in a lifetime's death in love,
Ardour and selflessness and self-surrender.
For most of us, there is only the unattended
Moment, the moment in and out of time,
The distraction fit, lost in a shaft of sunlight,
The wild thyme unseen, or the winter lightning
Or the waterfall, or music heard so deeply
That it is not heard at all, but you are the music
While the music lasts. These are only hints and guesses,
Hints followed by guesses; and the rest
Is prayer, observance, discipline, thought and action.
The hint half guessed, the gift half understood, is Incarnation.
Here the impossible union
Of spheres of existence is actual,
Here the past and future
Are conquered, and reconciled,
Where action were otherwise movement
Of that which is only moved
And has in it no source of movement—
Driven by daemonic, chthonic
Powers. And right action is freedom
From past and future also.
For most of us, this is the aim
Never here to be realised;
Who are only undefeated
Because we have gone on trying;
We, content at the last
If our temporal reversion nourish
(Not too far from the yew-tree)
The life of significant soil.

4. ЛИТТЛ  ГИДДИНГ
(Томас Стернс Элиот)

4.1
Весна в зиме есть особое время года,
зависшее между экватором и полюсами земли,
словно вечность, на плечах небосвода.
Кроткий день, озарённый холодом, в пламени,
слабое солнце, блестит на льду у прудов,
которое, отражаясь в зеркале талой воды,
ослепляет блеском, ярче горящих дров,
пробуждая в глубине немоту души.
Это пламя Духова дня в смутное время года.
Таяние сменяет замерзание и не пахнет земля.
Кустарник мимолетно белеет, нет запаха живого.
Снег цветёт внезапней, чем бутоны летнего дня.
Это весна вне расписания,
она плодов не приносит.
Лето стоит на нуле в ожидании,
там, откуда обычно приходит.
В мае, например, увидишь на месте
изгородь кустов цветёт, словно сад,
конец путешествия всегда известен,
в любое время виден унылый фасад
и конечно надгробный камень.
Это то, для чего необходимо зайти,
всё шелуха, либо цель за краем,
есть суть осмысленного пути.
Но если изменится цель в движении
и горизонт света принимается краем,
то будет ближе пространство и время,
в пустыне, в тумане и за сараем.
Сегодня край в Великой Британии,
если придёте сюда, откуда хотите,
в любое время, даже из Месопотамии,
конец изменится, чувства и мысли.
Вы зашли просветиться, составить отчёт,
чтобы встать на колени и помолиться.
Молитва не просто разных слов черёд,
а дисциплина для ума, чтоб смириться.
Это мертвые вам расскажут тогда,
их глаголами огненных отголосков,
только в Англии так будет всегда.
Здесь, на вневременном перекрёстке.
4.2
На рукаве старика лежит зола,
от розы, сгоревшей дотла.
Ветер пепел кружит столбом,
видно только разрушенный дом.
Пыль, оседающая на груди,
напоминает, что всё позади.
Нет желаний, мечту уже не иметь,
гибнет воздух, это его смерть.
Потоп и засуха в свой черёд,
напрягают глаза и рот.
Мертвая вода и мертвый песок
выжидают собственный срок.
Поля в ожидании, на которых не жнут,
узнают, что бесплоден тягостный труд.
В истерике плачут, смеются поля,
так гибнет и умирает земля.
Вдруг хлынут огонь и вода,
на поля и пастбища, на города,
они завершат все разрушения,
всего, что предано нами забвению.
Исчезнут храмы при свете дня,
придёт смерть от воды и огня.
Ночь завершалась на рассвете
у края нескончаемого круга,
голубь чёрный, неприметный,
исчез за горизонтом в муках.
Омертвевшая листва грохочет,
как звонкая жестянка по бетону,
а дым её по улицам волочит,
с ней пешеход бредёт знакомый,
склонив своё лицо к земле.
В нём разглядел я смутный облик,
случайно встречного во мгле,
похоже, знаменитый был художник.
Я встретил взгляд такой знакомый,
неразличимый, близкий мне,
в глазах отражался облик обожжённый,
заметный только при луне.
Приняв двойную роль,ему  я крикнул,
в ответ услышал: "Как! Неужто! Это ты?"
Но нет его, то призрак мне воскликнул,
мы призрачным дозором шли из темноты,
мы встретились ни до, ни после.
Мне было с ним легко на диво,
но к чудному приводит лёгкость.
"Скажи, чего не понял я ревниво?"
И он: "Я не хотел бы повторять,
забытые тобой слова и мысли.
Я отслужил им, мне нечего терять,
теперь за вами слово, помолитесь.
Пусть все простят тебе добро и зло.
Злак прошлогодний съешь, насыться.
Зверь отпихнёт порожнее ведро,
вчерашним смыслом насладившись.
На завтра будет новый глас,
неукрощённый, дикий дух,
легко найдёт между мирами вас
и аналогий между двух.
Я нахожу умершие слова,
на улицах, с которыми простился,
покинув плоть, родные берега,
для избавления от косноязычия.
К прозрению стремлюсь понудить ум,
нам старость принесла в награду,
соединение нашего труда и чувств,
не предвещая от этого отраду.
До горечи без вкуса мнимый плод,
до отделения души от тела,
надрывный смех, людской порок,
затем мы негодуем до предела.
А под конец терзает боль, деяния,
что сделано не так, во вред и в месть,
позор вскрывает суть сознания,
язвит хвала глупцов, марает честь.
Терзающийся дух бредет во мгле,
от зла к греху он возрождается в пути.
Ты не воскреснешь в очистительном огне,
обязан будешь ритм свой обрести".
Среди развалин начинался день.
Дух, кажется, меня благословил,
затем угас, под вой сирен,
казалось, он про все забыл.
4.3
Три состояния и все похожие:
привязанность к себе, вещам и людям,
отрешённость и равнодушие,
растущее в жизни к разным вещам.
Бесплодное между живой и мертвой крапивой,
походит на живых, как жизнь на смерть.
Память используют для любви строптивой
и выход её за пределы страстей.
Свобода от времени при этом возможна.
Любовь к стране начинается с верности,
а то, что вами сделано, это ничтожно,
на поле вашей суетливой деятельности.
История есть свобода и рабство в законе.
Смотрите, как уходят от нас вереницей,
исчезая и возрождаясь в новой форме,
вместе с собственным "Я", люди, их лица.
Грех неизбежен, дай его исполнить,
дела наладятся, и мы будем помнить,
о разных людях, не всегда достойных,
не слишком близких и не очень добрых.
Объединенных в пожизненной борьбе,
их расчленивших повсюду, везде.
Вспомни короля, что канул в полночь
и тех других навсегда ушедших прочь.
Немногих, но погибших в безвестности,
в изгнании, или там в неизвестности
и того, кто умер слепым в покое,
не надо мертвых славословить?
Призрак Розы не вызвать заклинанием,
мы не можем умерших воскрешать,
старые распри не возрождаются нами,
чтоб набатом кошмар вызывать.
Те, кто был против, в безмолвии,
очищают свой символ смертью,
в земле, к которой взывали,
объединившись в единую партию.
4.4
Надежду нам на очищение,
даёт на свете только смерть,
снижаясь, голубь в устрашении,
огнём раскалывает твердь.
От выбора между кострами,
зависит наших душ спасение.
Нас от огня очистит пламя,
любовь ввергает мир в страдания,
как сотканная из небесной пряжи,
пылающее от страсти одеяние,
при этом забывает своё имя даже.
Нас сгубит полымя иль пламя.
4.5
Начало это часто есть конец.
Дойди до конца и начни сначала.
Каждое слово и фраза - венец,
для связи прошлого и настоящего.
В разговоре слова точны и не вульгарны,
в книгах они четкие и сухие.
Каждая фраза заканчивается изначально,
которые есть эпитафия, стихи.
Каждое наше движение извне
шаг в пропасть, на плаху, в огонь,
к стершимся буквам на камне,
оттуда мы начинаем вновь.
Мы умираем с теми, кто умирает,
они ведут нас за собой и уходят.
Мы возрождаемся с мертвыми,
возвращаясь вместе с ними.
Мгновение тиса во времени, есть розы мгновение.
Народ без истории не свободен от времени,
ибо история есть воплощение
мгновений вне времени.
Мы не сможем прервать скитаний
и в конце прибудем в начало пути,
чтоб открыть родные места за краями,
там за неведомыми ещё вратами.
То, что осталось открыть ещё на земле
это то, что было последнее в начале.
За яблоней не видно детей,
слышны лишь звуки теней,
на них не может быть злого взгляда,
у истока реки слышен шум водопада.
Спешите сюда, сейчас и всегда,
всё образуется, будут дела,
вы обретёте уверенность дня,
когда переплетутся языки огня,
в едином узле короны,
где пламя и роза едины.

4. Little Gidding
(T.S.Eliot. No. 4 of 'Four Quartets')

4.1
Midwinter spring is its own season
Sempiternal though sodden towards sundown,
Suspended in time, between pole and tropic.
When the short day is brightest, with frost and fire,
The brief sun flames the ice, on pond and ditches,
In windless cold that is the heart's heat,
Reflecting in a watery mirror
A glare that is blindness in the early afternoon.
And glow more intense than blaze of branch, or brazier,
Stirs the dumb spirit: no wind, but pentecostal fire
In the dark time of the year. Between melting and freezing
The soul's sap quivers. There is no earth smell
Or smell of living thing. This is the spring time
But not in time's covenant. Now the hedgerow
Is blanched for an hour with transitory blossom
Of snow, a bloom more sudden
Than that of summer, neither budding nor fading,
Not in the scheme of generation.
Where is the summer, the unimaginable Zero summer?
If you came this way,
Taking the route you would be likely to take
From the place you would be likely to come from,
If you came this way in may time, you would find the hedges
White again, in May, with voluptuary sweetness.
It would be the same at the end of the journey,
If you came at night like a broken king,
If you came by day not knowing what you came for,
It would be the same, when you leave the rough road
And turn behind the pig-sty to the dull facade
And the tombstone. And what you thought you came for
Is only a shell, a husk of meaning
From which the purpose breaks only when it is fulfilled
If at all. Either you had no purpose
Or the purpose is beyond the end you figured
And is altered in fulfilment. There are other places
Which also are the world's end, some at the sea jaws,
Or over a dark lake, in a desert or a city
But this is the nearest, in place and time,
Now and in England.
If you came this way,
Taking any route, starting from anywhere,
At any time or at any season,
It would always be the same: you would have to put off
Sense and notion. You are not here to verify,
Instruct yourself, or inform curiosity
Or carry report. You are here to kneel
Where prayer has been valid. And prayer is more
Than an order of words, the conscious occupation
Of the praying mind, or the sound of the voice praying.
And what the dead had no speech for, when living,
They can tell you, being dead: the communication
Of the dead is tongued with fire beyond the language of the living.
Here, the intersection of the timeless moment
Is England and nowhere. Never and always.
4.2
Ash on an old man's sleeve
Is all the ash the burnt roses leave.
Dust in the air suspended
Marks the place where a story ended.
Dust inbreathed was a house-
The walls, the wainscot and the mouse,
The death of hope and despair,
This is the death of air.
There are flood and drouth
Over the eyes and in the mouth,
Dead water and dead sand
Contending for the upper hand.
The parched eviscerate soil
Gapes at the vanity of toil,
Laughs without mirth.
This is the death of earth.
Water and fire succeed
The town, the pasture and the weed.
Water and fire deride
The sacrifice that we denied.
Water and fire shall rot
The marred foundations we forgot,
Of sanctuary and choir.
This is the death of water and fire.
In the uncertain hour before the morning
Near the ending of interminable night
At the recurrent end of the unending
After the dark dove with the flickering tongue
Had passed below the horizon of his homing
While the dead leaves still rattled on like tin
Over the asphalt where no other sound was
Between three districts whence the smoke arose
I met one walking, loitering and hurried
As if blown towards me like the metal leaves
Before the urban dawn wind unresisting.
And as I fixed upon the down-turned face
That pointed scrutiny with which we challenge
The first-met stranger in the waning dusk
I caught the sudden look of some dead master
Whom I had known, forgotten, half recalled
Both one and many; in the brown baked features
The eyes of a familiar compound ghost
Both intimate and unidentifiable.
So I assumed a double part, and cried
And heard another's voice cry: "What! are you here?"
Although we were not. I was still the same,
Knowing myself yet being someone other
And he a face still forming; yet the words sufficed
To compel the recognition they preceded.
And so, compliant to the common wind,
Too strange to each other for misunderstanding,
In concord at this intersection time
Of meeting nowhere, no before and after,
We trod the pavement in a dead patrol.
I said: "The wonder that I feel is easy,
Yet ease is cause of wonder. Therefore speak:
I may not comprehend, may not remember".
And he: "I am not eager to rehearse
My thoughts and theory which you have forgotten.
These things have served their purpose: let them be.
So with your own, and pray they be forgiven
By others, as I pray you to forgive
Both bad and good. Last season's fruit is eaten
And the full fed beast shall kick the empty pail.
For last year's words belong to last year's language
And next year's words await another voice.
But, as the passage now presents no hindrance
To the spirit unappeased and peregrine
Between two worlds become much like each other,
So I find words I never thought to speak
In streets I never thought I should revisit
When I left my body on a distant shore.
Since our concern was speech, and speech impelled us
To purify the dialect of the tribe
And urge the mind to after sight and foresight,
Let me disclose the gifts reserved for age
To set a crown upon your lifetime's effort.
First, the cold friction of expiring sense
Without enchantment, offering no promise
But bitter tastelessness of shadow fruit
As body and souled begin to fall asunder.
Second, the conscious impotence of rage
At human folly, and the laceration
Of laughter at what ceases to amuse.
And last, the rending pain of re-enactment
Of all that you have done, and been; the shame
Of things ill done and done to others' harm
Which once you took for exercise of virtue.
Then fools' approval stings, and honour stains.
From wrong to wrong the exasperated spirit
Proceeds, unless restored by that refining fire
Where you must move in measure, like a dancer".
The day was breaking. In the disfigured street
He left me, with a kind of valediction,
And faded on the blowing of the horn.
4.3
There are three conditions which often look alike
Yet differ completely, flourish in the same hedgerow:
Attachment to self and to things and to persons, detachment
From self and from things and from persons; and, growing between them, indifference
Which resembles the others as death resembles life,
Being between two lives - un flowering, between
The live and the dead nettle. This is the use of memory:
For liberation - not less of love but expanding
Of love beyond desire, and so liberation
From the future as well as the past. Thus, love of a country
Begins as an attachment to our own field of action
And comes to find that action of little importance
Though never indifferent. History may be servitude,
History may be freedom. See, now they vanish,
The faces and places, with the self which, as it could, loved them,
To become renewed, transfigured, in another pattern.
Sin is Behovely, but
All shall be well, and
All manner of thing shall be well.
If I think, again, of this place,
And of people, not wholly commendable,
Of not immediate kin or kindness,
But of some peculiar genius,
All touched by a common genius,
United in the strife which divided them;
If I think of a king at nightfall,
Of three men, and more, on the scaffold
And a few who died forgotten
In other places, here and abroad,
And of one who died blind and quiet,
Why should we celebrate
These dead men more than the dying?
It is not to ring the bell backward
Nor is it an incantation
To summon the spectre of a Rose.
We cannot revive old factions
We cannot restore old policies
Or follow an antique drum.
These men, and those who opposed them
And those whom they opposed
Accept the constitution of silence
And are folded in a single party.
Whatever we inherit from the fortunate
We have taken from the defeated
What they had to leave us - a symbol:
A symbol perfected in death.
And all shall be well and
All manner of thing shall be well
By the purification of the motive
In the ground of our beseeching.
4.4
The dove descending breaks the air
With flame of incandescent terror
Of which the tongues declare
The one dischange from sin and error.
The only hope, or else despair
Lies in the choice of pyre of pyre-
To be redeemed from fire by fire.
Who then devised the torment? Love.
Love is the unfamiliar Name
Behind the hands that wove
The intolerable shirt of flame
Which human power cannot remove.
We only live, only suspire
Consumed by either fire or fire.
4.5
What we call the beginning is often the end
And to make and end is to make a beginning.
The end is where we start from. And every phrase
And sentence that is right (where every word is at home,
Taking its place to support the others,
The word neither diffident nor ostentatious,
An easy commerce of the old and the new,
The common word exact without vulgarity,
The formal word precise but not pedantic,
The complete consort dancing together)
Every phrase and every sentence is an end and a beginning,
Every poem an epitaph. And any action
Is a step to the block, to the fire, down the sea's throat
Or to an illegible stone: and that is where we start.
We die with the dying:
See, they depart, and we go with them.
We are born with the dead:
See, they return, and bring us with them.
The moment of the rose and the moment of the yew-tree
Are of equal duration. A people without history
Is not redeemed from time, for history is a pattern
Of timeless moments. So, while the light fails
On a winter's afternoon, in a secluded chapel
History is now and England.
With the drawing of this Love and the voice of this Calling
We shall not cease from exploration
And the end of all our exploring
Will be to arrive where we started
And know the place for the first time.
Through the unknown, unremembered gate
When the last of earth left to discover
Is that which was the beginning;
At the source of the longest river
The voice of the hidden waterfall
And the children in the apple-tree
Not known, because not looked for
But heard, half-heard, in the stillness
Between two waves of the sea.
Quick now, here, now, always--
A condition of complete simplicity
(Costing not less than everything)
And all shall be well and
All manner of thing shall be well
When the tongues of flames are in-folded
Into the crowned knot of fire
And the fire and the rose are one.

*
"КАМЕНЬ"
(Томас Элиот)

1.
Орёл парит высоко в небесах.
Охотник и собаки преследуют цель.
Вечное движение звезд окружает нас,
повторяя времена года, как карусель:
зим и вёсен, рождений, смертей,
бесконечных действий, циклы идей.
Изобретения и эксперименты должны
двигать познания за предел тишины.
Мудрая речь, а не молчание,
понимание слов и Слов незнание,
используют знания в большой круговерти,
а невежество приближает только к смерти.
Но смерть не приближает к Богу ближе.
Где та Жизнь, что мы потеряли в жизни?
Мудрость растворилась в наших учениях,
а знания, в информации теряют значения.
Уже двадцать столетий Небеса нас кружили,
мы всё дальше от БОГА, приближаемся к Пыли.
Я отправился в Лондон, город времени и людей,
Там мне сказали: у нас слишком много церквей,
тут река, что приносит от иностранцев богатство,
но мало коттеджей, говорят представители рабства.
Церковь нужна, где не работают, а проводят свой выходной.
Пусть викарии уйдут все на пенсию и обретут свой покой.
В городе нет нужды звонить всем колоколам.
Пусть они будят пригород чей-то иной,
я был в пригороде и мне сказали там,
они  работают шесть дней, а на седьмой,
держат Хиндхеду, или гуляют по Мейденхеду.
Мы остаёмся дома и читаем газеты в непогоду.
Мне сказали в промышленных районах,
что всё это по экономическим законам.
В сельской местности особо для стариков,
сейчас страна подходит лишь для пикников.
В городах церковь нужна, но без иронии,
только для важных свадебных церемоний.
Тишина сохраняет значительное расстояние.
Я понимаю, что приближаюсь, наконец.
Скала должна ответить на наши сомнения.
Я вижу, что приближаюсь к ней наконец,
скала это Наблюдатель, наш Незнакомец,
Тот, кто всё видел, что произошло,
Свидетель, Критик, того, что Снизошло
и видит, что должно потом произойти,
Бог потрясен, как смогла истина в Неё врасти!
Скала: Много людей дают постоянный труд,
а временный труд, не все переживут,
или безделье, которое сложнее вдвойне,
войдите в скалу с Ним во главе.
Меня судьба испытала в одиночку, я знаю,
уходя в отставку, я точно понимаю,
что трудно быть действительно полезным,
когда люди счастье ищут бесполезно.
Добрые дела, бесследно проходят,
любовь к никому с аплодисментами уходит,
её принимают равно, как позор и потому,
мужчины готовы вкладывать деньги в казну,
но большинство лишь дивидендов ожидают,
только правильные посевы урожай встречают.
Я вторю вам, совершенствуйте волю свою
и не думайте о жатве, я вам говорю.

Мир превращается, он всегда разнолик,
но одно остаётся неизменным.
За все годы одна вещь не меняет свой лик,
сохраните её непременно.
Это бесконечная борьба добра со злом.
Забываясь, вы игнорируете святыни и церковь.
Мужчины, которых высмеиваете потом,
всё делают хорошо, их результат проверьте.
Вы найдёте объяснение тому, что сделано хорошо,
чтоб удовлетворить разумные, просветленные умы,
не пренебрегайте пустыней и не принижайте её,
в южных тропиках она живёт, там есть Каракумы.
Пустыня не только есть за углом.
она присутствует рядом с вами,
находится в сердце и заходит в дом.
Хороший человек строит хорошо руками.
Я покажу вам то, что делают сегодня
и некоторые вещи, что с давних времён.
Прими это к сердцу и совершенствуй волю.
Вот смиренная работа. Слушай потом.
Свет погас, во мраке хриплыми голосами,
звучало пение в свободных местах.
Мы будем строить новыми кирпичами,
есть машины и глина для кирпича.
Вот известь для нового раствора,
подаём кирпичи, строим новыми камнями,
не сказано ещё последнее слово,
будем строить новой речью и мечтами.
Существует общая работа и Церковь служит для всех.
Каждому человеку своя работа, она каждому не грех.

Вот группа рабочих на фоне тусклого небосклона,
с другой стороны безработные в разных местах.
Никто не нанял их, руки в карманах, их лица дома
и слышится дрожь в их неосвещенных комнатах.
Только ветер движется по пустым полям,
где плуг покоится под углом к борозде.
Есть только одна сигарета двум мужикам
и женщинам пол пинты горькой на той земле.
Конец нам на этой земле, не наняли нас,
жизнь не приветствуется, а наша смерть,
не упоминается это даже в "Таймс".
Рабочие могут это только спеть.
Река течет, года успевают круг совершить.
У воробья и скворца нет минуты тратить время.
Если мужчины не строят, как они будут жить?
Пшеница, это хлеб, когда на поле взошло семя.
Они не могут умереть в укороченной кровати,
словно осенний лист на обочине тротуара.
Нет начала движения, не видно конца проклятий,
еда без вкуса, нет шума без разговора.
Давай построим начало и конец этой улицы,
без спешки выстроим нужное значение,
Церковь для всех и работа каждому лицу,
каждому человеку работа по его велению.
2.
Значит, наши предки формировались временем.
Сородичи святых, появились на фундаменте Храма,
из пророков, а Христос стал краеугольным камнем.
Вы обитаете беспомощно в развалинах того дома?
В нём рождаются от безделья, живут до смертельной боли,
озлобленно презирая тех, кто имеет медовые ульи.
Те, кто строит, восстанавливает, имеют на руках мозоли
и тщетно хотят получить милостыню от чужой земли.
У вас нет своего здания, вы существуете стыдливо,
как вы можете быть в одном жилище Бога и Духа
и двигаться с лицом подобно фонарю горделиво,
в обратную сторону, как большая черепаха.
Некие говорят: "Мы не можем ближнего любить
и объединять желание с желаемым реально жить.
Мы можем отдать только труд, который не интересен,
забившись по углам, мы можем только петь и пить
и нам нечего дать кроме наших песен.
Никто не хочет слушать песни о том,
что нас бросят в конце, на кучу с дерьмом".
Если вам хорошо, вы вспомните про Христа?
Если понять отношения мужчин к Богу везде,
то наше гражданство находится на небесах,
как модель для нашего гражданства на земле.
Когда ваши отцы установили место для Бога,
расселив неудобных святых, к ним пришло наитие,
они предложили имперскую экспансию строго,
сопровождать промышленное развитие.
Экспорт чугуна, угля и хлопка, включая интеллектуал,
несколько версий Слова Божьего и конечно же капитал.
Церковь распадается и снова возрождается.
За каждое дело в прошлом наступают последствия.
Гордость, разврат, лень, обжорство, всё осуждается,
пренебрежение Словом Божьим, иные действия.
У всего этого имеется наследство и дети,
любые поступки принадлежат человеку одному,
когда он стоит на другой стороне смерти,
но на земле,тогда есть путь от зла и к добру,
сделанные теми, кто прошёл перед вами.
Всё, что болит можно вылечить, даже у подлецов,
если у вас будет смиренное покаяние,
а также искупление грехов ваших отцов.
Церковь строит и всегда разрушает,
её атакуют, как извне, так изнутри.
Ибо закон жизни вам напоминает,
что пока есть время надо цвести,
люди будут Храмом пренебрегать,
а во время невзгод будут его осуждать.
Какая у вас жизнь, если отсутствует совместная дорога?
Нет жизни, которой нет в сообществе очно.
Ещё ни одна община не жила, восхваляя Господа Бога,
даже анахорет, который медитирует одиночно
и для кого дни и ночи повторяют восхваление Бога.
Православные Церкви Тело Христа воплощают,
теперь все живут разобщённо, по разным дорогам,
а кто ваш сосед, никто и не знает.
Если сосед не беспокоится о беде,
но все бросились к нему на автомобиле,
он не знаком с дорогами и поселился нигде.
Семья не перемещается вместе, нет сил,
кабы у каждого сына был свой мотоцикл,
а дочери уезжают прочь на случайных такси.
Очень многое надо сделать мой друг.
Продолжай работу не покладая рук.
Пусть глина не закончится в яме,
пусть пила вырезает камень
и в кузнице не погаснет пламя.
3.
Слово Господне пришло и рассказало мне:
О жалком поколении просвещенных людей,
о городах, спланированных в несознательности,
созданных в лабиринтах изобретательности.
Я дал вам руки, для поклонения и крещения.
Я дал вам речь, чтоб бесконечно иметь упоение.
Я дал вам Закон, назначайте комиссии для повеления.
Я дал вам губы, чтобы чувствовать все наслаждения.
Я отдал вам сердца, для взаимного недоверия.
Я дал силу выбора, вы чередуйте свои убеждения,
между спекуляцией и нерассмотренным деянием.
Многие занимаются написанием книг и изданием.
Многие хотят видеть в печати свои имена.
Многие читают только отчеты во все времена.
Многое есть ваше чтение, но не Слово Божье,
Многое есть ваше здание, но не Дом Божий.
Постройте мне дом из гипса и кровлей из гофры,
застелите из воскресных газет мне постель.
Мужской голос кричит с востока: Постойте,
что делать с берегом, где дым кораблей?
Оставьте забытыми там людей,
в оцепенении к труду и в безделье.
Остался сломанный дымоход и труба,
чистый корпус и груда ржавчины,
по разбитой улице поднимается коза.
Мое Слово ещё не сказано.
Мужской голос: Кричит с севера, запада и юга,
тысячи путешественников ежедневно откуда?
В стране лобелий
и теннисных фланелей,
кролик должен зарыться в колючем терновнике,
крапива будет цвести на гравийном дворике.
Ветер всем скажет, что здесь были безбожные люди,
их единственный памятник, асфальт на дорогах улиц.
Тысячи мячей для гольфа, потерянных где-то.
Мы строим зря, если Бог не строит с нами это.
Не сохранить город, если Господь не держит его с вами?
Тысяча полицейских, направляет трафик за нами.
Не могу сказать, почему ты пришёл.
Колония полостей, орда активных сурков.
Постройте лучше, чем те, что без Господа забивают сваи.
Будем ли мы поднимать ноги среди вечных развалин?
Я любил красоту, мир святилища Твоего,
я сделал пол и украсил алтари,
где нет храма, там нет домов,
есть приюты и арендная плата за них.
Существуют подсобные подвалы, где выращивают крыс,
санитарные жилища с номерными дверями.
Когда незнакомец про город говорит: "В чем его смысл?"
Вы любите друг друга сближаясь с друзьями?
На что вы ответите? "Мы все живем вместе поныне
и делаем деньги друг от друга", или "Это бизнес. SOS"?
Тогда Незнакомец уйдет и вернется в пустыню.
Будьте готовы к приходу Незнакомца, он задаст вопрос.
Люди, отвернувшиеся от Бога из-за усталости,
от искусства, изобретений, человеческого величия,
полностью дискредитированы к старости.
Эксплуатация морей, развитие гор, а также различие
звёзд на обычные и не обычные.
Изобретение идеального холодильника,
издание множества книг про маразм
и на пустых бутылках построить счастье,
используя ваш лихорадочный энтузиазм,
для нации, расы, для всего человечества.
Если вы забыли путь к Храму, то есть след
того, кто запомнил дорогу к вашей двери.
Жизнь можно изменить, но не смерть.
Отрицать приход Незнакомца вы не должны.
4.
Есть те, кто может построить Храм
и те, кто никогда бы его не построил.
В далёкие времена, Нееми был там
и не было исключений из общих правил.
Он служил королю Артаксерксу виноделом,
в Шушана, в тот месяц Нисан,
король разрешил восстановить город ему
и он вошёл с иудеями в Иерусалим.
Всюду у ворот навоза, у колодца дракона,
у королевского бассейна, у ворот фонтана,
огонь опустошал и пожирал всё земное
и не было места для всего живого.
Вокруг только шпионы и враги,
желающие уничтожить город изнутри.
Тогда он и его люди начали восстанавливать стены,
они строили от души так, как честные люди должны,
держа меч в руке одной
и шпатель в другой.
5.
Господи, избавь меня от людей
с непонятным намерением о том
и нечистым сердцем от идей,
ибо сердце отчаянно, со злом,
обманывает, прежде всего.
Санаваллат и Гешем,
Товии - Моавитяне арабского происхождения,
были всегда без сомнения,
людьми общественного духа и рвения.
Сохрани меня от врага, у которого есть что забрать.
Сохрани от друга, которому есть что терять.
Вспоминая слова Неемии Пророка: "Шпатель в руке,
а пистолет находится свободно в кобуре".
Тот, кто сидит в доме, о котором забывают,
это разморённые на солнце змеи, лежащие на ступенях,
другие бегают, словно собаки, нюхают и лают,
говорят, что дом змеиное гнездо, его уничтожить надо.
А делают эти мерзости и потрясения Христиане,
но это не для всех оправдание.
Если нет смирения в сердце, оно не в доме,
если оно не в доме, то и не в городе.
Человек, строющий в течение дня, вернется к очагу
и будет благословлен даром молчания, уходя ко сну.
Но мы охвачены змеями и собаками, поэтому кое-кто,
должен трудиться, а другие обязаны держать копьё.
6.
Трудно вам, если вы не ощущали преследований
и никогда не знали сущности христианства.
Нельзя верить в рассказы христианских гонений.
Тем, кто живет около здания банка,
трудно усомниться в безопасности сбережений,
даже если рядом с вами живёт шериф.
Можно поверить в торжество разных насилий,
если вы считаете, что Вера покоряет мир.
Почему львам больше хранители не нужны?
Надо сказать, что всё уже было и может быть?
Скажу, что даже ваши скромные достижения
перед обществом, не могут Веру сохранить,
которой они обязаны своим знамением?
Мужчины! Полируйте зубы, когда будете заходить.
Женщины! Полируйте свои нежные ногти:
Почему мужчины должны Церковь любить?
Вы полируйте зуб собаки и кота когти.
Церковь расскажет о смерти и жизни.
Церковь то место, где им хорошо и уютно,
а когда им будет тяжело и трудно,
то Церковь поведает им о Грехе и Зле.
Они пытаются бежать каждый день,
из тьмы снаружи во внутрь к ней с мечтой.
Человек притворяется, он есть тень,
в системе настолько для всех совершенной,
что никто не должен быть хорошим всегда.
Иисус Христос не был распят для всех однажды.
Кровь мучеников не пролилась раз и навсегда
и жизнь Святых навсегда не даётся дважды,
но Сын Человеческий остаётся распятым,
кровь мучеников будет течь по ступеням.
Мы должны, в начале, пройти все этапы,
в нашей памяти останутся мученики и святые
и если должен быть уничтожен этот Храм,
то сначала мы должны его построить там.
7.
Вначале Бог создал мир. Отходы, пустота
и на его лице глубокая зияла темнота.
Затем люди по-разному воспринимали Бога,
слепо и напрасно, ибо человек это вещь тщетная.
Человек есть семя на ветру без Бога,
без места прорастания, может сгинуть незаметно.
Люди, следовавшие за светом, пришли к свету.
Кто шёл за тенью, она привела их в темноту,
к поклонению змеям или деревьям
и даже поклонение дьяволам наяву.
Плакать о жизни вне жизни,
это для экстаза, а не плоти и мысли.
Отходы и пустота. Отходы и пустота.
Да глубокая на лице темнота.
Дух двигается по поверхности водной стихии.
Люди, обратившиеся к свету, уже знали свет,
они придумали свои Высшие религии,
которые привели людей от света на свет,
к непременному знанию Добра и Зла.
Их свет был окружен и захвачен тьмой,
воздух морей содержал много тепла
и был пронизан Арктической зимой.
Наступал конец, тупик шевелился от мерцания жизни.
Они походили на тощего ребенка, умершего от голода.
Поклонение мертвым, отрицание этого мира, молитвы,
подтверждение ритуалов с забытым значением холода.
В беспокойном песке, взбитом ветром, или на холмах,
где снегу не позволят отдыхать на постоянных ветрах.
Отходы и пустота.
И глубокая на лице темнота.
Затем, в заданный момент времени,
момент во времени, мы называем историей.
Мир делим на время и на момент времени.
Момент времени и время сделаны теорией,
ибо без смысла нет времени, а момент не дает смысла.
Люди должны исходить от света к свету, в свет Слова,
благодаря Страсти и Жертве, сохраняя существо мысли.
Предчувствие, плотское самовыражение, которое снова
эгоистично и нелепо сопротивляется,
подтверждает свой марш, возобновляя,
что освещалось светом и ломается,
останавливаясь и обратно возвращаясь.
Похоже, случилось то, что не случалось нигде.
Хотя мы знаем, когда и почему, но как, и где.
Люди оставили Бога, чего не было раньше,
они отрицали богов и поклонения им,
исповедуют сначала причину, а дальше
называли Силу и Деньги смыслом Жизни.
Церковь отреклась, свергнуты её правления.
Встаньте с пустыми ладонями, повернутыми вверх,
в эпоху, которая прогрессирует без сомнения
так, что слышен голос безработных и чей-то смех.
Должна быть одна сигарета только двум мужчинам,
а двум женщинам одна пинта горькой, её половина.
Мир блуждает, как автомобили на запасном пути?
Безработных никто здесь не нанял, им некуда идти.
Отходы и пустота. И глубокая темнота на Его лице.
Неужели Церковь терпит неудачу в человечестве?
Или человечество потерпело неудачу в Храме?
Церковь больше не держит людей в обмане.
Все боги, кроме ростовщиц,
вожделения, власти и жриц.
8.
Отец, мы приветствуем ваши слова в настоящем.
Мы думаем и о будущем, вспоминая о прошлом.
Язычники осквернили Храм и вошли в наследие.
Кто эти люди из Эдома? Они коснулись виноделия.
Осквернили святые Иерусалимские места.
Петр Отшельник, бичующий слова Христа,
немало хороших людей слушали его уста.
Многие из них были злыми во всех местах.
Некоторые пришли к славе от большой любви,
другие стали беспокойными и любопытными,
из них некоторые стали похотливыми и хищными.
Многие улетучились, покинув тела, или сгинули
на бескрайних просторах морской пучины,
другие оставили свои души в Сирии.
Жизнь тонула в коррупции морального потока.
Многие вернулись, не сломались, переболели.
К потрескавшемуся от солнца дому Востока,
пришёл Незнакомец и открыл все двери,
огласив семь смертных грехов Сирии.
Наш Король прекрасно справился с грехами,
несмотря на переломанные жизни.
Веру в Бога предавали и оскверняли местами,
но было то, что рассказали старики.
Только вера нескольких и вера многих,
не жадность, слепота, предательство и зависть,
и не лень, обжорство, ревность, гордость,
принесли пользу в крестовых походах.
Вспомните веру, что вывела мужчин за врата,
по призыву блудного пророка.
Нашему возрасту присуща умеренная доброта
и умеренного порока.
Никогда люди не сложат свой Крест,
они не допустят эту вольность,
нет невозможного ничего, но есть
человеческая вера и убежденность.
Давайте совершенствовать нашу волю.
О Боже, помоги нам занять свою долю!
9.
Сын Мой Иисус, созерцай глазами и слушай ушами,
внимательно изучи всё показанное тебе отцом.
Кто-то сказал, что Дом Божий, это Дом Печали,
мы в нём ходим в черном и с угрюмым лицом.
Смущённо бормоча, бредём между стен где-то,
среди мерцающих, рассеянных огней, достойно
наделяем Бога своей скорбью. Он чувствует это.
С грехами и недостатками мы живём спокойно
и гуляем, как чистокровные псы готовые к гонкам.
Занимаясь торговлей, проводим светские встречи,
праздники и хорошо себя чувствуем, зажигая свечи.
Гены позволяют плакать в исповедальне и каяться,
дают узнавать нам сообщения святых и радоваться.
Душа Человека создаёт нечто из простого камня,
когда художник объединяется душой с камнем,
в его душе всегда весна и новые формы жизни.
Формы без смысла, что живут или безжизненные,
поглощаются глазом художника, в новом цвете.
От моря звука получается жизнь музыки на планете.
Из грязи слов и словесных неточностей, чувства и мысли
формируют порядок речи, то есть заклинание.
Господи, разве мы не принесли эти дары тебе для жизни,
все силы достоинства, порядка, исповедания.
А интеллектуальные удовольствия чувств?
Господь должен нам их создать при желании.
Используйте творение из Его уст,
это уже его служение в создании.
В человеке соединяется дух и тело, он им служит.
Два мира встречаются в Человеке то и дело:
видимый и невидимый, это Храм Его души,
но вы не должны отрицать своё тело.
Теперь вы видите, что храм завершен и готов,
после долгих устремлений и многих препятствий,
дело творения не бывает без тяжелых родов.
Образованный вновь камень есть видимое распятие,
в восходящем свете, как алтарь одетый,
видимо напоминает о невидимом свете.
10.
Вы видите Храм, его украшения посвящены Богу
и тем, кто пришел ночью, он теперь посвящен Богу.
Это теперь видимая церковь на холме, еще один свет.
Можно ли построить единую церковь? Или нет?
И что мы скажем будущему на весь эфир?
Или Видимая Церковь продолжит завоевывать мир?
Великая змея лежит на дне мира, свернувшись в дремоте,
она не перемещается, пока не проснётся в голоде,
Её голова смотрит направо и влево, ожидая свой час,
чтобы пожирать, но Тайна беззакония - это яма,
слишком глубокая для смертных глаз.
Выйди из числа тех, кто поклоняется глазам змея.
Выбери свой путь и будешь выделяться,
не слишком любопытно для Добра и Зла.
Считать будущие волны Времени не пытайся,
будь уверен, что есть свет, а не мгла.
Достаточно сделать свой шаг и
свою точку опоры найти.
О Свет Невидимый, мы Тебя почитаем.
Яркий для смертного видения, мы понимаем.
О Великий Свет, мы восхваляем Тебя.
Восточный свет касается утром бытия,
вечером западные двери освещает.
В сумерках летучих мышей глаза мигают.
Свет звезд, луны,
свет моли и совы.
Светляки всю ночь светятся в траве.
Свет Невидимый, мы поклоняемся Тебе!
В нашем ритме жизни мы устаём от света.
Мы рады, когда день заканчивается этим
и когда завершается игра,
экстаз продолжается до утра.
Мы очень быстро устаём от детей,
не можем отдохнуть от бессонных ночей.
Мы устали от концентрации внимания,
спим и рады спать, без сознания.
Контролируя ритм крови иногда,
днем и ночью во все времена.
Мы должны тушить свечу и стараться,
не тушить свет и воздержаться.
Навсегда утолить желание,
зажигать новое пламя.
Мы благодарим Бога за наш свет,
который исчезает в тени планет.
Мы благодарны Тебе, что заставил строить, искать,
кончиками наших пальцев и лучами глаз созерцать.
Когда Мы сделаем алтарь Невидимому Свету,
то поставим на него маленькие огни, в построенном Храме,
чтобы видеть, как тьма напоминает нам о свете.
О Свет Невидимый, мы признательны Твоей великой славе!

Choruses from "The Rock"
(Tomas Eliot)

I
The Eagle soars in the summit of Heaven,
The Hunter with his dogs pursues his circuit.
О perpetual revolution of configured stars,
О perpetual recurrence of determined seasons,
О world of spring and autumn, birth and dying!
The endless cycle of idea and action,
Endless invention, endless experiment,
Brings knowledge of motion, but not of stillness;
Knowledge of speech, but not of silence;
Knowledge of words, and ignorance of the Word.
All our knowledge brings us nearer to our ignorance,
All our ignorance brings us nearer to death,
But nearness to death no nearer to GOD.
Where is the Life we have lost in living?
Where is the wisdom we have lost in knowledge?
Where is the knowledge we have lost in information?
The cycles of Heaven in twenty centuries
Bring us farther from GOD and nearer to the Dust.
I journeyed to London, to the time kept City,
Where the River flows, with foreign flotations.
There I was told: we have too many churches,
And too few chop-houses. There I was told:
Let the vicars retire. Men do not need the Church
In the place where they work, but where they spend their Sundays.
In the City, we need no bells:
Let them waken the suburbs.
I journeyed to the suburbs, and there I was told:
We toil for six days, on the seventh we must motor
To Hindhead, or Maidenhead.
If the weather is foul we stay at home and read the papers.
In industrial districts, there I was told
Of economic laws.
In the pleasant countryside, there it seemed
That the country now is only fit for picnics.
And the Church does not seem to be wanted
In country or in suburbs; and in the town
Only for important weddings.
CHORUS LEADER: Silence! and preserve respectful distance.
For I perceive approaching
The Rock. Who will perhaps answer our doubtings.
The Rock. The Watcher. The Stranger.
He who has seen what has happened.
And who sees what is to happen.
The Witness. The Critic. The Stranger.
The God-shaken, in whom is the truth inborn.
Enter the ROCK, led by a BOY:
THE ROCK: The lot of man is ceaseless labour,
Or ceaseless idleness, which is still harder,
Or irregular labour, which is not pleasant.
I have trodden the winepress alone, and I know
That it is hard to be really useful, resigning
The things that men count for happiness, seeking
The good deeds that lead to obscurity, accepting
With equal face those that bring ignominy,
The applause of all or the love of none.
All men are ready to invest their money
But most expect dividends.
I say to you: Make perfect your will.
I say: take no thought of the harvest,
But only of proper sowing.
The world turns and the world changes,
But one thing does not change.
In all of my years, one thing does not change.
However you disguise it, this thing does not change:
The perpetual struggle of Good and Evil.
Forgetful, you neglect your shrines and churches;
The men you are in these times deride.
What has been done of good, you find explanations
To satisfy the rational and enlightened mind.
Second, you neglect and belittle the desert.
The desert is not remote in southern tropics,
The desert is not only around the corner,
The desert is squeezed in the tube-train next to you.
The desert is in the heart of your brother.
The good man is the builder, if he build what is good.
I will show you the things that are now being done,
And some of the things that were long ago done,
That you may take heart. Make perfect your will.
Let me show you the work of the humble. Listen.
The lights fade; in the semi-darkness the voices of Workmen are
heard chanting.
In the vacant places
We will build with new bricks
There are hands and machines
And clay for new brick
And lime for new mortar
Where the bricks are fallen
We will build with new stone
Where the beams are rotten
We will build with new timbers
Where the word is unspoken
We will build with new speech
There is work together
A Church for all
And a job for each
Every man to his work.
Now а group of Workmen is silhouetted against the dim sky.
From farther away, they are answered by voices of the Unemployed.
No man has hired us
With pocketed hands
And lowered faces
We stand about in open places
And shiver in unlit rooms.
Only the wind moves
Over empty fields, untiled
Where the plough rests, at an angle
To the furrow. In this land
There shall be one cigarette to two men,
To two women one half pint of bitter
Ale. In this land
No man has hired us.
Our life is unwelcome, our death
Unmentioned in "The Times".
Chant of Workmen again.
The river flows, the seasons turn,
The sparrow and starling have no time to waste.
If men do not build
How shall they live?
When the field is tilled
And the wheat is bread
They shall not die in a shortened bed
And a narrow sheet. In this street
There is no beginning, no movement, no peace and no end
But noise without speech, food without taste.
Without delay, without haste
We would build the beginning and the end of this street.
We build the meaning:
A Church for all
And a job for each
Each man to his work.

II

Thus your fathers were made
Fellow citizens of the saints, of the household of God, being built
upon the foundation
Of apostles and prophets, Christ Jesus Himself the chief cornerstone.
But you, have you built well, that you now sit helpless in a ruined house?
Where many are born to idleness, to frittered lives and squalid
deaths, embittered scorn in honey-hives,
And those who would build and restore turn out the palms of
their hands, or look in vain towards foreign lands for alms to
be more or the urn to be filled.
Your building not fitly framed together, you sit ashamed and
wonder whether and how you may be builded together for a
habitation of God in the Spirit, the Spirit which moved on
the face of the waters like a lantern set on the back of a tortoise.
And some say: "How can we love our neighbour? For love must
be made real in act, as desire unites with desired; we have only
our labour to give and our labour is not required.
We wait on corners, with nothing to bring but the songs we can
sing which nobody wants to hear sung;
Waiting to be flung in the end, on a heap less useful than dung".
You, have you built well, have you forgotten the cornerstone?
Talking of right relations of men, but not of relations of men to God.
"Our citizenship is in Heaven"; yes, but that is the model and
type for your citizenship upon earth.
When your fathers fixed the place of God,
And settled all the inconvenient saints,
Apostles, martyrs, in a kind of Whipsnade,
Then they could set about imperial expansion
Accompanied by industrial development.
Exporting iron, coal and cotton goods
And intellectual enlightenment
 And everything, including capital
And several versions of the Word of God:
The British race assured of a mission
Performed it, but left much at home unsure.
Of all that was done in the past, you eat the fruit, either rotten or ripe.
And the Church must be forever building, and always decaying.
and always being restored.
For every ill deed in the past we suffer the consequence:
For sloth, for avarice, gluttony, neglect of the Word of God.
For pride, for lechery, treachery, for every act of sin.
And of all that was done that was good, you have the inheritance.
For good and ill deeds belong to a man alone, when he stands
alone on the other side of death,
But here upon earth you have the reward of the good and ill that
was done by those who have gone before you.
And all that is ill you may repair if you walk together in humble
repentance, expiating the sins of your fathers;
And all that was good you must fight to keep with hearts as
devoted as those of your fathers who fought to gain it.
The Church must be forever building, for it is forever decaying
within and attacked from without;
For this is the law of life; and you must remember that while
there is time of prosperity
The people will neglect the Temple, and in time of adversity they will decry it.
What life have you if you have not life together?
There is no life that is not in community,
And no community not lived in praise of God.
Even the anchorite who meditates alone,
For whom the days and nights repeat the praise of God,
Prays for the Church, the Body of Christ incarnate.
And now you live dispersed on ribbon roads.
And no man knows or cares who is his neighbour
Unless his neighbour makes too much disturbance,
But all dash to and fro in motor cars,
 Familiar with the roads and settled nowhere.
Nor does the family even move about together.
But every son would have his motor cycle,
And daughters ride away on casual pillions.
Much to cast down, much to build, much to restore;
Let the work not delay, time and the arm not waste;
Let the clay be dug from the pit, let the saw cut the stone.
Let the fire not be quenched in the forge.
 
III

The Word of the Lord came unto me, saying:
О miserable cities of designing men,
O wretched generation of enlightened men,
Betrayed in the mazes of your ingenuities.
Sold by the proceeds of your proper inventions:
I have given you hands which you turn from worship,
I have given you speech, for endless palaver,
I have given you my Law, and you set up commissions,
I have given you lips, to express friendly sentiments,
I have given you hearts, for reciprocal distrust.
I have given you power of choice, and you only alternate
Between futile speculation and unconsidered action.
Many are engaged in writing books and printing them.
Many desire to see their names in print.
Many read nothing but the race reports.
Much is your reading, but not the Word of God,
Much is your building, but not the House of God.
Will you build me a house of plaster, with corrugated roofing,
To be filled with a litter of Sunday newspapers?
1st Male Voice: A Cry from the East:
What shall be done to the shore of smoky ships?
Will you leave my people forgetful and forgotten
To idleness, labour, and delirious stupor?
There shall be left the broken chimney,
 The peeled hull, a pile of rusty iron.
 In a street of scattered brick where the goat climbs,
Where My Word is unspoken.
2nd Male Voice: A Cry from the North, from the West and from the South
Whence thousands travel daily to the time kept City;
Where My Word is unspoken,
In the land of lobelias and tennis flannels
The rabbit shall burrow and the thorn revisit,
The nettle shall flourish on the gravel court,
And the wind shall say: "Here were decent godless people:
Their only monument the asphalt road
And a thousand lost golf balls".
Chorus: We build in vain unless the Lord build with us.
Can you keep the City that the Lord keeps not with you?
A thousand policemen directing the traffic
Cannot tell you why you come or where you go.
A colony of cavies or a horde of active marmots
Build better than they that build without the Lord.
Shall we lift up our feet among perpetual ruins?
I have loved the beauty of Thy House, the peace of Thy sanctuary,
I have swept the floors and garnished the altars.
Where there is no temple there shall be no homes.
Though you have shelters and institutions,
Precarious lodgings while the rent is paid,
Subsiding basements where the rat breeds
Or sanitary dwellings with numbered doors
Or a house a little better than your neighbour's;
When the Stranger says: "What is the meaning of this city?
Do you huddle close together because you love each other?"
What will you answer? "We all dwell together
To make money from each other"? or "This is a community"?
And the Stranger will depart and return to the desert.
О my soul, be prepared for the coming of the Stranger,
Be prepared for him who knows how to ask questions.
      О weariness of men who turn from God
To the grandeur of your mind and the glory of your action,
To arts and inventions and daring enterprises.
To schemes of human greatness thoroughly discredited.
Binding the earth and the water to your service,
Exploiting the seas and developing the mountains,
Dividing the stars into common and preferred.
Engaged in devising the perfect refrigerator,
Engaged in working out a rational morality,
Engaged in printing as many books as possible,
Plotting of happiness and flinging empty bottles,
Turning from your vacancy to fevered enthusiasm
For nation or race or what you call humanity;
Though you forget the way to the Temple,
There is one who remembers the way to your door:
Life you may evade, but Death you shall not.
You shall not deny the Stranger.
                  
IV

There are those who would build the Temple,
And those who prefer that the Temples should not be built.
In the days of Nehemiah the Prophet
There was no exception to the general rule.
In Shushan the palace, in the month Nisan,
He served the wine to the King Artaxerxes,
And he grieved for the broken city, Jerusalem;
And the King gave him leave to depart
That he might rebuild the city.
So he went, with a few, to Jerusalem,
And there, by the dragon's well, by the dung gate,
By the fountain gate, by the king's pool,
Jerusalem lay waste, consumed with fire;
No place for a beast to pass.
There were enemies without to destroy him.
And spies and self-seekers within,
When he and his men laid their hands to rebuilding the wall.
So they built as men must build
With the sword in one hand and the trowel in the other.
 
V

О Lord, deliver me from the man of excellent intention and
impure heart: for the heart is deceitful above all things, and
desperately wicked.
Sanballat the Horonite and Tobiah the Ammonite and Geshem
the Arabian: were doubtless men of public spirit and zeal.
Preserve me from the enemy who has something to gain: and
from the friend who has something to lose.
Remembering the words of Nehemiah the Prophet: "The trowel
in hand, and the gun rather loose in the holster".
Those who sit in a house of which the use is forgotten: are like
snakes that lie on mouldering stairs, content in the sunlight.
And the others run about like dogs, full of enterprise, sniffing
and barking: they say, "This house is a nest of serpents, let us destroy it,
And have done with these abominations, the turpitudes of the
Christians". And these are not justified, nor the others.
And they write innumerable books; being too vain and distracted
for silence: seeking every one after his own elevation, and
dodging his emptiness.
If humility and purity be not in the heart, they are not in the
home: and if they are not in the home, they are not in the City.
The man who has builded during the day would return to his
hearth at nightfall: to be blessed with the gift of silence, and
doze before he sleeps.
But we are encompassed with snakes and dogs: therefore some
must labour, and others must hold the spears.
 
VI

It is hard for those who have never known persecution,
And who have never known a Christian,
To believe these tales of Christian persecution.
It is hard for those who live near a Bank
To doubt the security of their money.
It is hard for those who live near a Police Station
To believe in the triumph of violence.
Do you think that the Faith has conquered the World
And that lions no longer need keepers?
Do you need to be told that whatever has been, can still be?
Do you need to be told that even such modest attainments
As you can boast in the way of polite society
Will hardly survive the Faith to which they owe their signfcance?
Men! polish your teeth on rising and retiring;
Women! polish your fingernails:
You polish the tooth of the dog and the talon of the cat.
Why should men love the Church? Why should they love her laws?
She tells them of Life and Death, and of all that they would forget.
She is tender where they would be hard, and hard where they like to be soft.
She tells them of Evil and Sin, and other unpleasant facts.
They constantly try to escape
From the darkness outside and within
By dreaming of systems so perfect that no one will need to be good.
But the man that is will shadow
The man that pretends to be.
And the Son of Man was not crucified once for all.
The blood of the martyrs not shed once for all,
The lives of the Saints not given once for all:
But the Son of Man is crucified always
And there shall be Martyrs and Saints.
And if blood of Martyrs is to flow on the steps
We must first build the steps;
And if the Temple is to be cast down
We must first build the Temple.

VII

In the beginning God created the world. Waste and void. Waste
and void. And darkness was upon the face of the deep.
And when there were men, in their various ways, they struggled
in torment towards God.
Blindly and vainly, for man is a vain thing, and man without
God is a seed upon the wind: driven this way and that, and
finding no place of lodgement and germination.
They followed the light and the shadow, and the light led them
forward to light and the shadow led them to darkness,
Worshipping snakes or trees, worshipping devils rather than
nothing: crying for life beyond life, for ecstasy not of the flesh.
Waste and void. Waste and void. And darkness on the face of
the deep.
And the Spirit moved upon the face of the water.
And men who turned towards the light and were known of the light
Invented the Higher Religions; and the Higher Religions were good
And led men from light to light, to knowledge of Good and Evil.
But their light was ever surrounded and shot with darkness
As the air of temperate seas is pierced by the still dead breath of
the Arctic Current;
And they came to an end, a dead end stirred with a flicker of life.
And they came to the withered ancient look of a child that has
died of starvation.
Prayer wheels, worship of the dead, denial of this world, afirma-
tion of rites with forgotten meanings
In the restless wind-whipped sand, or the hills where the wind
will not let the snow rest.
Waste and void. Waste and void. And darkness on the face of
the deep.
 Then came, at a predetermined moment, a moment in time and of time,
A moment not out of time, but in time, in what we call history:
transecting, bisecting the world of time, a moment in time
but not like a moment of time,
A moment in time but time was made through that moment:
for without the meaning there is no time, and that moment
of time gave the meaning.
Then it seemed as if men must proceed from light to light, in the
light of the Word,
Through the Passion and Sacrifice saved in spite of their negative being;
Bestial as always before, carnal, self-seeking as always before,
selfish and purblind as ever before.
Yet always struggling, always reaffirming, always resuming their
march on the way that was lit by the light;
Often halting, loitering, straying, delaying, returning, yet
following no other way.
But it seems that something has happened that has never
happened before: though we know not just when, or why, or
how, or where.
Men have left God not for other gods, they say, but for no god;
and this has never happened before
That men both deny gods and worship gods, professing first
Reason,
And then Money, and Power, and what they call Life, or Race,
 or Dialectic.
The Church disowned, the tower overthrown, the bells up-
turned, what have we to do
But stand with empty hands and palms turned upwards
In an age which advances progressively backwards?
Voice of the Unemployed [afar off]:
              In this land; There shall be one cigarette to two men,;
To two women one half pint of bitter; Ale....
Chorus: What does the world say, does the whole world stray in
high-powered cars on a by-pass way?
Voice of the Unemployed [more faintly
                  in this land
    No man has hired us . . . .
Chorus: Waste and void. Waste and void. And darkness on the face
     of the deep.
Has the Church failed mankind, or has mankind failed the
Church?
 
When the Church is no longer regarded, not even opposed, and
men have forgotten
All gods except Usury, Lust and Power.

VIII

О Father we welcome your words.
And we will take heart for the future,
Remembering the past.
      The heathen are come into thine inheritance,
And thy temple have they defiled.
      Who is this that cometh from Edom?
      He has trodden the wine-press alone.
      There came one who spoke of the shame of Jerusalem
And the holy places defiled;
Peter the Hermit, scourging with words.
And among his hearers were a few good men,
Many who were evil,
And most who were neither.
Like all men in all places,
      Some went from love of glory,
Some went who were restless and curious,
Some were rapacious and lustful.
Many left their bodies to the kites of Syria
Or sea-strewn along the routes;
Many left their souls in Syria,
Living on, sunken in moral corruption;
Many came back well broken,
Diseased and beggared, finding
A stranger at the door in possession:
Came home cracked by the sun of the East
And the seven deadly sins in Syria.
      But our King did well at Acre.
And in spite of all the dishonour,
The broken standards, the broken lives,
The broken faith in one place or another,
There was something left that was more than the tales
Of old men on winter evenings.
Only the faith could have done what was good of it.
Whole faith of a few,
Part faith of many.
Not avarice, lechery, treachery,
Envy, sloth, gluttony, jealousy, pride:
It was not these that made the Crusades,
But these that unmade them.
      Remember the faith that took men from home
At the call of a wandering preacher.
Our age is an age of moderate virtue
And of moderate vice
When men will not lay down the Cross
Because they will never assume it.
Yet nothing is impossible, nothing,
To men of faith and conviction.
Let us therefore make perfect our will.
О God, help us.

IX

Son of Man, behold with thine eyes, and hear with thine ears
And set thine heart upon all that I show thee.
Who is this that has said: the House of God is a House of Sorrow;
We must walk in black and go sadly, with long-drawn faces.
We must go between empty walls, quavering lowly, whispering
faintly,
Among a few flickering scattered lights?
They would put upon God their own sorrow, the grief they
should feel
For their sins and faults as they go about their daily occasions.
Yet they walk in the street proud necked, like thoroughbreds
ready for races,
Adorning themselves, and busy in the market, the forum,
And all other secular meetings.
Thinking good of themselves, ready for any festivity,
Doing themselves very well.
Let us mourn in a private chamber, learning the way of peni-
tence,
        And dien let us learn the joyful communion of saints.
The soul of Man must quicken to creation.
Out of the formless stone, when the artist united himself with
stone,
Spring always new forms of life, from the soul of man that is
joined to the soul of stone;
Out of the meaningless practical shapes of all that is living or
lifeless
Joined with the artist's eye, new life, new form, new colour.
Out of the sea of sound the life of music,
Out of the slimy mud of words, out of the sleet and hail of verbal
imprecisions,
Approximate thoughts and feelings, words that have taken the
place of thoughts and feelings,
There spring the perfect order of speech, and the beauty of
incantation.
      Lord, shall we not bring these gifts to Your service?
Shall we not bring to Your service all our powers
For life, for dignity, grace and order.
And intellectual pleasures of the senses?
The Lord who created must wish us to create
And employ our creation again in His service
Which is already His service in creating.
For Man is joined spirit and body,
And therefore must serve as spirit and body.
Visible and invisible, two worlds meet in Man;
Visible and invisible must meet in His Temple;
You must not deny the body.
        Now you shall see the Temple completed:
After much striving, after many obstacles:
For the work of creation is never without travail;
The formed stone, the visible crucifix,
The dressed altar, the lifting light,
        Light
        Light
        The visible reminder of invisible light.

X

You have seen the house built, you have seen it adorned
By one who came in the night, it is now dedicated to God.
It is now a visible church, one more light set on a hill
In a world confused and dark and disturbed by portents of fear.
And what shall we say of the future? Is one church all we can
build?
Or shall the Visible Church go on to conquer the World?
The great snake lies ever half awake, at the bottom of the pit
of the world, curled
In folds of himself until he awakens in hunger and moving his
head to right and to left prepares for his hour to devour.
But the Mystery of Iniquity is a pit too deep for mortal eyes to
plumb. Come
Ye out from among those who prize the serpent's golden eyes,
The worshippers, self-given sacrifice of the snake. Take
Your way and be ye separate.
Be not too curious of Good and Evil;
Seek not to count the future waves of Time;
But be ye satisfied that you have light
Enough to take your step and find your foothold.
        О Light Invisible, we praise Thee!
Too bright for mortal vision.
О Greater Light, we praise Thee for the less;
The eastern light our spires touch at morning,
The light that slants upon our western doors at evening.
The twilight over stagnant pools at bat flight,
Moon light and star light, owl and moth light,
Glow-worm glowlight on a grass blade.
О Light Invisible, we worship Thee!
      We thank Thee for the lights that we have kindled,
The light of altar and of sanctuary;
Small lights of those who meditate at midnight
And lights directed through the coloured panes of windows
And light reflected from the polished stone,
The gilded carven wood, the coloured fresco.
Our gaze is submarine, our eyes look upward
And see the light that fractures through unquiet water.
We see the light but see not whence it comes.
О Light Invisible, we glorify Thee!
      In our rhythm of earthly life we tire of light. We are glad
when the day ends, when the play ends; and ecstasy is too
much pain.
We are children quickly tired: children who are up in the night
and fall asleep as the rocket is fired; and the day is long for
work or play.
We tire of distraction or concentration, we sleep and are glad
to sleep,
Controlled by the rhythm of blood and the day and the night
and the seasons.
And we must extinguish the candle, put out the light and
relight it;
Forever must quench, forever relight the flame.
Therefore we thank Thee for our little light, that is dappled
with shadow.
We thank Thee who hast moved us to building, to finding, to
forming at the ends of our fingers and beams of our eyes.
And when we have built an altar to the Invisible Light, we may
set thereon the little lights for which our bodily vision is made.
And we thank Thee that darkness reminds us of light.
О Light Invisible, we give Thee thanks for Thy great glory!

*
КОРИОЛАН
(Томас Стернс Элиот)

1. Триумфальный марш

Камень, бронза, сталь и лавры,
камень, звон подков по мостовой,
всюду полно орлов, знамён, фанфары,
не перечислить это в давке таковой.
В этот день не узнать себя и город,
толпы идут по дороге мимо Храма.
А сколько ждут? Их очень много!
Пока лишь орлы идут, да фанфары!
Вот и они, наконец-то появились,
бодро сотрясая наше восприятие.
Мы на стульях ждём, держа сосиски
и прежде всего, замечаем приятное:
Это пять миллионов карабинов и 102000 пулемётов,
53000 разных орудий и 13000 аэропланов,
50 тысяч интендантских упряжек и 28000 миномётов,
11000 полевых кухонь и 24000 авиамоторов.
Идут капитаны гольф клуба, за ними скауты.
Сколько это все продлиться? Конца не видно.
Появилось Гимнастическое общество Пуасси,
вот и лорд-мэр с членами гильдии. Очевидно,
его пустой взгляд, он не видит ничего впереди,
но ждёт, пристальность и во всем безразличие,
скрытое под крылом голубя, в черепашьей груди,
под бегущей волной, в миге текучего мира безличия.
Все направляются к Храму, там приносится жертва,
девственницы несут урны, в них прах,
снова камень, сталь, лавры, звон подков и бронза,
мостовая гулом звенит в ушах.
Это то, что мы видели: много орлов и фанфар!
За город мы уже не поехали на праздник Пасхи,
отвели Серила в церковь, он там услышал
колокольчик, сказал разносчику, не бросай сосиску,
она ещё может сгодится впрок.
Простите есть ли у вас огонёк?
Огонь! Огонёк! Огонь!
Солдаты образовали кордон!

2. Муки чиновника.

Всякая плоть, включая траву, награждены Орденами.
Декларируй, ну что ещё возглашать!
Рыцарей Британской Империи, Орденом Бани!
Кавалеров Почетного Легиона есть чем восхищать!
Орденом Восходящего Солнца,
Орденом Чёрного Орла возвещай,
или Медалью последнего Гасконца,
заявляй, декларируй, завещай!
Первым делом создавай комитеты,
для консультаций комиссии,
подкомитеты, всякие тайные советы,
одного министра хватит на разные миссии.
Что мне ещё провозглашать?
Артур Паркер назначен телефонистом,
с окладом фунтов этак пять
и надбавкой за год десять шиллингов.
Плюс недельный отпуск за весь год.
Образуем комитет для инженерных акций,
по вопросу как создать водопровод.
Откроем комиссию для дел фортификаций.
Уже работает комиссия по переговорам
о вечном мире оружейников и кузнецов,
избрали комитет протеста против споров,
уже охрана играет в кости у ворот спецов.
Лягушки квакают мирно в болотах,
вспыхивают на миг светлячки при свете зарницы,
что же ещё заявить о заботах?
Может ряд портретов, или бюстов тусклые лица.
Они все похожи между собой,
их факельщик сонно освещает,
что-то у голубя под лапкой,
ветка, когда он спит и отдыхает.
Там в полдень, под кроной тенистого древа,
когда нет дуновения для перьев на груди,
цикламен лепестками свисает над дверью.
Дорогая, среди этих бюстов нет твоего пути.
Моя голова среди всех остальных,
на крепкой шее, способной её носить,
хотя шмыгает носом, но не из больных.
Нас скоро не будет, нам вместе не жить.
Если посвящения, приношения, соблюдены,
то нас не будет, даже под сильным страхом,
придут, ударив крылом, словно светляки,
возвышаясь и падая, будут увенчаны прахом.
Малые существа стрекочут и дальше следуют.
Мне остаётся заявить. Отставка?
Мы требуем высокой комиссии и расследование.
Отставка! Отставка! Отставка!

Coriolan
(T.Eliot)

 1. - Triumphal March

Stone, bronze, stone, steel, stone, oak leaves, horses' heels
Over the paving.
And the flags. And the trumpets. And so many eagles.
How many? Count them. And such a press of people.
We hardly knew ourselves that day, or knew the city.
That is the way to the temple, and we so many crowding the way.
So many waiting, how many waiting? what did it matter, on such a day?
Are they coming? No, not yet. You can see some eagles.
And hear the trumpets
Here they come. Is he coming?
The natural life of our Ego is a perceiving.
We can wait with our stools and our sausages.
What comes first? Can you see? Tell us. It is
5,800,000 rifles and carbines,
102,000 machine guns,
28,000 trench mortars,
53,000 field and heavy guns,
I can't tell how many projectiles, mines and fuses,
13,000 aeroplanes,
24,000 aeroplanes engines,
50,000 ammunition wagons,
now 55,000 army wagons,
11,000 field kitchens,
1,150 field bakeries.
What a time it took. Will it be he now? No,
Those are the golf club captains, these the Scouts,
And now the Soci;t; gymnastique de Poissy
And now comes the Mayor and the Liverymen. Look
There he is now, look:
There is no interrogation in his eyes
Or in the hands, quiet over the horses neck,
And the eyes watchful, waiting, perceiving, indifferent.
O hidden under the dove's wing, hidden in the turtle's breast,
Under the palm tree at noon, under the running water
At the still point of the turning world. O hidden.
Now they go up to the temple. Then the sacrifice.
Now come the virgins bearing urns, urns containing
Dust
Dust
Dust of dust, and now
Stone, bronze, stone, steel, stone, oak leaves, horses' heels over the paving.
This is all we could see. But how many eagles! And how many trumpets!
(And Easter Day, we didn't get to the country,
So we took young Cyril ti church. And they rang a bell
And he said right out loud, crumpets)
Don't throw away that sausage,
It'll come handy. He's artful. Please will you
Give us a light?
Light
Light
Et les soldats faisaient la haie? ILS LA FAISAIENT.

2. Difficulties of a Statesman

CRY what shall I cry?
All flesh is grass: comprehending
The Companions of the Bath, the Knights of the British Empire, the Cavaliers,
O Cavaliers! of the Legion of Honour,
The Order of the Black Eagle (1st and 2nd class) ,
And the Order of the Rising Sun.
Cry cry what shall I cry?
The first thing to do is to form the committees:
The consultative councils, the standing committees committees and sub-committees
One secretary will do for several committees.
What shall I cry?
Arthur Edward Cyril Parker is appointed telephone operator
At a salary of one pound ten a week rising by annual increments of five shillings
 To two pounds ten a week; with a bonus of thirty shillings at Christmas
And one week’s leave a year.
A committee has been appointed to nominate a commission of engineers
To consider the Water Supply.
A commission is appointed
For Public Works, chiefly the question of rebuilding the fortifications.
A commission is appointed
To confer with a Volscian commission
About perpetual peace: the fletcher and javelin-makers and smiths
Have appointed a joint committee to protest against the reduction of orders.
Meanwhile the guards shake dice on the marches
And the frogs (O Mantuan) croak in the marshes.
Fireflies flare against the faint sheet lightning
What shall I cry?
Mother mother
Here is the row of family portraits, dingy busts, all looking remark ably Roman,
Remarkably like each other, lit up successively by the flare
Of a sweaty torchbearer, yawning.
O hidden under the... Hidden under the... Where the dove’s foot rested and locked for a moment,
A still moment, repose of noon, set under the upper branches of noon’s widest tree
Under the breast feather stirred by the small wind after noon
There the cyclamen spreads its wings, there the clematis droops over the lintel,
O mother (not among these busts, all correctly inscribed)
I a tired head among these heads
Necks strong to bear them
Noses strong to break the wind
Mother
May we not be some time, almost now, together,
If the mact ations, immolations, oblations, impetrations,
Are now observed
May we not be
O hidden
Hidden in the stillness of noon, in the silent croaking night.
Come with the sweep of the little bat’s wing, with the small flare of the firefly or lightning bug,
‘Rising and falling, crowned with dust’, the small creatures,
The small creatures chirp thinly through the dust, through the night.
O mother
What shall I cry?
We demand a committee, a representative committee, a committee of investigation
RESIGN RESIGN RESIGN!

*
БЕСПЛОТНАЯ ЗЕМЛЯ
(Томас Стернз Элиот)

1.Погребение мертвеца

Апрель. Беспощадный месяц выводит,
подснежник из мертвой земли живьем,
страсть и память тревожно бередит,
сонных корней весенним дождем.
Зима под снежным покрывалом,
сохранила иссохших корней букет.
Лето ливнями всех удивляло,
мы шли в "Хофгартен" на солнечный свет.
Пили в Штарнберге кофе, болтали,
она из Литвы была, чистокровная немка,
сюда еще в детстве они приезжали
к Эрцгерцогу в гости, кататься на санках.
Кузен усадил её в санки и сходу
сказал: "Держись Мари, да покрепче!"
Мы вниз помчались, ощущая свободу,
я люблю зимой уезжать на юг недалече.
Какие корни пробились сквозь гранит?
Сын человека, ты этого не можешь знать,
тебе доступен образ, где солнце палит,
а дерево умершее и тень не может дать.
Из камня не выжать влаги, её в нем нет,
не утешит сверчок нас на том пути,
где нет тени под скалой, идущей в след.
Я покажу тебе все ужасы в целой горсти.
"Ты подарил мне гиацинты, год назад,
меня прозвали гиацинтовой невестой".
Когда той ночью мы покидали дивный сад,
ты шла с букетом, как моя принцесса.
Я онемел и был ни жив, ни мертв,
слова застряли внутри меня,
глядел я, молча, в сердце ярких звезд.
Ode und leer das Meer.
Мадам, известная гадалка в Старом свете,
больная, но слывет мудрейшей девой,
всегда с коварной колодой карт в ответе
и на любой вопрос парирует умело.
Вот Белладонна - Владычица Скал,
утопленник - финикийский моряк,
за ним торговец одноглазым стал,
товара нет, пустая карта, так пустяк.
Мне не дано зреть, чего не вижу вдруг.
Повешенного нет, страшитесь смерти от воды.
Я наблюдаю толпы, сомкнувшиеся в круг,
во всем необходима осторожность от беды.
Призрачный город очень прост.
В буром тумане, толпы выглядят убого
и стремятся на Лондонский мост.
Не знал я, что смерть унесла так много.
В воздухе кроткие, редкие выдохи оживают,
каждый под ноги смотрит, спешит,
туда на Сент-Вулнот, где часы отбивают,
мертвым звуком по Кинг-Уильям-стрит.
Я вдруг увидел и крикнул знакомцу: "Стенц!"
Мы вместе сражались на морском корабле.
Скажи, зарытый тобой год назад мертвец,
он пророс, или процветет весной на земле?
Может мороз сковал его, где он лежит?
Пса, не подпускай к тому месту в сад,
он друг человека и землю разворошит.
Лицемерный читатель, ты есть мой брат!

2. Игра в Шахматы

Она сидела в кресле, как на троне,
среди зеркал из-за мраморных колонн,
к ней выглядывал Эрос в короне,
закрыв глаза другой, своим крылом.
Флаконы из слоновой кости преломляли свет
и отраженный в зеркалах алмазным блеском,
они источали странный аромат, дурмана след,
тянувшийся дымкой к кессонным фрескам.
Аквариум сиял травой и медью на каменьях,
в их грустном свете плыл резной дельфин,
как райские кущи в картине над камином,
где образ Филомел хранил камин.
Вот она поругана и скорбно рыдает,
пустыню соловьиной трелью наполняет.
Обломки времени со стен глядели
и тихим шорохом для нас галдели.
На лестнице послышались шаги,
пылал камин, способный вспыхнуть
в её прическе, а огненные языки,
могли вспылить и в ярости затихнуть.
"Все раздражает и действует на нервы.
Побудь со мной, скажи мне что-нибудь.
Ты все молчишь, молчанием стервы.
О чем ты мыслишь? Скажи в чем суть?
Я думаю, что мы на крысиной тропе,
куда мертвецы накидали костей в суете.
"Что там шумит, наверно ветер воет?
О чем шумит? Да все о том же, ни о чём.
Ты ничего не помнишь, сердце ноет?"
Из глаз твоих, текут жемчужины дождем.
Ты жив? Ты можешь мне ответить?
Ох, уж этот мне шекспировский рэгтайм,
он элегантно, импозантно это метит,
так что же делать, минуя этих тайн?
Растрёпанной на улицу бежать?
А завтра что, горячий душ принять?
Так может, будем в шахматы играть?
Тереть глаза и стука в дверь упорно ждать.
Демобилизовали мужа Лил, я ей сказала,
что надо срочно привести себя в порядок,
иди к дантисту, исправь свой вид оскала,
на деньги, что Альберт давал тебе в задаток.
Подумай о нем, он три года просидел в окопах,
ему хочется пожить, не ты, так будут другие.
Она говорит: - "Не буду я сидеть в оковах
и буду знать, кому взглянуть в глаза иные".
Не хочешь, продолжай и в том же духе,
его отобьют и говорю, пиши пропало.
Постыдись, ты уже похожа на старуху.
Ну что теперь, судьба, она сказала.
Все от таблеток, что я все время принимала,
после рождения пятого ребенка.
Аптекарь врал, что все безвредно. Я рожала.
Ты дура, ей говорю, ведь не за подонка,
ты вышла замуж, чтобы рожать детей.
Поторопись. Прошу поторопиться. Время.
Вернулся он, меня позвали на жаркое поскорей,
чтоб не остыло. Это было в воскресение.
Прошу поторопиться: Время. Спок ночи Билли!
Спок ночи Лу! Спок ночи Мэй!
Покойной ночи! Покойной ночи леди дорогие!
Спокойной ночи Всем!

3. Огненная проповедь

Речной шатер убрали,
листья цепляются за мокрый берег.
Нимфы быстро сбежали.
Темза, усмиряет течение, ветер веет.
В реке не видно окурков, бутылок, носовых платков.
Нет прочего реквизита летних ночей.
Покинули берег шалопаи из Сити, наследники директоров
ушли, не оставив адреса своих друзей.
Я сидел и плакал на берегу Лемана,
когда порыв вдруг ударил ледяной,
негромким и недолгим было пенье,
ехидный смех раздался за спиной.
В траве тихонько крыса прошуршала,
тащась со скользким брюхом по земле,
но я сидел у вод затихшего канала,
за фабрикой, закинув поплавок к воде.
Скорбел об умершем брате короля
и об отце его, погибшем прежде.
В сырой низине лежали белые тела,
на чердаке крысиный слышен скрежет.
По сваленным костям, который год,
под звуки рёва клаксона от машины,
порой весной мотор взревет
и едет к миссис Портер Тодд Суини.
И только льет сияние месяц золотой,
на миссис Портер с дочкой молодой
и омывают ноги содовой водой.
Et O ces voix chantant dans la coupole!
Фью, фью, грех и упрек, чертей.
Поруганная зверски, грубо. Терей.
Призрачный город под пеленой тумана.
Лондон в зимний полдень, виден Биг-Бэн.
Купец Евгенидис, с набитым карманом
коринки, пригласил на обед в уик-энд.
В сумеречный час, когда спина и взгляд
от стула в конторе оторвутся, я знаю,
что сердце дрожит, стучит мотор, не в такт
и я, Тиресий, меж двух жизней зависаю.
Слепой старик, с обвислой грудью,
Я наблюдаю, как в лиловый час,
закончив дела, домой плетутся люди,
домой, под крышу, на родной матрас.
Вот секретарша разожгла плиту,
консервы достает, готовит ужин,
уже белье трепещет на ветру,
рискуя вниз упасть на лужи.
На диване чулки, бюстгальтер и юнец,
а я, старик с увядшими сосками,
увидел все и предсказал конец,
когда-то я и сам захаживал с гостями.
Прыщавый, страховой агент был до предела,
нахальным и всегда уверенным в афере,
как будто без него все страховое дело,
он сам с цилиндром схож на миллионера.
Ужин завершен и времечко настало,
он полагает можно без опаски,
начать ласкать её, когда она устала
и бесстрастно терпит эти ласки.
Вот он взвинтился и переходит в наступление,
блудливым пальцам нет сопротивления
и бум тщеславия не видит ущемления,
когда в объятиях нет взаимного влечения.
А я, Тиресий, знаю наперед,
все, что бывает при таком визите,
я у фиванских восседал ворот
и брел среди отверженных в Аиде.
Он снисходительно её целует
и прочь идет по лестнице впотьмах.
Еще не осознав, что он уходит,
она у зеркала стоит мгновение,
в её мозгах возникло что-то вроде.
"Вот и все", - и выдох с облегчением.
Потом в грехе красавица сполна,
по комнате бредет, как бы спросонья,
поправит прядь, когда уже одна
и что-то заведет на граммофоне.
Та музыка подкралась по воде,
вдоль Стренда, вверх по Куин стрит.
О город, иногда я слышу ты в беде,
об этом вздыхает мандолина, говорит,
там рыбаки бездельничают днем,
внутри пивной гудит народ хмельной,
блистают ярким, золотым огнем
и мужики бухие бранятся за стеной.
Мазутом и нефтью потеет река,
баржи дрейфуют в зыби прилива
и ждут облегчающего ветерка,
красные паруса еще терпеливо.
Бревна плывут вниз по реке
к Гринвичу мимо острова Псов.
Елизавета и Лестер в ладье,
украшенной позолотой морской.
В Хайбери, где мое место рожденья,
Ричмонд и Хью меня совратили,
в узкой байдарке раздвинув колени,
прямо в ней меня чести лишили.
Хожу я ногами по земле в Мургейте,
а ноги сердце мое затоптали,
он плакал, я не кричала, поверьте.
Он клялся, что жить начнет сначала.
На Маргейтских песках - я никто в пустоте,
обломки грязных ногтей совсем не пропажа.
Мои старики уже не ждут ничего вообще.
Боже! Я иду в Карфаген. Я - часть пейзажа!

4. Смерть воды.

Флеб, финикиец уж мертв две недели,
по нему похоронную волны пропели.
Он тонул и всплывал,
в пучину погружаясь,
свой путь завершал,
смертью наслаждаясь.
Ты, иудей или Эллин, под парусом прочным.
Вспомни о Флебе, он был видным и мощным.

5. Что сказал гром.

Факела отражались на потных лицах,
морозный сад наслаждался тишиной скворца,
бессильный стон стоял во всех темницах,
раскаты молний зависали над сводами дворца.
Грохочет гром весенний за горами,
он прежде жил и умер отныне.
Мы жили раньше и умираем сами,
едва найдя терпения причины.
Повсюду камни, нет вокруг воды,
тропинка дальше в горы длилась,
была бы вода, могли напиться мы,
но мысль на камне остановилась.
Высох пот, ноги вязнут в песке,
встать и лечь негде. Где присесть?
Нет ни капли воды. Скала в скале.
Всё в горе пересохло здесь.
И нет никакой тишины на скалах,
лишь бесплодный гром без дождя,
нет уединения в этих местах
и мрачные лица с ухмылкой любя,
смотрят из глинобитных окон
и видят камни, только камни везде.
Где же ручей, колодец, воды звон?
Словно дрозд отшельник поет на сосне.
Чок-чок, дроп-дроп, кап-кап.
Нет здесь воды! Вот так!
Кто же тот третий, идущий подле тебя?
Ведь нас только-то еще, всегда идущего позади.
Тихо ступает в плаще, лицо внутри капюшона,
не понятно, кто это - женщина или мужчина.
Но кто он, шагающий рядом с тобой?
Не понятная тень, или тайный герой?
Звучал глухо плач материнский
Из-под небес, роились
какие-то орды, закутав лица,
спотыкаясь о трещины в почве. Молились.
В окружении плоского горизонта,
что за город навис над горами?
Стены, башни, на глазах у солнца,
подвергаются с неба лучами.
Александрия, Иерусалим, Афины, всегда
и Вена, Лондон, это есть призраки города!
Струясь со струн её волос, парили
скрипичный звук и шорох в тишине,
а свет лиловый рассекали крылья,
нетопырей, висевших на стене.
Они висели вниз, как младенцы
и куполами вниз по небу плыли башни,
чьи-то голоса в пустых колодцах,
вызывали бой колоколов вчерашних.
В той гибельной долине среди гор,
в заброшенных надгробиях у часовни,
поет трава в мерцании лунных чар
и двери без окон скрипят в безмолвии.
Тут только ветер прибежище нашел,
сухие кости не опасны никому.
Вот вспышки молний, ливня шквал пошел!
Дождь нарушает шумом тишину.
Ганг обмелел и безвольные листья
из черных туч ожидали дождя,
над Гимавантом они сгущались,
замерли джунгли, молчание храня.
И тогда,
гром сказал ДА!
Datta: Что же мы отдали?
Друг мой, кровь сердца! Дрожали и ждали.
Ужасную дерзость соблазна безумного,
воздержанной жизнью не искупить их,
не найти в некрологах разумного,
и в скрытых адвокатом комнатах пустых.
Да. Damuata. Я слышал однажды,
как в замке повернулся ключ другой,
мы думаем о ключе, когда каждый,
в своей темнице, смирился с тюрьмой.
Только в полночь, в эфирный шепот,
что-то будит поверженного Кориолана.
Да. Damuata. Лодки веселый ропот
рукам, управляющим классно парусами.
Тихо на море. Сердце может молчать,
радостно и послушно пульсом стучать.
Я сидел у канала, был пост.
Смогу ли привести в порядок всю равнину?
Вот и рухнул в Темзу мост.
"И скрылся там, где скверну жжет пучина".
"Аквитанский принц у разрушенной башни".
Обрывками я укрепил свои камни.
Снова безумен с нами Иеронима.
О, ласточка! Мир, покой, гармония.

THE WASTE LAND
(Tomas Eliot)

1. THE BURIAL OF THE DEAD

APRIL is the cruellest month, breeding
Lilacs out of the dead land, mixing
Memory and desire, stirring
Dull roots with spring rain.
Winter kept us warm, covering
Earth in forgetful snow, feeding
A little life with dried tubers.
Summer surprised us, coming over the Starnbergersee
With a shower of rain; we stopped in the colonnade,
And went on in sunlight, into the Hofgarten, ;
And drank coffee, and talked for an hour.
Bin gar keine Russian, stamm' aus Litauen, echt deutsch.
And when we were children, staying at the archduke's,
My cousin's, he took me out on a sled,
And I was frightened. He said, Marie,
Marie, hold on tight. And down we went.
In the mountains, there you feel free.
I read, much of the night, and go south in the winter.
What are the roots that clutch, what branches grow
Out of this stony rubbish? Son of man,
You cannot say, or guess, for you know only
A heap of broken images, where the sun beats,
And the dead tree gives no shelter, the cricket no relief,
And the dry stone no sound of water. Only
There is shadow under this red rock,
(Come in under the shadow of this red rock),
And I will show you something different from either
Your shadow at morning striding behind you
Or your shadow at evening rising to meet you;
I will show you fear in a handful of dust.
Frisch weht der Wind
Der Heimat zu,
Mein Irisch Kind,
Wo weilest du?
"You gave me hyacinths first a year ago;
"They called me the hyacinth girl".
—Yet when we came back, late, from the Hyacinth garden,
Your arms full, and your hair wet, I could not
Speak, and my eyes failed, I was neither
Living nor dead, and I knew nothing, ;
Looking into the heart of light, the silence.
Od' und leer das Meer.
Madame Sosostris, famous clair voyante,
Had a bad cold, nevertheless
Is known to be the wisest woman in Europe,
With a wicked pack of cards. Here, said she,
Is your card, the drowned Phoenician Sailor,
(Those are pearls that were his eyes. Look!)
Here is Belladonna, the Lady of the Rocks,
The lady of situations. ;
Here is the man with three staves, and here the Wheel,
And here is the one-eyed merchant, and this card,
Which is blank, is something he carries on his back,
Which I am forbidden to see. I do not find
The Hanged Man. Fear death by water.
I see crowds of people, walking round in a ring.
Thank you. If you see dear Mrs. Equitone,
Tell her I bring the horoscope myself:
One must be so careful these days.
Unreal City,
Under the brown fog of a winter dawn,
A crowd flowed over London Bridge, so many,
I had not thought death had undone so many.
Sighs, short and infrequent, were exhaled,
And each man fixed his eyes before his feet.
Flowed up the hill and down King William Street,
To where Saint Mary Woolnoth kept the hours
With a dead sound on the final stroke of nine.
There I saw one I knew, and stopped him, crying "Stetson!
"You who were with me in the ships at Mylae!
"That corpse you planted last year in your garden,
"Has it begun to sprout? Will it bloom this year?
"Or has the sudden frost disturbed its bed?
"Oh keep the Dog far hence, that's friend to men,
"Or with his nails he'll dig it up again!
"You! hypocrite lecteur!—mon semblable,—mon frore!"

2. A GAME OF CHESS

THE Chair she sat in, like a burnished throne,
Glowed on the marble, where the glass
Held up by standards wrought with fruited vines
From which a golden Cupidon peeped out ;
(Another hid his eyes behind his wing)
Doubled the flames of seven branched candelabra
Reflecting light upon the table as
The glitter of her jewels rose to meet it,
From satin cases poured in rich profusion;
In vials of ivory and coloured glass
Unstoppered, lurked her strange synthetic perfumes,
Unguent, powdered, or liquid—troubled, confused
And drowned the sense in odours; stirred by the air
That freshened from the window, these ascended ;
In fattening the prolonged candle-flames,
Flung their smoke into the laque aria,
Stirring the pattern on the coffered ceiling.
Huge sea-wood fed with copper
Burned green and orange, framed by the coloured stone,
In which sad light a carv;d dolphin swam.
Above the antique mantel was displayed
As though a window gave upon the sylvan scene
The change of Philomel, by the barbarous king
So rudely forced; yet there the nightingale ;
Filled all the desert with inviolable voice
And still she cried, and still the world pursues,
"Jug Jug" to dirty ears.
And other withered stumps of time
Were told upon the walls; staring forms
Leaned out, leaning, hushing the room enclosed.
Footsteps shuffled on the stair.
Under the firelight, under the brush, her hair
Spread out in fiery points
Glowed into words, then would be savagely still.
"My nerves are bad tonight. Yes, bad. Stay with me.
"Speak to me. Why do you never speak? Speak.
"What are you thinking of? What thinking? What?
"I never know what you are thinking. Think".
I think we are in rats' alley
Where the dead men lost their bones.
"What is that noise?"
;The wind under the door.
"What is that noise now? What is the wind doing?"
;Nothing again nothing.
;"Do
"You know nothing? Do you see nothing? Do you remember
"Nothing?"
;I remember
Those are pearls that were his eyes.
"Are you alive, or not? Is there nothing in your head?"
;But
O O O O that Shakespeherian Rag—
It's so elegant
So intelligent;
"What shall I do now? What shall I do?"
"I shall rush out as I am, and walk the street
"With my hair down, so. What shall we do tomorrow?
"What shall we ever do?"
;The hot water at ten.
And if it rains, a closed car at four.
And we shall play a game of chess,
Pressing lidless eyes and waiting for a knock upon the door.
When Lil's husband got demobbed, I said—
I didn't mince my words, I said to her myself,
Hurry up please its time
Now Albert's coming back, make yourself a bit smart.
He'll want to know what you done with that money he gave you
To get yourself some teeth. He did, I was there.
You have them all out, Lil, and get a nice set,
He said, I swear, I can't bear to look at you.
And no more can't I, I said, and think of poor Albert,
He's been in the army four years, he wants a good time,
And if you don't give it him, there's others will, I said.
Oh is there, she said. Something o' that, I said. ;
Then I'll know who to thank, she said, and give me a straight look.
Hurry up please its time
If you don't like it you can get on with it, I said,
Others can pick and choose if you can't.
But if Albert makes off, it won't be for lack of telling.
You ought to be ashamed, I said, to look so antique.
(And her only thirty-one.)
I can't help it, she said, pulling a long face,
It's them pills I took, to bring it off, she said.
(She's had five already, and nearly died of young George.) ;
The chemist said it would be alright, but I've never been the same.
You are a proper fool, I said.
Well, if Albert wont leave you alone, there it is, I said,
What you get married for if you dont want children?
Hurry up please its time
Well, that Sunday Albert was home, they had a hot gammon,
And they asked me in to dinner, to get the beauty of it hot—
Hurry up please its time
Hurry up please its time
Goonight Bill. Goonight Lou. Goonight May. Goonight. ;
Ta ta. Goonight. Goonight.
Good night, ladies, good night, sweet ladies, good night, good night.

3. THE FIRE SERMON

THE river's tent is broken: the last fingers of leaf
Clutch and sink into the wet bank. The wind
Crosses the brown land, unheard. The nymphs are departed.
Sweet Thames, run softly, till I end my song.
The river bears no empty bottles, sandwich papers,
Silk handkerchiefs, cardboard boxes, cigarette ends
Or other testimony of summer nights. The nymphs are departed.
And their friends, the loitering heirs of city directors; ;
Departed, have left no addresses.
By the waters of Leman I sat down and wept . . .
Sweet Thames, run softly till I end my song,
Sweet Thames, run softly, for I speak not loud or long.
But at my back in a cold blast I hear
The rattle of the bones, and chuckle spread from ear to ear.
A rat crept softly through the vegetation
Dragging its slimy belly on the bank
While I was fishing in the dull canal
On a winter evening round behind the gashouse.
Musing upon the king my brother's wreck
And on the king my father's death before him.
White bodies naked on the low damp ground
And bones cast in a little low dry garret,
Rattled by the rat's foot only, year to year.
But at my back from time to time I hear
The sound of horns and motors, which shall bring
Sweeney to Mrs. Porter in the spring.
O the moon shone bright on Mrs. Porter
And on her daughter ;
They wash their feet in soda water
Et, O ces voix d'enfants, chantant dans la coupole!
Twit twit twit
Jug jug jug jug jug jug
So rudely forc'd.
Tereu
Unreal City
Under the brown fog of a winter noon
Mr. Eugenides, the Smyrna merchant
Unshaven, with a pocket full of currants ;
C.i.f. London: documents at sight,
Asked me in demotic French
To luncheon at the Cannon Street Hotel
Followed by a weekend at the Metropole.
At the violet hour, when the eyes and back
Turn upward from the desk, when the human engine waits
Like a taxi throbbing waiting,
I Tiresias, though blind, throbbing between two lives,
Old man with wrinkled female breasts, can see
At the violet hour, the evening hour that strives ;
Homeward, and brings the sailor home from sea,
The typist home at teatime, clears her breakfast, lights
Her stove, and lays out food in tins.
Out of the window perilously spread
Her drying combinations touched by the sun's last rays,
On the divan are piled (at night her bed)
Stockings, slippers, camisoles, and stays.
I Tiresias, old man with wrinkled dugs
Perceived the scene, and foretold the rest—
I too awaited the expected guest.
He, the young man carbuncular, arrives,
A small house agent's clerk, with one bold stare,
One of the low on whom assurance sits
As a silk hat on a Bradford millionaire.
The time is now propitious, as he guesses,
The meal is ended, she is bored and tired,
Endeavours to engage her in caresses
Which still are unreproved, if undesired.
Flushed and decided, he assaults at once;
Exploring hands encounter no defence;
His vanity requires no response,
And makes a welcome of indifference.
(And I Tiresias have fore suffered all
Enacted on this same divan or bed;
I who have sat by Thebes below the wall
And walked among the lowest of the dead.)
Bestows one final patronising kiss,
And gropes his way, finding the stairs unlit .
She turns and looks a moment in the glass,
Hardly aware of her departed lover;
Her brain allows one half-formed thought to pass:
"Well now that's done: and I'm glad it's over".
When lovely woman stoops to folly and
Paces about her room again, alone,
She smoothes her hair with automatic hand,
And puts a record on the gramophone.
"This music crept by me upon the waters"
And along the Strand, up Queen Victoria Street.
O City city, I can sometimes hear
Beside a public bar in Lower Thames Street, ;
The pleasant whining of a mandoline
And a clatter and a chatter from within
Where fish men lounge at noon: where the walls
Of Magnus Martyr hold
Inexplicable splendour of Ionian white and gold.
The river sweats
Oil and tar
The barges drift
With the turning tide
Red sails ;
Wide
To leeward, swing on the heavy spar.
The barges wash
Drifting logs
Down Greenwich reach
Past the Isle of Dogs.
;Weialala leia
;Wallala leialala
Elizabeth and Leicester
Beating oars ;
The stern was formed
A gilded shell
Red and gold
The brisk swell
Rippled both shores
Southwest wind
Carried down stream
The peal of bells
White towers
;Weialala leia ;
;Wallala leialala
"Trams and dusty trees.
Highbury bore me. Richmond and Kew
Undid me. By Richmond I raised my knees
Supine on the floor of a narrow canoe".
"My feet are at Moorgate, and my heart
Under my feet. After the event
He wept. He promised 'a new start.'
I made no comment. What should I resent?"
"On Margate Sands. ;
I can connect
Nothing with nothing.
The broken fingernails of dirty hands.
My people humble people who expect
Nothing".
la la
To Carthage then I came
Burning burning burning burning
O Lord Thou pluckest me out
O Lord Thou pluckest ;
burning

4. DEATH BY WATER

PHLEBAS the Phoenician, a fortnight dead,
Forgot the cry of gulls, and the deep sea swell
And the profit and loss.
;A current under sea
Picked his bones in whispers. As he rose and fell
He passed the stages of his age and youth
Entering the whirlpool.
;Gentile or Jew
O you who turn the wheel and look to windward, ;
Consider Phlebas, who was once handsome and tall as you.

5. WHAT THE THUNDER SAID

AFTER the torchlight red on sweaty faces
After the frosty silence in the gardens
After the agony in stony places
The shouting and the crying
Prison and palace and reverberation
Of thunder of spring over distant mountains
He who was living is now dead
We who were living are now dying
With a little patience ;
Here is no water but only rock
Rock and no water and the sandy road
The road winding above among the mountains
Which are mountains of rock without water
If there were water we should stop and drink
Amongst the rock one cannot stop or think
Sweat is dry and feet are in the sand
If there were only water amongst the rock
Dead mount in mouth of carious teeth that cannot spit
Here one can neither stand nor lie nor sit ;
There is not even silence in the mountains
But dry sterile thunder without rain
There is not even solitude in the mountains
But red sullen faces sneer and snarl
From doors of mudcracked houses
;If there were water
;And no rock
;If there were rock
;And also water
;And water
;A spring ;
;A pool among the rock
;If there were the sound of water only
;Not the cicada
;And dry grass singing
;But sound of water over a rock
;Where the hermit-thrush sings in the pine trees
;Drip drop drip drop drop drop drop
;But there is no water
Who is the third who walks always beside you?
When I count, there are only you and I together
But when I look ahead up the white road
There is always another one walking beside you
Gliding wrapt in a brown mantle, hooded
I do not know whether a man or a woman
— But who is that on the other side of you?
What is that sound high in the air
Murmur of maternal lamentation
Who are those hooded hordes swarming
Over endless plains, stumbling in cracked earth
Ringed by the flat horizon only ;
What is the city over the mountains
Cracks and reforms and bursts in the violet air
Falling towers
Jerusalem Athens Alexandria
Vienna London
Unreal
A woman drew her long black hair out tight
And fiddled whisper music on those strings
And bats with baby faces in the violet light
Whistled, and beat their wings ;
And crawled head downward down a blackened wall
And upside down in air were towers
Tolling reminiscent bells, that kept the hours
And voices singing out of empty cisterns and exhausted wells.
In this decayed hole among the mountains
In the faint moonlight, the grass is singing
Over the tumbled graves, about the chapel
There is the empty chapel, only the wind's home.
It has no windows, and the door swings,
Dry bones can harm no one.
Only a cock stood on the rooftree
Co co rico co co rico
In a flash of lightning. Then a damp gust
Bringing rain
Ganga was sunken, and the limp leaves
Waited for rain, while the black clouds
Gathered far distant, over Himavant.
The jungle crouched, humped in silence.
Then spoke the thunder
Da ;
Datta: what have we given?
My friend, blood shaking my heart
The awful daring of a moment's surrender
Which an age of prudence can never retract
By this, and this only, we have existed
Which is not to be found in our obituaries
Or in memories draped by the beneficent spider
Or under seals broken by the lean solicitor
In our empty rooms
Da ;
Dayadhvam: I have heard the key
Turn in the door once and turn once only
We think of the key, each in his prison
Thinking of the key, each confirms a prison
Only at nightfall, aetherial rumours
Revive for a moment a broken Coriolanus
Da
Damyata: The boat responded
Gaily, to the hand expert with sail and oar
The sea was calm, your heart would have responded
Gaily, when invited, beating obedient
To controlling hands
I sat upon the shore
Fishing, with the arid plain behind me
Shall I at least set my lands in order?
London Bridge is falling down falling down falling down
Poi s'ascose nel foco che gli affina
Quando fiam ceu chelidon— O swallow swallow
Le Prince d'Aquitaine ; la tour abolie
These fragments I have shored against my ruins ;
Why then Ile fit you. Hieronymo's mad againe.
Datta. Dayadhvam. Damyata.
Shanty shantih shantihо двое, лишь ты да я.
Но когда я смотрю в белизну пути впереди,
вижу ког

*
ПЯТЬ УПРАЖНЕНИЙ ДЛЯ ПАЛЬЦЕВ
(Томас Стернз Элиот)

1. Строки персидскому коту

Птицы на деревьях облюбовали приют,
на площади Рассела, в сквере поют.
Под тенью деревьев нет утешения,
для слабоумных и острых волнений
и нет спасения от быстрого взгляда
шерстяного кота на променаде.
Нет облегчения, но именно в горе
сердце уймется, успокоится в соре.
Почему день летом так медленно течёт?
Когда же время в самом деле истечет?

2. Строки Йоркширскому терьеру.

Дерево стояло одиноко в поле,
его сухие, кривые стебли,
упирались в тучи на черном небе,
сила природы истощала вопли.
Крик и визги по небу неслись,
малому щенку ничего не грозило,
небо как одеяло, охраняло жизнь,
но бурое поле трещало, пугливо.
Засохшее дерево торчало на поле,
когда-то и мохнатые щенки,
станут прахом в могиле поневоле.
Об этом я и прошу тишины.
Я, маленький пёсик, глаза закрываю,
уткнувшись в передние лапы, зеваю.

3. Строки утке в парке.

Солнца луч скользит по воде,
собирается утренний восход.
Заря по склону движется к земле,
нет тритонов, змей у этих вод.
Утка да селезень сонно гребут,
смотрю на утренний рассвет,
выпил вина, ем хлеб, они плывут,
из рук крошу пернатым хлеб.
Пусть пощиплют руку с хлебом,
что дал Господь под нашим небом.
Мы знаем, что потом червяк,
пощиплет плоть и наш костяк.

4. Строки Ральфу Ходжсону, эсквайру.

Я рад повстречаться мистер Ходжсон!
Эта встреча для каждого счастье.
Он гуляет с Баскервильским псом,
который может разорвать на части.
Его обожают все официантки,
он редкий клиент, им дорог,
одаренный особым талантом,
может скушать целый пирог.
Когда встретите мистера Ральфа,
над его головой 900 канареек
и касатки, и волшебные феи,
словно нимб, порхают и реют.

5. Строки для Кускус-Каравая и Мирзы Мурада Али Бека.

С мистером Элиотом я встрече не рад!
На бюрократа похож он и осторожен.
Губы сжаты, хмурые брови, а взгляд,
заканчивается словом "возможно".
Я не рад буду видеть мистера Элиота,
в меховом пальто и с облезлым котом.
Уверен, не обрадуется с ним встрече кто-то
и неважно, что скажет при этом он.

FIVE-FINGER EXERCISES
(Thomas Sterns Eliot)

1. Lines to a Persian Cat

The songsters of the air repair
To the green fields of Russell Square.
Beneath the trees there is no ease
For the dull brain, the sharp desires
And the quick eyes of Woolly Bear.
There is no relief but in grief.
O when will the creaking heart cease?
When will the broken chair give ease?
Why will the summer day delay?
When will Time flow away?

2. Lines to a Yorkshire Terrier

In a brown field stood a tree
And the tree was crook and dry.
In a black sky, from a green cloud
Natural forces shriek'd aloud,
Screamed, rattled, muttered endlessly.
Little dog was safe and warm
Under a cretonne eiderdown,
Yet the field was cracked and brown
And the tree was cramped and dry.
Pollicle dogs and cats all must
Jellicle cats and dogs all must
Like undertakers, come to dust.
Here a little dog I pause
Heaving up my prior paws,
Pause, and sleep endlessly.

3. Lines to a Duck in the Park

The long light shakes across the lake,
The forces of the morning quake,
The dawn is slant across the lawn,
Here is no eft or mortal snake
But only sluggish duck and drake.
I have seen the morning shine,
I have had the Bread and Wine,
Let the feathered mortals take
That which is their mortal due,
Pinching bread and finger too,
Easier had than squirming worm;
For I know, and so should you
That soon the enquiring worm shall try
Our well-preserved complacency.

4. Lines to Ralph Hodgson Esqre

How delightful to meet Mr. Hodgson!
(Everyone wants to know Him)
With his musical sound
And his Baskerville Hound
Which, just at a word from his master
Will follow you faster and faster
And tear you limb from limb.
How delightful to meet Mr. Hodgson!
Who is worshipped by all waitresses
(They regard him as something apart)
While on his palate fine he presses
The juice of the gooseberry tart.
How delightful to meet Mr. Hodgson!
(Everyone wants to know Him).
He has 999 canaries
And round his head finches and fairies
In jubilant rapture skim.
How delightful to meet Mr. Hodgson!
(Everyone wants to meet Him).

5. Lines for Cuscuscaraway and Mirza Murad Ali Beg

How unpleasant to meet Mr. Eliot!
With his features of clerical cut,
And his brow so grim
And his mouth so prim
And his conversation, so nicely
Restricted to What Precisely
And If and Perhaps and But.
How unpleasant to meet Mr. Eliot!
With a bobtail cur
In a coat of fur
And a porpentine cat
And a wopsical hat:
How unpleasant to meet Mr. Eliot!
(Whether his mouth be open or shut).

*
АРИЭЛЬ
(Томас Стернз Элиот)

1. Паломничество Волхвов

Они вышли в дальний путь,
в очень студеную, зимнюю пору.
С ног валился даже верблюд,
падая в талый снег, теряя опору.
Иногда вспоминали о летних террасах,
о девках в шелках и с щербетом в руках.
От нас убегали, бранясь во всех красках,
погонщики, требуя виски и девок в чулках.
Костры затухали, всем шатров не хватало,
враждебные взгляды в городах, деревнях,
дороги размыты, цены и грязь доставали,
в трудное время для странствий в гостях.
В конце, мы всю ночь продвигались,
наперекор своим взглядам в усталость,
а на заре к долине спустились,
где из-под снега трава пробивалась.
Журчала река, мельница ночью воздух гоняла,
а старая лошадь паслась на сочном лугу.
В таверну зашли, где лоза винограда свисала,
там в кости играли, опьяневши в дугу.
Ничего не узнав, мы двигались дальше
и конечно, дошли до места Христа.
Мы прибыли к ночи, ни позже, ни раньше,
проделав весь путь в канун Рождества.
Мы очевидцы и бесспорно верили в то,
что рождение и смерть отличны по сути,
и стали свидетелями: Это же Рождество!
Было бы мукой идти к нашей смерти.
Мы вскоре вернулись к порогам домов,
в своих владениях не находили покой,
где люди чужие поверили в наших богов.
Я рад был мечтать о смерти иной.

2. Песня для Симеона

Распустились гиацинты вновь. О, Боже!
Солнце поднялось над снежным склоном,
а время года будто бы все то же
и жизнь моя, как ветер смерти - невесома.
Словно дрожащая пушинка, ожидает,
когда пылинки на свету и память в тайниках,
к земле холодным смерчем прижимает
и путь забвения верстает в небесах.

Я исходил за эти годы весь свой град.
Был предан вере и себе пообещал,
что нищим помощь оказать я буду рад.
Почет и честь я получал и воздавал.
Никто отвергнут не был у моих дверей.
Кто вспомнит дом мой и дом моих детей,
когда придет бегущим от врагов печальная пора?
Укроет от вражеских мечей тропа зверей и их нора.

Пока не грянул час меча, неволи,
дари мгновение мира и покоя!
Пред тем, как мы достигнем одичалость, запустение
и матери постигнут ужасы во времени рождения,
чтобы Дитя и Слово, томиться в тайне позволяли,
потерянное колено корней еврейских даровали,
не тем, кому уже за восемьдесят лет,
а тем, кто по Твоему же слову даст обет.
Они и пострадают в каждом поколении,
над светом по лестнице святых взойдут,
во славу и в великое презрение,
ни муки, ни восторг молитв их не влекут.
Мое же сердце меч пронзит и тоже,
твоё пронзит! О, дай же мне покой!
Позволь уйти рабу! Позволь мне Боже!
Отягощен я смертью тех, кто следует за мной!
Дай мне спокойно уйти на вознесение!
Но прежде увидать хочу Твое спасение!

3. Душечка

Душа выходит из Господних рук
в просторный мир изменчивых огней.
Душа познает холод и жару вокруг,
перемещаясь среди мебели, дверей,
ступая робко, падая, вставая,
она к игрушкам с поцелуем губ,
сигнал тревоги принимает,
укрываясь под защитой взрослых рук.
Доверчива душа и радуется солнцу,
сиянию огней на Рождество у елки
и ловит солнца луч через оконце,
не различая явь и кривотолки.
Как труден гнет взрослеющей души,
страдания, горести в себе, внутри нести
и радоваться картам, дамам, королям,
делам волшебным и нянечки словам.
Так каждый день мучения терпеть,
чтоб совместить дозволено иль нет.
Мечту и явь, запрет и неуемного желания,
наркотиков дурман и горечи сознания,
её сомнения очень крепко привязали
к Британика уставу, в читальном зале.
Под гнетом времени становится душа
эгоистичной, нерешительной, убогой
и неспособной сделать в жизни шаг,
за что её пугают даруемые блага.
Не внемлющая зову крови и своей тени,
а также отражению, когда свой мрак грядет,
она впервые обретет покой в тиши,
когда предсмертное причастие отвергнет гнет.
Молитесь за желание власти Гутерере,
за Будена, разорванного взрывом
и тех, кто выбрался в миллиардеры,
за тех, кто просто шел своим путем.
Молитесь, когда кого-то насмерть затравили,
в час нашего рождения и сейчас молитесь!

4. Марианна

Что за место, какая страна,
и это что за часть мира?
Какие моря омывают эти берега,
утесы и острова из гранита?
Там за кормой,
запах сосны и пенье дрозда,
за туманной беленой,
что они воскрешают? Дочь тебя?

Тот, кто точит собачьи клыки, делает грех.
Кто достиг павлиньей Славы, имеет грех.
Тот, кто погряз в удовольствиях - грешен,
и кто впадает в животный экстаз - грешен.
Но все они развеяны ветром,
дыханием леса и пением птиц где-то.
Благодать снизошла в это место.

Чей это лик, все яснее
и пульс все бьется сильнее.
Дано или предоставлено Богом?
Дальше чем звезды, но перед взором.
Там, на деревьях листья шепчут, смеются
и чьи-то тени быстро несутся,
словно во сне, когда воды сомкнутся.

Краска потрескалась в жару, бушприт расколот льдом.
Я сделал и забыл, что совершал меж летом и сентябрем.
Оснастка ослабла, и парус прогнил, все свершено без сознания,
течет обшивка и швы конопатить пора, сей облик лик очертания.
Отрекусь от своей жизни, что в прошлом осталась,
ради другой промолчу, чтобы речь оборвалась.
Как новый корабль, речь пробудилась,
когда уста и надежда открылись!

Какие моря,
берега и утесы,
гранитные острова
и поющие птицы
сквозь облако тумана.
О, дочь моя Марианна!

5. Поклонение рождественскому дереву

Можно по-разному воспринимать Рождество.
Мы пропустим, коммерческие например,
буйное в кабаках, открытыми в полночь и до,
или как пренебрежительное от манер.
Вот детское - откровенное восприятие ребенка,
для которого свеча - это звезда, а золотой ангел,
с распущенными крыльями на верхушке елки,
не елочное украшение, а настоящий ангел.

Ребенок относится к праздничной елке с восторгом
и его восторг распространяется на весь праздник сладко,
это очарование и восхищение блеском ещё долго
от первой елки, западает в память рождественским подарком.
Ожидание рождественского гуся или индюшки,
тихий трепет во время их подачи и все лучшее,
что создает благоговение, а веселые игрушки,
оставляют неизгладимую память на все будущее.

Предстоит жить с этими надоевшими привычками,
усталостью и скукой, и мыслями о скорой кончине,
и осознанием своих жизненных неудач за кавычками,
или в ханжестве притворной веры и её личине,
что может быть вызвано самообманом,
а противление Богу и равнодушие к детям
и накопившиеся за жизнь воспоминания,
приближают нас к концу своего столетия.

Это может стать последним для Души порывом,
к великому счастью в Рождестве,
которое может обернуться страхом и срывом,
когда начало напоминает о конце,
а Первое пришествие,
о Втором пришествии.

Ariel
(Thomas Sterns Eliot)

1. JOURNEY OF THE MAGI (1927)

"A cold coming we had it,
Just the worst time of the year
for a journey, and such a long journey:
The ways deep and the weather sharp,
the very dead of winter".
And the camels galled, sore footed, refractory,
lying down in the melting snow.
There were times we regretted
the summer palaces on slopes, the terraces,
and the camel men cursing and grumbling
and running away, and wanting their liquor and women,
and the cities hostile and the towns unfriendly
and the villages dirty and charging high prices:
a hard time we had of it.
At the end we preferred to travel all night,
sleeping in snatches.
With the voices singing in our ears, saying
that this was all folly.

Then at dawn we came down to a temperate valley,
Wet, below the snow line, smelling of vegetation,
with a running stream and a water mill beating the darkness,
and three trees on the low sky,
and an old white horse galloped away in the meadow.
Then we came to a tavern with vine leaves over the lintel,
six hands at an open door dicing for pieces of silver,
and feet kicking the empty wine skins,
but there was no information, and so we continued
and arrived at evening, not a moment too soon
finding the place, it was you may say satisfactory.

All this was a long time ago, I remember,
and I would do it again, but set down.
This set down.
This: we're we led all that way for
birth or Death? There was a Birth, certainly,
We had evidence and no doubt. I had seen birth and death,
But had thought they were different this Birth was
Hard and bitter agony for us, like Death, our death.
We returned to our places, these Kingdoms,
but no longer at ease here, in the old dispensation,
With an alien people clutching their gods.
I should be glad of another death.

2. A SONG FOR SIMEON (1928)

Lord, the Roman hyacinths are blooming in bowls and
The winter sun creeps by the snow hills;
The stubborn season has made stand.
My life is light, waiting for the death wind,
Like a feather on the back of my hand.
Dust in sunlight and memory in corners
Wait for the wind that chills towards the dead land.

Grant us thy peace.
I have walked many years in this city,
Kept faith and fast, provided for the poor,
Have taken and given honour and ease.
There went never any rejected from my door.
Who shall remember my house, where shall live my children’s children
When the time of sorrow is come?
They will take to the goat’s path, and the fox’s home,
Fleeing from the foreign faces and the foreign swords!

Before the time of cords and scourges and lamentation
Grant us thy peace.
Before the stations of the mountain of desolation,
Before the certain hour of maternal sorrow,
Now at this birth season of decease,
Let the Infant, the still unspeaking and unspoken Word,
Grant Israel’s consolation
To one who has eighty years and no to—morrow.

 According to thy word,
They shall praise thee and suffer in every generation
With glory and derision,
Light upon light, mounting the saints’ stair,
Not for me the martyrdom, the ecstasy of thought and prayer,
Not for me the ultimate vision.
Grant me thy peace.
(And a sword shall pierce thy heart,
Thine also).
I am tired with my own life and the lives of those after me,
I am dying in my own death and the deaths of those after me.
Let thy servant depart,
Having seen thy salvation.

3. ANIMULA (1929)

"Issues from the hand of God, the simple soul'
To a flat world of changing lights and noise,
To light, dark, dry or damp, chilly or warm;
Moving between the legs of tables and of chairs,
Rising or falling, grasping at kisses and toys,
Advancing boldly, sudden to take alarm,
Retreating to the corner of arm and knee,
Eager to be reassured, taking pleasure
In the fragrant brilliance of the Christmas tree,
Pleasure in the wind, the sunlight and the sea;
Studies the sunlit pattern on the floor
And running stags around a silver tray;
Confounds the actual and the fanciful,
Content with playing-cards and kings and queens,
What the fairies do and what the servants say.
The heavy burden of the growing soul
Perplexes and offends more, day by day;
Week by week, offends and perplexes more
With the imperatives of 'is and seems'
And may and may not, desire and control.
The pain of living and the drug of dreams
Curl up the small soul in the window seat
Behind the Encyclop;dia Britannica.
Issues from the hand of time the simple soul
Irresolute and selfish, misshapen, lame,
Unable to fare forward or retreat,
Fearing the warm reality, the offered good,
Denying the importunity of the blood,
Shadow of its own shadows, spectre in its own gloom,
Leaving disordered papers in a dusty room;
Living first in the silence after the viaticum.

Pray for Guiterriez, avid of speed and power,
For Boudin, blown to pieces,
For this one who made a great fortune,
And that one who went his own way.
Pray for Floret, by the boarhound slain between the yew trees,
Pray for us now and at the hour of our birth.

4. MARINA (1930)

Quis hic locus, quae regio, quae mundi plaga?
What seas what shores what grey rocks and what islands
What water lapping the bow
And scent of pine and the woodthrush singing through the fog
What images return
O my daughter.

Those who sharpen the tooth of the dog, meaning
Death
Those who glitter with the glory of the hummingbird, meaning
Death
Those who sit in the sty of contentment, meaning
Death
Those who suffer the ecstasy of the animals, meaning
Death
Are become insubstantial, reduced by a wind,
A breath of pine, and the woodsong fog
By this grace dissolved in place

What is this face, less clear and clearer
The pulse in the arm, less strong and stronger—
Given or lent? more distant than stars and nearer than the eye
Whispers and small laughter between leaves and hurrying feet
Under sleep, where all the waters meet.

Bowsprit cracked with ice and paint cracked with heat.
I made this, I have forgotten
And remember.
The rigging weak and the canvas rotten
Between one June and another September.
Made this unknowing, half conscious, unknown, my own.
The garboard strake leaks, the seams need caulking.
This form, this face, this life
Living to live in a world of time beyond me; let me
Resign my life for this life, my speech for that unspoken,
The awakened, lips parted, the hope, the new ships.
What seas what shores what granite islands towards my timbers
And woodthrush calling through the fog
My daughter.

5. The Cultivation of Christmac Trees (1954)

There are several attitudes towards Christmas,
Some of which we may disregard:
The social, the torpid, the patently commercial,
The rowdy (the pubs being open till midnight),
And the childish - which is not that of the child
For whom the candle is a star, and the gilded angel
Spreading its wings at the summit of the tree.
Is not only a decoration, but an angel.

The child wonders at the Christmas Tree:
Let him continue in the spirit of wonder
At the Feast as an event not accepted as a pretext;
So that the glittering rapture, the amazement
Of the first-remembered Christmas Tree,
So that the surprises, delight in new possessions
(Each one with its peculiar and exciting smell),
The expectation of the goose or turkey
And the expected awe on its appearance,

So that the reverence and the gaiety
May not be forgotten in later experience,
In the bored habituation, the fatigue, the tedium,
The awareness of death, the consciousness of failure,
Or in the piety of the convert
Which may be tainted with a self-conceit.
Displeasing to God and disrespectful to children
(And here I remember also with gratitude
St.Lucy, her carol, and her crown of fire):

So that before the end, the eightieth Christmas
(By "eightieth" meaning whichever is last)
The accumulated memories of annual emotion
May be concentrated into a great joy.
Which shall be also a great fear, as on the occasion
When fear came upon every soul:
Because the beginning shall remind us of the end
And the first coming of the second coming.

*
ГЕРОНТИОН
(Томас Стернз Элиот)

Слушает мальчика старик Элиот
и дождь ожидает в сухую погоду.
Дальше читаем такой перевод,
"Геронтиона" и его породу.
Он не бывал у огненных врат
и кровью чужой не умывался,
не попадал в кромешный Ад,
от мух в болоте не отбивался.
Его дом разорил приезжий еврей,
который родом из Антверпена,
забурев он переехал в Брюссель,
умер в Лондоне, такая вот скверна.
Коза кашляла ночами с холма,
кухарка чай ему подавала,
хлюпая носом, убирала сполна,
всё, что под руку ей попадало.
Мозги старика были очищены ветром,
он знамения принимал за чудо мира.
К нему часто с утренним рассветом,
Христос являлся в образе Тигра.
Древо Иуды, кизил, всё цвело,
майский, теплый день сиял.
Всё доедал синьор Сильверо,
тот, что в Лиможе ночью гулял.
За стеной, среди картин Тициана,
Мадам взглядом двигала свечи.
Приведения боялись такого дурмана
и сквозняков в домашние встречи.
Такие познания не терпят прощения?
История знает тайны и вправе,
предавать нас в порядке возмещения
и морочить голову, бормоча о славе.
Дальше слава движет тщеславие,
одаряя нас, когда мы бредим
и дает нам голодное право,
когда мы ни во что не верим.
Либо памятью обессиленной страсти,
сует в руки то, что кажется лишним,
пока в ужасе не спохватившись,
нас не спасут ни кураж, не всевышний.
Пороки проистекают из героизма.
Подвиги происходят из преступлений.
Слезы падают от гнева трагизма.
Тигр пожирает всех без сомнений.
Цепенел старик в наемном доме,
обнажил себя без цели интересов,
но по принуждению святой иконы
и не по воле расторопных бесов.
Он остался честным и сердцем своим,
не отдалился и не убил красоту.
Ушла страсть его без особых причин,
изменявшая себе и ему одному.
Он потерял зрение, слух, осязание,
они не могли приблизиться к себе
и оттянуть наступление беспамятства,
используя тысячи уловок в беде.
Чтоб оживить орган с убитым нервом,
продлить кипение остылой крови,
приправой острой будоражить тело
и плоть в пустыне зеркал до боли.
Ибо как пауку не плести паутину,
или жалу уже никогда не жалить?
Чайка летит против Гольфстрима,
перья в снегу, но берег её призывает.
Старик Элиот, загнан тем же ветром,
в сонный уголок, к своему умору.
Кто будет жить потом в доме этом?
Мысли в сухом мозгу и в сухую пору.

Gerontion
(Thomas Eliot)
 
HERE I am, an old man in a dry month,
Being read to by a boy, waiting for rain.
I was neither at the hot gates
Nor fought in the warm rain
Nor knee deep in the salt marsh, heaving a cutlass,    
Bitten by flies, fought.
My house is a decayed house,
And the jew squats on the window sill, the owner,
Spawned in some estaminet of Antwerp,
Blistered in Brussels, patched and peeled in London.    
The goat coughs at night in the field overhead;
Rocks, moss, stonecrop, iron, merds.
The woman keeps the kitchen, makes tea,
Sneezes at evening, poking the peevish gutter.
 I an old man, a dull head among windy spaces.
Signs are taken for wonders. “We would see a sign":
The word within a word, unable to speak a word,
Swaddled with darkness. In the juvescence of the year
Came Christ the tiger   
In depraved May, dogwood and chestnut, flowering judas,
To be eaten, to be divided, to be drunk
Among whispers; by Mr. Silvero
With caressing hands, at Limoges
Who walked all night in the next room;    
By Hakagawa, bowing among the Titians;
By Madame de Tornquist, in the dark room
Shifting the candles; Fraulein von Kulp
Who turned in the hall, one hand on the door. Vacant shuttles
Weave the wind. I have no ghosts,    
An old man in a draughty house
Under a windy knob.
After such knowledge, what forgiveness? Think now
History has many cunning passages, contrived corridors
And issues, deceives with whispering ambitions,    
Guides us by vanities. Think now
She gives when our attention is distracted
And what she gives, gives with such supple confusions
That the giving famishes the craving. Gives too late
What’s not believed in, or if still believed,   
In memory only, reconsidered passion. Gives too soon
Into weak hands, what’s thought can be dispensed with
Till the refusal propagates a fear. Think
Neither fear nor courage saves us. Unnatural vices
Are fathered by our heroism. Virtues    
Are forced upon us by our impudent crimes.
These tears are shaken from the wrath-bearing
The tiger springs in the new year. Us he devours. Think at last
We have not reached conclusion, when I
Stiffen in a rented house. Think at last    
I have not made this show purposelessly
And it is not by any concitation
Of the backward devils
I would meet you upon this honestly.
I that was near your heart was removed therefrom   
To lose beauty in terror, terror in inquisition.
I have lost my passion: why should I need to keep it
Since what is kept must be adulterated?
I have lost my sight, smell, hearing, taste and touch:
How should I use it for your closer contact?    
These with a thousand small deliberations
Protract the profit of their chilled delirium,
Excite the membrane, when the sense has cooled,
With pungent sauces, multiply variety
In a wilderness of mirrors. What will the spider do,
Suspend its operations, will the weevil
Delay? De Bailhache, Fresca, Mrs. Cammel, whirled
Beyond the circuit of the shuddering Bear
In fractured atoms. Gull against the wind, in the windy straits
Of Belle Isle, or running on the Horn,    
White feathers in the snow, the Gulf claims,
And an old man driven by the Trades
To a a sleepy corner.
Tenants of the house,on.    
Thoughts of a dry brain in a dry season.

*
РАПСОДИЯ ВЕТРЕНОЙ НОЧИ
(Томас Стернз Элиот)

В полночь, при лунном свете,
во власти сложных лунных чар,
память стирают магические сети,
а каждый встречный, уличный фонарь,
как фатальный барабан уносит прочь,
сломанные судьбы и куда не глянь,
сотрясает память в эту лунную ночь,
как безумец мертвую герань.
Через час фонарь шептал и бормотал:
"Вот женщина в дверях без видимых прикрас,
её подол на драном платье в грязь попал,
дрожат булавки уголков её прекрасных глаз".
Память швыряет на ветер ворох никчемных вещей,
обглоданную ветвь на берегу, как на мир костей,
а у заводского забора ржавая зажалась пружина,
будто взвиться сможет и в ней есть еще сила.
Минуло два часа. Фонарь говорит всем нам:
"Гляди, в водостоке кошка доедает старое масло".
Так рука ребенка прячет игрушку в карман,
в его глазах увидел я, что это лишь машинально.
Зато на улицах в глазах прохожих
увидел желание взглянуть за шторы.
В луже краба увидеть мне довелось,
корявой клешней он схватил мою трость.
Минуло три часа. Фонарь шептал в ночи, жужжа:
"Взгляни, вот луна, она никогда не помнит зла,
моргает её сонный взгляд, утратила память она,
лаская блаженной улыбкой траву и променад.
Лицо луны изъедена оспой, бумажная роза в её руке,
пахнет пылью, одеколоном, оставаясь совсем наедине,
с ночными запахами, в утомленном сознании,
образ увядшей герани, приносит воспоминание.
Женский дух и запах каштанов на старых бульварах,
табачный дым в коридорах, запах коктейлей в барах.
Фонарь сказал: "Прочти свой номер на двери. Уже четыре.
Память, в мерцании лампы, найди свой ключ от квартиры.
Разденься, взберись по лестнице, рухни на кровать не спеша,
на полочке зубная щётка, приготовься жить, усни, дрожа".
Последним будет удар ножа.

Rhapsody on a windy night
(Thomas Eliot)

Twelve o'clock.
Along the reaches of the street
Held in a lunar synthesis,
Whispering lunar incantations
Dissolve the floors of memory
And all its clear relations,
Its divisions and precisions,
Every street lamp that I pass
Beats like a fatalistic drum,
And through the spaces of the dark
Midnight shakes the memory
As a madman shakes a dead geranium.
Half-past one,
The street lamp sputtered,
The street lamp muttered,
The street lamp said, "Regard that woman
Who hesitates towards you in the light of the door
Which opens on her like a grin.
You see the border of her dress
Is torn and stained with sand,
And you see the corner of her eye
Twists like a crooked pin".
The memory throws up high and dry
A crowd of twisted things;
A twisted branch upon the beach
Eaten smooth, and polished
As if the world gave up
The secret of its skeleton,
Stiff and white.
A broken spring in a factory yard,
Rust that clings to the form that the strength has left
Hard and curled and ready to snap.
Half-past two,
The street lamp said,
"Remark the cat which flattens itself in the gutter,
Slips out its tongue
And devours a morsel of rancid butter".
So the hand of a child, automatic,
Slipped out and pocketed a toy that was running along the quay.
I could see nothing behind that child's eye.
I have seen eyes in the street
Trying to peer through lighted shutters,
And a crab one afternoon in a pool,
An old crab with barnacles on his back,
Gripped the end of a stick which I held him.
Half-past three,
The lamp sputtered,
The lamp muttered in the dark.
The lamp hummed:
"Regard the moon,
La lune ne garde aucune rancune,
She winks a feeble eye,
She smiles into corners.
She smoothes the hair of the grass.
The moon has lost her memory.
A washed-out smallpox cracks her face,
Her hand twists a paper rose,
That smells of dust and old Cologne,
She is alone
With all the old nocturnal smells
That cross and cross across her brain".
The reminiscence comes
Of sunless dry geraniums
And dust in crevices,
Smells of chestnuts in the streets,
And female smells in shuttered rooms,
And cigarettes in corridors
And cocktail smells in bars".
The lamp said,
"Four o'clock,
Here is the number on the door.
Memory!
You have the key,
The little lamp spreads a ring on the stair,
Mount.
The bed is open; the tooth-brush hangs on the wall,
Put your shoes at the door, sleep, prepare for life".
The last twist of the knife.

*
ПРЕЛЮДИИ
(Томас Стернз Элиот)

1.
Опустился зимний вечер,
запах стэйка в переулках,
в шесть часов момент отмечен,
дней докурены окурки.
Листву вдоль улиц разметал,
сорвал газеты с пустырей,
в дымоходах зимний шквал,
словно залпы батарей.
Лошадь месит грязь и ждет.
В щелях ставней слышен гром,
вместе дождь и снег идет.
В окнах свет зажгли кругом.
2.
Просыпается рассвет,
воздух пахнет перегаром,
башмаки оставляют след,
в кофе стенд на тротуаре.
Маскарад настал в котором,
сотни рук меняют ориентир,
открывая ставней шторы,
меблированных квартир.
3.
С кровати сбросив одеяло,
лежа на спине она дремала,
рой омерзительных видений
в её душе во сне летали,
под потолком мерцали тени,
свет не проникал сквозь ставни.
Мир пришел в себя внутри,
стал слышен щебет воробьиный,
она села, снимая бигуди,
сжимая пятки желтые в ладонях.
4.
Его душа была распята в небесах,
исчезнув за городским кварталом,
а небо, как нога под бой часов,
настойчиво его топтала.
Зажаты в пальцах трубка и табак,
он мрачность дум умеет озирать,
его уверенный и твердый шаг,
по темной совести готов весь мир топтать.
Его волнуют те мечты,
которые живут на грани
и бесконечной доброты,
да бесконечного страданья.
Посмейся, утерев себе уста,
мир отвратителен своей поклажей,
как нищенка на свалке по дрова.
Прелюдии здесь неуместны даже.

Preludes
(Thomas Eliot)

1.
The winter evening settles down
With smell of steaks in passageways.
Six o’clock.
The burnt-out ends of smoky days.
And now a gusty shower wraps
The grimy scraps
Of withered leaves about your feet
And newspapers from vacant lots;
The showers beat
On broken blinds and chimney-pots,
And at the corner of the street
A lonely cab-horse steams and stamps.
And then the lighting of the lamps.
2.
The morning comes to consciousness
Of faint stale smells of beer
From the sawdust-trampled street
With all its muddy feet that press
To early coffee-stands.
With the other masquerades
That time resumes,
One thinks of all the hands
That are raising dingy shades
In a thousand furnished rooms.
3.
 You tossed a blanket from the bed,
You lay upon your back, and waited;
You dozed, and watched the night revealing
The thousand sordid images
Of which your soul was constituted;
They flickered against the ceiling.
And when all the world came back
And the light crept up between the shutters
And you heard the sparrows in the gutters,
You had such a vision of the street
As the street hardly understands;
Sitting along the bed’s edge, where
You curled the papers from your hair,
Or clasped the yellow soles of feet
In the palms of both soiled hands.
4.
His soul stretched tight across the skies
That fade behind a city block,
Or trampled by insistent feet
At four and five and six o’clock;
And short square fingers stuffing pipes,
And evening newspapers, and eyes
Assured of certain certainties,
The conscience of a blackened street
Impatient to assume the world.
I am moved by fancies that are curled
Around these images, and cling:
The notion of some infinitely gentle
Infinitely suffering thing.
Wipe your hand across your mouth, and laugh;
The worlds revolve like ancient women
Gathering fuel in vacant lots.

*
ПЕПЕЛЬНАЯ СРЕДА
(Томас Стернз Элиот)

1.
Я вовсе не надеюсь вернуться опять.
Чужих знаний не желаю большого обилия,
волю, власть не вернуть и не надо роптать,
нет уже сил, чтобы тратить на это усилия.
Я не уповаю увидеть и больше познать,
как сияет неверной Славой минута,
не испить источник, которого не отыскать,
как быстротечную, власть Абсолюта.
Я знаю, что место и время лишь миг,
а вещь остается вещью во всем и всегда.
Посему отвергаю глас и священный лик
и радуюсь, что могу созидать для себя.
Я молюсь, чтобы Бог проявил свою милость
и молю о забвении не судить нас так строго.
Все, над чем мудрость и душа моя билась,
совершенное, пусть хранится еще очень долго.
Ибо крылья мои не нужны уже для полета,
они воздух лишь бьют, который как дряхлая воля.
Научи нас вниманию и безразличию к высотам.
Молись за нас грешных до смерти и дай нам покоя!
2.
О, жена моя, заступница вечная!
Три леопарда лежат в тени,
сгрызли мозг мой, сердце и печень.
Дано ли выжить костям моим?
В иссохших костях уже отлежалась,
потому что прекрасна жена,
она добродетель и чувствует жалость,
чтит она Деву в душе сполна.
Мы сияем и светимся, а я разъяренный,
посвящаю забвению мои труды и любовь,
потомкам пустыни в песках рожденным,
лишь так возвращаются к жизни вновь.
Струны души и глаз несъедобные части,
что леопарды отвергли, костей белизна,
искупает забвение, нет больше жизни,
я веру обрел и благодати сполна.
И сказал Господь, увидев меня:
"Только ветер внемлет тебя".
И кости запели, защебетали,
словно кузнечики застрекотали.
Жена безмолвная,
на части разделенная,
в покое, терзании,
изнеможенная.
Роза памяти,
души не чает,
тревогой утешает,
ставшая Садом.
В нем только конец
пределам томления,
любви венец,
взаимность спасения,
на неизвестном пути,
конца бесконечного,
завершение всего,
ожидание вечного.
Речь без слов
и Слово без речи.
Слава Матери, сотворившей Сад,
где не будет любви, только Рай и Ад!
Расчлененные кости под можжевельником пели,
о том, что мало добра и покоя они натворили,
лежа в тени с благословения песков.
Вот вам земля - на веки веков!
Разделите по жребию и разделите единство!
Не бессмысленно! Вот земля вам в наследство!
3.
За первым изгибом и первой ступенью,
в зловонной пучине, в клубах испарений,
мой призрак и дьявол боролись, как тени,
в своей личине, в отчаянии, в смятении.
За вторым изгибом и второй ступенью,
мрак поглотил ничтожные тени
и тьма накрыла всю площадь, страсть,
как рот закрылся, или акулы пасть.
За первым изгибом на третьей ступени,
за окном широкоплечий, как фиговый плод,
весну очаровывал звуками флейты,
боярышник расцветал и сиял небосвод.
Стихала сила, она превыше надежды, или смятения,
вился волос под звук флейты, вел к третьей ступени.
Я недостоин, недостоин Боже!
Хоть слово хотя бы вымолви всё же!
4.
Она брела в одежде любимого цвета Марии.
Болтала о делах мирских, о вечной скорби,
общаясь в толпе с одними и другими,
дарила силу родников и оживляла струи.
Время годы чередуя проносит,
звучание флейт и скрипок просит
и унося в пространство временное,
меж сном и пробуждением внеземное.
Она облечена в сияние света,
с новой рифмой приходят года,
стихи рожденные поэтом,
больное время, спасение череда.
А мимо в жемчугах единороги,
влачат златые, траурные дроги.
Безмолвная сестра под вуалью бело-голубой,
знамение творит, склонившись головой.
Запела птица и забил родник,
спаси и сохрани, время и мечту,
то знак немого взгляда миг,
после изгнания слова в пустоту.
5.
Пусть слово иссякло, или исчезло,
не услышали слово, не изрекли,
но есть безгласное Слово вне слова,
слово для мира, как свет для тьмы.
Народ мой, что я сделал плохого?
Наперекор беззвучной мольбы,
вращается на оси безмолвное Слово,
где оно, отзовись. Просто нет тишины!
Нет её на морях, островах и в пустыне,
для бредущих при свете и в темноте.
Благодать не придет для тех, кто отныне,
Голос отверг и погряз в суете.
Разве станет молиться сестра под вуалью,
во имя бредущих во тьме, кто против тебя.
Кто рвется на части меж родом и властью
и годами ожидает великого дня.
Молись за тех, кто избрал и восстал!
Не молись за не желающих смириться,
кто отрицает мир и живет среди скал
и в пустыне сада не даст вам напиться.
6.
Я не надеюсь уже возвратиться назад
и с трудом в полутьме хожу от бессилия,
между знакомых видений маржи и утрат,
летят паруса и распрямляются крылья.
Погибшее сердце забывает о горе,
а немощный дух устремляется в бой,
рвется к сирени и в шуме прибоя,
помнит про лютик и запах морской.
Плач перепелки и полет кулика,
соль земли на губах засыхает
и добавляет привкус морского песка,
а слепота теней у ворот различает.
На том месте, где сошлись все видения,
не позволь нам дразнить себя ложью,
в час движения от смерти к рождению,
научи нас вниманию и безразличию.
Пресвятая Сестра, Благословения Мать,
Дух воды речной и морской прибой,
не дозволь мне это все потерять.
Да будет мой стон услышан Тобой!

Ash Wednesday
(Thomas Eliot)

1.
Because I do not hope to turn again
Because I do not hope
Because I do not hope to turn
Desiring this man’s gift and that man’s scope
I no longer strive to strive towards such things
(Why should the aged eagle stretch its wings?)
Why should I mourn
The vanished power of the usual reign?
Because I do not hope to know again
The infirm glory of the positive hour
Because I do not think
Because I know I shall not know
The one veritable transitory power
Because I cannot drink
There, where trees flower, and springs flow, for there is nothing again
Because I know that time is always time
And place is always and only place
And what is actual is actual only for one time
And only for one place
I rejoice that things are as they are and
I renounce the blessed face
And renounce the voice
Because I cannot hope to turn again
Consequently I rejoice, having to construct something
Upon which to rejoice
And pray to God to have mercy upon us
And pray that I may forget
These matters that with myself I too much discuss
Too much explain
Because I do not hope to turn again
Let these words answer
For what is done, not to be done again
May the judgement not be too heavy upon us
Because these wings are no longer wings to fly
But merely vans to beat the air
The air which is now thoroughly small and dry
Smaller and dryer than the will
Teach us to care and not to care
Teach us to sit still.
Pray for us sinners now and at the hour of our death
Pray for us now and at the hour of our death.
2.
Lady, three white leopards sat under a juniper-tree
In the cool of the day, having fed to satiety
On my legs my heart my liver and that which had been contained
In the hollow round of my skull. And God said
Shall these bones live? shall these
Bones live? And that which had been contained
In the bones (which were already dry) said chirping:
Because of the goodness of this Lady
And because of her loveliness, and because
She honours the Virgin in meditation,
We shine with brightness. And I who am here dissembled
Proffer my deeds to oblivion, and my love
To the posterity of the desert and the fruit of the gourd.
It is this which recovers
My guts the strings of my eyes and the indigestible portions
Which the leopards reject. The Lady is withdrawn
In a white gown, to contemplation, in a white gown.
Let the whiteness of bones atone to forgetfulness.
There is no life in them. As I am forgotten
And would be forgotten, so I would forget
Thus devoted, concentrated in purpose. And God said
Prophesy to the wind, to the wind only for only
The wind will listen. And the bones sang chirping
With the burden of the grasshopper, saying
Lady of silences
Calm and distressed
Torn and most whole
Rose of memory
Rose of forgetfulness
Exhausted and life-giving
Worried reposeful
The single Rose
Is now the Garden
Where all loves end
Terminate torment
Of love unsatisfied
The greater torment
Of love satisfied
End of the endless
Journey to no end
Conclusion of all that
Is inconclusible
Speech without word and
Word of no speech
Grace to the Mother
For the Garden
Where all love ends.
Under a juniper-tree the bones sang, scattered and shining
We are glad to be scattered, we did little good to each other,
Under a tree in the cool of the day, with the blessing of sand,
Forgetting themselves and each other, united
In the quiet of the desert. This is the land which ye
Shall divide by lot. And neither division nor unity
Matters. This is the land. We have our inheritance.
3.
At the first turning of the second stair
I turned and saw below
The same shape twisted on the banister
Under the vapour in the fetid air
Struggling with the devil of the stairs who wears
The deceitul face of hope and of despair.
At the second turning of the second stair
I left them twisting, turning below;
There were no more faces and the stair was dark,
Damp, jagged, like an old man’s mouth drivelling, beyond repair,
Or the toothed gullet of an aged shark.
At the first turning of the third stair
Was a slotted window bellied like the figs’s fruit
And beyond the hawthorn blossom and a pasture scene
The broadbacked figure drest in blue and green
Enchanted the maytime with an antique flute.
Blown hair is sweet, brown hair over the mouth blown,
Lilac and brown hair;
Distraction, music of the flute, stops and steps
of the mind over the third stair,
Fading, fading; strength beyond hope and despair
Climbing the third stair.
Lord, I am not worthy
Lord, I am not worthy
but speak the word only.
4.
Who walked between the violet and the violet
Who walked between
The various ranks of varied green
Going in white and blue, in Mary’s colour,
Talking of trivial things
In ignorance and knowledge of eternal dolour
Who moved among the others as they walked,
Who then made strong the fountains and made fresh the springs
Made cool the dry rock and made firm the sand
In blue of larkspur, blue of Mary’s colour,
Sovegna vos
Here are the years that walk between, bearing
Away the fiddles and the flutes, restoring
One who moves in the time between sleep and waking, wearing
White light folded, sheathing about her, folded.
The new years walk, restoring
Through a bright cloud of tears, the years, restoring
With a new verse the ancient rhyme. Redeem
The time. Redeem
The unread vision in the higher dream
While jewelled unicorns draw by the gilded hearse.
The silent sister veiled in white and blue
Between the yews, behind the garden god,
Whose flute is breathless, bent her head and signed
but spoke no word
But the fountain sprang up and the bird sang down
Redeem the time, redeem the dream
The token of the word unheard, unspoken
Till the wind shake a thousand whispers from the yew
And after this our exile
5.
If the lost word is lost, if the spent word is spent
If the unheard, unspoken
Word is unspoken, unheard;
Still is the unspoken word, the Word unheard,
The Word without a word, the Word within
The world and for the world;
And the light shone in darkness and
Against the Word the unstilled world still whirled
About the centre of the silent Word.
O my people, what have I done unto thee.
Where shall the word be found, where will the word
Resound? Not here, there is not enough silence
Not on the sea or on the islands, not
On the mainland, in the desert or the rain land,
For those who walk in darkness
Both in the day time and in the night time
The right time and the right place are not here
No place of grace for those who avoid the face
No time to rejoice for those who walk
among noise and deny the voice
Will the veiled sister pray for
Those who walk in darkness, who chose thee and oppose thee,
Those who are torn on the horn between season and season,
time and time, between
Hour and hour, word and word, power and power, those who wait
In darkness? Will the veiled sister pray
For children at the gate
Who will not go away and cannot pray:
Pray for those who chose and oppose
O my people, what have I done unto thee.
Will the veiled sister between the slender
Yew trees pray for those who offend her
And are terrified and cannot surrender
And affirm before the world and deny between the rocks
In the last desert before the last blue rocks
The desert in the garden the garden in the desert
Of drouth, spitting from the mouth the withered apple-seed.
O my people.
6.
Although I do not hope to turn again
Although I do not hope
Although I do not hope to turn
Wavering between the profit and the loss
In this brief transit where the dreams cross
The dreamcrossed twilight between birth and dying
(Bless me father) though I do not wish to wish these things
From the wide window towards the granite shore
The white sails still fly seaward, seaward flying
Unbroken wings
And the lost heart stiffens and rejoices
In the lost lilac and the lost sea voices
And the weak spirit quickens to rebel
For the bent golden-rod and the lost sea smell
Quickens to recover
The cry of quail and the whirling plover
And the blind eye creates
The empty forms between the ivory gates
And smell renews the salt savour of the sandy earth This is the time of tension between dying and birth The place of solitude where three dreams cross Between blue rocks But when the voices shaken from the yew-tree drift away Let the other yew be shaken and reply.
Blessed sister, holy mother, spirit of the fountain, spirit of the garden,
Suffer us not to mock ourselves with falsehood
Teach us to care and not to care
Teach us to sit still
Even among these rocks,
Our peace in His will
And even among these rocks
Sister, mother
And spirit of the river, spirit of the sea,
Suffer me not to be separated
And let my cry come unto Thee.

*
ПОЛЫЕ ЛЮДИ
(Томас Стернз Элиот)

Мы полые люди, как манекены,
труха в голове, бормочем бессменно,
тихо и сухо,
без чувства и сути,
как ветер шуршит по траве,
или крысы в подвальной норе.
Нечто без формы, без тени и цвета,
мышца без сил, светило без света.
В даль смотрящие души,
видно, что не заблудшие,
в царство истиной смерти,
не в злобе тоски и мести.
Бурные души населяют полых людей,
как болваны, без всяких идей.
2.
В призрачном царстве смерти
солнечный свет не светит.
Не увидеть глаза, сокрыт там взгляд,
на обломках колонн, светом солнца распят.
При поющем ветре, ветви стонут,
их всхлипы в дали все тонут,
быстрее чем гаснущая звезда,
там не слышны людей голоса.
Избавь меня от свидания
в шуточном одеянии,
в призрачном царстве смертей,
прозябать до скончания дней,
в перьях вороньих, в крысиных мехах,
пугалом стану, всем пернатым на страх.
Только избавь от последней встречи,
в сумрачном Царстве, теней и увечий.
3.
Бесплодная там земля,
из кактусов вокруг поля,
всюду мертвецы, воздевая руки,
молятся в своей бесполой муке,
каменным идолам, сомкнувшим ряд,
молитву изваяниям камня творят.
Неужто утром проснусь один,
нежностью царства смерти любим,
губами, данными для поцелуя нам,
бормочущим молитву битым камням?
4.
В том царстве незрячий взор,
хранит звезд угасший простор.
В полую пропасть влачимся вместе,
на другой берег, царства смерти,
к месту своей последней встречи,
ждем переправы, лишившись речи.
Незрячие, когда-то вещие очи,
уже не вернутся к звездной ночи.
Ждут нас розы в царстве смертей,
символ надежды полых людей.
5
Здесь мы водим свой хоровод,
вокруг шипов, колючий плод.
Между зачатием и рождением.
Между замыслом и воплощением,
между сущностью и проявлением.
Жизнь длинна, в судорках и влечении,
желание любви и соитие
делают суть жизни и бытие.
Тень разделяет твое царство,
уйдем в бесполое пространство!
Так кончится мир и все живое!
Только не взрывом, а диким воем!

The Hollow Men (1925)
(Thomas Eliot)

1.
We are the hollow men.
We are the stuffed men.
Leaning together
Headpiece filled with straw. Alas!
Our dried voices, when
We whisper together
Are quiet and meaningless
As wind in dry grass
Or rats' feet over broken glass
In our dry cellar
Shape without form, shade without colour,
Paralysed force, gesture without motion;
Those who have crossed
With direct eyes, to death's other Kingdom
Remember us—if at all—not as lost
Violent souls, but only
As the hollow men
The stuffed men.
2.
Eyes I dare not meet in dreams
In death's dream kingdom
These do not appear:
There, the eyes are
Sunlight on a broken column
There, is a tree swinging
And voices are
In the wind's singing
More distant and more solemn
Than a fading star.
Let me be no nearer
In death's dream kingdom
Let me also wear
Such deliberate disguises
Rat's coat, crowskin, crossed staves
In a field
Behaving as the wind behaves
No nearer—
Not that final meeting
In the twilight kingdom
3.
This is the dead land
This is cactus land
Here the stone images
Are raised, here they receive
The supplication of a dead man's hand
Under the twinkle of a fading star.
Is it like this
In death's other kingdom
Waking alone
At the hour when we are
Trembling with tenderness
Lips that would kiss
Form prayers to broken stone.
4.
The eyes are not here
There are no eyes here
In this valley of dying stars
In this hollow valley
This broken jaw of our lost kingdoms
In this last of meeting places
We grope together
And avoid speech
Gathered on this beach of the tumid river
Sightless, unless
The eyes reappear
As the perpetual star
Multifoliate rose
Of death's twilight kingdom
The hope only
Of empty men.
5.
Here we go round the prickly pear
Prickly pear prickly pear
Here we go round the prickly pear
At five o'clock in the morning.
Between the idea
And the reality
Between the motion
And the act
Falls the Shadow
For Thine is the Kingdom
Between the conception
And the creation
Between the emotion
And the response
Falls the Shadow
Life is very long
Between the desire
And the spasm
Between the potency
And the existence
Between the essence
And the descent
Falls the Shadow
For Thine is the Kingdom
For Thine is
Life is
For Thine is the
This is the way the world ends
This is the way the world ends
This is the way the world ends
Not with a bang but a whimper.

*
ОБРАЗ ДАМЫ
(Томас Стернз Элиот)

"Ты-прелюбодей, согрешил, пусть за границей,
хотя уже нет в живых наверно той блудницы".
(Мальтийский еврей - Марлоу)

1.
Сквозь сумрак декабрьской ночи
ты ждала меня, чтобы отдаться,
на потолке плясала тень свечи,
мы с ней хотели повстречаться.
В фамильном склепе у Джульетты,
без недомолвок, заготовленных речей
и не под звуки одинокой флейты,
а под стуки клавиш и кончиков ногтей.
Шопен, известный польский пианист,
его уместней заклинать в интиме,
при исполнении "Прелюдий" он чист
и кажется, Душа воскреснет на помине,
среди друзей, которые едва ли,
"Прелюдий" хрупких надорвут цветок,
очнется разговор в концертном зале,
на ноте, когда со скрипками звучит рожок.
Вам не понять, что для меня дружить,
как удивительно, что в жизни столь нелепой,
мы обретаем во всей грязи и во лжи.
(Я не люблю её, вы это знали, вы не слепы?)
На качествах, в которых живет дружба,
вдруг вы найдете друга, у кого есть дар,
по части истинно душевных недр не чуждых,
без этих связей жизнь такой cauchemar!
Звучала ариетта и скрипичный гам,
бессмысленно корнет хрипел,
в мозгу стучал глухой тамтам,
не слышно было фальши беспредел.
Глотнем воздух и табачный дым,
свои часы по городским проверим,
обсудим новости, да поговорим,
немного посидим за кружкой Эля.
2.
Вот например, сирень в разгар цветения,
дама сжимает ветку в букете из сирени
и говорит: "Вы знаете, право мой друг,
что жизнь ускользает из наших рук,
вы тот, кто держит её в руках".
Она веточку вертит, чувствуя страх,
что молодость жестока, бессердечна,
улыбкой подтверждая, что это конечно
и смеется над тем, чего не замечает,
не отрываясь от горячей чашечки чая.
"И всё же в тех апрельских закатах,
напоминающие мне про это как-то,
ту погребенную жизнь и Париж весной,
когда я чувствовал несносный покой
и был уверен, что мир прекрасен,
опять по нраву и мне не опасен".
Тот голос в августе звучал невпопад,
как фальшивая скрипка, только в такт:
"Ах, вы поймете меня, друг мой любезный
и без сомнений протянете руку над бездной.
Неуязвимы вы, у вас нет ахиллесовой пяты,
но вы доберетесь до своей высоты
и скажете, что остальные не сумели
дойти до конца, до заведомой цели.
Но что, мой друг, я смогу вам вернуть,
от той, кто уже завершает свой путь.
Чего я смогу взамен вам отдать?
Лишь дружбу и пыл свой, души благодать!
Останусь хозяйкой я чаепития,
держу шляпу и тороплю события,
мне не искупить вины своей,
я по утрам хожу обычно в сквер.
Пора, пора конечно нам проститься.
Мне не досуг читать газет страницы.
Там,прочитаешь например:
"Убили грека в польском кабаре".
"Английская графиня на подмостках,
еще один грабитель банка пойман".
Я как всегда спокоен и на высоте,
меня не просто удивить извне,
вот разве, если вдруг фортепьяно,
фальшь повторяет, или запах пряный
гиацинтов, мечту других напоминает.
Нет в мыслях правды, есть плод самообмана?
3.
Спускалась октябрьская ночь, обычно,
я по лестнице поднялся по ступенькам
и рукоятку двери повернул привычно,
кажется, вполз туда на четвереньках.
"Так значит, вы собрались за границу?
Когда вернетесь? Пустой вопрос, игрушки!
Вы многому смогли бы там учиться".
Моя улыбка рухнула на безделушки.
"Хотелось бы, чтоб вы мне написали".
Я вспыхиваю, правда, лишь на миг,
не понимаю, почему друзьями мы не стали.
Выходит, точно я её постиг.
Такое чувство, словно улыбнулся вдруг
и в зеркале увидел выражение лица,
Исчезла выдержка и так темно вокруг,
все наши начинания не ведают конца.
Все близкие, нам вторили друзья,
что между нами могут возникнуть чувства.
Нет, я не пойму, и этого понять нельзя,
распутство это, или то безумство.
"Вы всё же напишите мне из-за границы,
а я останусь здесь, совсем невинной,
быть может, дружбы уцелеет хоть крупица,
я чаем буду угощать друзей в гостиной.
Мне надо изменить свою личину
и обрести лицо, плясать, плясать.
Вопить, как обезьяна, скорчив мину
и табаком, и воздухом дышать".
А вдруг однажды, на закате
она умрет в седой, иль желтый вечер,
а я с пером в руке, почувствую утрату,
замру и с дымом стану не замечен,
не разобравшись в чувствах, не предав сознанию,
я погружусь в свои тревожные сомненья,
наверно лучше будет ей за той, последней гранью!
Пусть торжествует музыка в умершие мгновенья!
Там музыка смолкает виновато!
И если уж о ней наговорились мы вполне,
не зная, поздно, мудро, глуповато,
наверно стыдно будет улыбнуться мне?

Portrait of a Lady
(Thomas Eliot)

Thou hast committed —
Fornication: but that was in another country,
And besides, the wench is dead.
(The Jew of Malta)

1.
Among the smoke and fog of a December afternoon
You have the scene arrange itself — as it will seem to do—
With "I have saved this afternoon for you";
And four wax candles in the darkened room,
Four rings of light upon the ceiling overhead,
An atmosphere of Juliet's tomb
Prepared for all the things to be said, or left unsaid.
We have been, let us say, to hear the latest Pole
Transmit the Preludes, through his hair and finger-tips.
"So intimate, this Chopin, that I think his soul
Should be resurrected only among friends
Some two or three, who will not touch the bloom
That is rubbed and questioned in the concert room".
—And so the conversation slips
Among velleities and carefully caught regrets
Through attenuated tones of violins
Mingled with remote cornets
And begins.
"You do not know how much they mean to me, my friends,
And how, how rare and strange it is, to find
In a life composed so much, so much of odds and ends,
(For indeed I do not love it ... you knew? you are not blind!
How keen you are!)
To find a friend who has these qualities,
Who has, and gives
Those qualities upon which friendship lives.
How much it means that I say this to you —
Without these friendships — life, what cauchemar!"
Among the winding of the violins
And the ariettes
Of cracked cornets
Inside my brain a dull tom-tom begins
Absurdly hammering a prelude of its own,
Capricious monotone
That is at least one definite "false note".
— Let us take the air, in a tobacco trance,
Admire the monuments,
Discuss the late events,
Correct our watches by the public clocks.
Then sit for half an hour and drink our bocks.
2.
Now that lilacs are in bloom
She has a bowl of lilacs in her room
And twists one in her fingers while she talks.
"Ah, my friend, you do not know, you do not know
What life is, you who hold it in your hands";
(Slowly twisting the lilac stalks)
"You let it flow from you, you let it flow,
And youth is cruel, and has no remorse
And smiles at situations which it cannot see".
I smile, of course,
And go on drinking tea.
"Yet with these April sunsets, that somehow recall
My buried life, and Paris in the Spring,
I feel immeasurably at peace, and find the world
To be wonderful and youthful, after all".
The voice returns like the insistent out-of-tune
Of a broken violin on an August afternoon:
"I am always sure that you understand
My feelings, always sure that you feel,
Sure that across the gulf you reach your hand.
You are invulnerable, you have no Achilles' heel.
You will go on, and when you have prevailed
You can say: at this point many a one has failed.
But what have I, but what have I, my friend,
To give you, what can you receive from me?
Only the friendship and the sympathy
Of one about to reach her journey's end.
I shall sit here, serving tea to friends ...".
I take my hat: how can I make a cowardly amends
For what she has said to me?
You will see me any morning in the park
Reading the comics and the sporting page.
Particularly I remark.
An English countess goes upon the stage.
A Greek was murdered at a Polish dance,
Another bank defaulter has confessed.
I keep my countenance,
I remain self-possessed
Except when a street-piano, mechanical and tired
Reiterates some worn-out common song
With the smell of hyacinths across the garden
Recalling things that other people have desired.
Are these ideas right or wrong?
3.
The October night comes down; returning as before
Except for a slight sensation of being ill at ease
I mount the stairs and turn the handle of the door
And feel as if I had mounted on my hands and knees.
"And so you are going abroad; and when do you return?
But that's a useless question.
You hardly know when you are coming back,
You will find so much to learn".
My smile falls heavily among the bric-;-brac.
"Perhaps you can write to me".
My self-possession flares up for a second;
This is as I had reckoned.
"I have been wondering frequently of late
(But our beginnings never know our ends!)
Why we have not developed into friends".
I feel like one who smiles, and turning shall remark
Suddenly, his expression in a glass.
My self-possession gutters; we are really in the dark.
"For everybody said so, all our friends,
They all were sure our feelings would relate
So closely! I myself can hardly understand.
We must leave it now to fate.
You will write, at any rate.
Perhaps it is not too late.
I shall sit here, serving tea to friends".
And I must borrow every changing shape
To find expression ... dance, dance
Like a dancing bear,
Cry like a parrot, chatter like an ape.
Let us take the air, in a tobacco trance—
Well! and what if she should die some afternoon,
Afternoon grey and smoky, evening yellow and rose;
Should die and leave me sitting pen in hand
With the smoke coming down above the housetops;
Doubtful, for quite a while
Not knowing what to feel or if I understand
Or whether wise or foolish, tardy or too soon ...
Would she not have the advantage, after all?
This music is successful with a "dying fall"
Now that we talk of dying—
And should I have the right to smile?


Рецензии