Венеция, пандемиозо, 2020

При Сталине никакой пандемии вообще не возникло бы, поскольку все выезжавшие в Италию, Францию и Китай легко поместились бы в одной тюремной больнице.
(Народная мудрость)

***

Оказывается, они там, в Европе, для дезинфекции протирают спиртом руки. Отсюда и пандемия: вирус-то надо уничтожать не только снаружи, но и внутри организма! Ну прямо как дети, честное слово…
(Из наблюдений бывалого путешественника)

ПРОЛОГ-1


Я стою на опустевшем мосту Риальто в центре Венеции. Охренеть.
Вот именно так: над планетой Земля вылупляется март 2020 года, а я стою на безлюдном мосту Риальто - там, где ещё неделю-другую назад было трудно протиснуться сквозь многоязыкую гомозню туристов, торговцев, попрошаек, воришек, проституток, зевак, свободных художников, секретных агентов параллельных цивилизаций и прочая, и прочая… Охренеть и не встать.
В последний раз подобную картину здесь можно было наблюдать, наверное, в 1348 году, когда чума выкосила две трети населения города. Впрочем, в 1630 году «чёрная смерть» тоже собрала здесь обильную жатву.
И вот оно, снова. Никто на мосту Риальто не сморкается, не чихает и не кашляет. Не толкается и не суетится, не ругается и не смеётся, не тискается и не целуется. Некому производить звуки и телодвижения, всех вымело сквозняком торжествующего человейного идиотизма, потоком сокрушительной международной паники, имя которой - пандемия covid-19... Благодать!
Allora, я смотрю с моста на гладь Гранд-канала - изрядно побирюзевшую (поскольку оскудел поток сточных вод из осиротевших отелей Серениссимы), разбавленную редкими обрывками водорослей и бумажными фантиками - и вспоминаю, как совсем недавно, подплывая к городу на дряхлом речном трамвайчике-вапоретто, размышлял о загогулистых причудах веков, благодаря коим полторы тысячи лет назад сюда, на острова в гиблой болотистой лагуне, бежали от прорвавших лимес готов и гуннов жители Аквилеи и Падуи, и множества других городов и селений Гесперии. Да, они бежали сюда и построили Венецию, которая со временем превратилась в столицу могучего государства, контролировавшего торговлю между Западом и Востоком, и даже ненадолго завоевавшего Византию под водительством хитрого старикана - слепого дожа Энрико Дандоло. Ныне это государство почило в бозе, и пустозрячий хитрожопец Дандоло покоится в соборе Святой Софии, в турецкоудовлетворённом его деяниями Истамбуле... И вот я, потомок скифов - впрочем, седьмая вода на киселе - прибыл сюда, в самое сердце Венецианской лагуны (Аларих и Аттила не спроворились, а я таки добрался), и теперь стою на мосту Риальто, шевелю отяжелевшими от граппы извилинами - и произношу в преувеличенно-театральном ключе собственноумственный экспромт следующего содержания:

Речной трамвайчик вапоретто
везёт меня, кренясь бортами,
по водам области Венето;
в потоках мертвенного света
летают чайки над волнами…
Ну здравствуй, город прокажённый!
Тебя сожрал коронавирус;
а я средь вирусов и вырос,
к тому же граппой я снабжённый -
и мне насрать!

Последние слова на вершине пафоса обрываются в кашель, надрывное чихание и привычные русскому слуху полублевотные звуки… Со всех сторон слышатся голоса:
- Женя, ты что?!
- Перестань прикалываться!
- Неужто вирус подцепил? Держись, братан!
Справа и слева тянутся руки. Склоняются знакомые лица. Меня колотят по спине, похлопывают по щекам.
- Та ладно вам, - отмахиваюсь я. - Ничего страшного. Надо подлечиться, ударить по вирусу.
После этих слов незамедлительно отвинчиваю крышку фляги и отпиваю из неё несколько глотков душистой граппы.
Баста.
Съёмка закончена.

***

- Ну как, нормально получилось? - спрашиваю. И, не дождавшись ответа, снова запрокидываю флягу.
- Сойдёт, - отвечает Валериан.
- Хватит пить, - говорит Анхен.
Я покорно завинчиваю крышку фляги, и они оставляют в покое свои смартфоны.
Натурально, без вранья, мы стоим на мосту Риальто, словно четыре рухнувших с дуба хронофага. Валериан и Анхен принимаются пыцкать на кнопки, отправляя друзьям свежеснятые кадры с моим алконарциссуальным перфомансом из полувымершей Венеции (я между тем успеваю передать Валериану флягу - он, соответственно, успевает сделать хороший глоток). С восточной стороны моста появляется крупнокалиберная фигура Сержио, едва успевшего опередить свой торжествующий возглас:
- Наконец-то я вас нашёл!
Нам понятна его радость. В Венеции нынче легко заблудиться. Ибо она пустынна, как после взрыва нейтронной бомбы, и спросить направление не у кого. Хотя изредка шарахаются по городу перепуганные автохтоны, перемешанные с русскими туристами и молдавскими путанами - впрочем, их количество с каждым часом  всё более стремится к гомеопатической величине. Сегодня здесь царствуют полицейские с медицинскими масками на лицах (по круглому счёту блюстителей еврозакона тоже немного, однако ввиду дефицита зашуганных партикуляриев они являются несомненно преобладающим фактором в полупризрачной Серениссиме).
- Женя, прикинь, я сейчас познакомился с хозяйкой винной лавки, молдаванкой Наташей, так вот она сказала, что вся граппа, которую мы с тобой здесь пили до сих пор - это говно! - с просветлённым лицом объявляет Сержио. - Я купил у неё бутылку настоящей итальянской граппы за тысячу евро. Вечером продегустируем, я угощаю!
Сержио - восторженная натура, ясен пень. Но я бы не бросил в него камень. Особенно на острове Риальто, посреди Венецианской лагуны, в дни коронавирусной пандемии, когда всему миру и так хреновато, а нам – пятерым понаехавшим - смешно, piano, слегка непонятно и полукарнавально амбивалентно…

***

Allora, мы сюда приехали впятером, да.
Точнее - прилетели. А после этого ехали, плыли, шагали, ползли, пересовывались и всяко-разно перемещались в зависимости от внешних и внутренних обстоятельств.
Персоналии - благодаря фейсбуку, инстаграму, телефонному трындобздению и прочим достижениям современной цифровой трепологии - известны всем, кому надо, задолго до моих вербальных потуг, однако я человек  заплесневелый, как сыр горгонзола (а может быть, даже как пуццоне ди Моэна), оттого считаю необходимым и достаточным обозначить каждого. Как говорится - по чесноку. Возможно, кто-нибудь из действующих лиц потом и возжелает отхлестать меня веником по мусалам: уж я постараюсь увернуться, не впервой. Таким образом, информирую достопочтенную публику, что прибыли мы на остров Риальто впятером: я, поэт Валерий Симанович (в итальянском быту - Валериан), наши верноподданные подруги - Анхен и Элен, а также примкнувший к нам в последний момент рыцарь нечаянного образа Сергей Кузьменко - эпикуреец и меценат из станицы Северской, вот уже более двух десятилетий тщащийся поднять из руин вавилонский курятник кубанской поэзии (читателю советую не грузиться бессчётными регалиями этого титана духа, как я и сам не гружусь, обозначив его в итальянском обиходе гетеронимом Сержио).
Так вот, прибыть-то мы прибыли, но с этого всё и началось. Не зря говорится в итальянской пословице: accade spesso quello che non ci si aspetta - бывает нередко и такое, чего никак не ждёшь.
Я бы назвал дальнейшее незабываемыми приключениями, этаким предапокалиптическим бурлеском. Однако четверо моих спутников не согласны с вышеупомянутой дефиницией. Они предпочли назвать это глубокой задницей. Да и ладно: пусть пишут мемуары и оспаривают. А я остаюсь в своём авторском праве.
Впрочем, уже не сегодня.
Может быть, даже не завтра.
Продолжу писать, когда вернётся драйв. А сегодня устал колошматить пальцами по клаве, да и ночь на дворе. Пойду нацежу себе из бочонка стаканчик агуарденте (это моральный трофей из совсем другого путешествия, о нём как-нибудь в другой раз, если дойдёт черёд): торопиться мне некуда, я ведь на двухнедельном карантине. Минздрав предписал самоизолироваться по месту жительства всем, кто вернулся из «красной зоны» (на сегодняшний момент области Венето и Ломбардия как раз там и обретаются). Привычное дело, я всю свою сознательную жизнь самоизолируюсь; двумя неделями больше, двумя неделями меньше - фигня вопрос: скоро по всему земному шару расползётся «красная зона» пандемии.
Если на то пошло, пятнадцать литров агуарденте - нормальный запас, это вам не гречку по супермаркетам хабарить. Продержусь.
Обезлюдевшая Венеция, отпечатавшаяся на глазной сетчатке, вполне того стоит.

ПРОЛОГ-2

Начну сначала, дабы не топорщить события поперёк бритвы Оккама.
…Венецией я грезил несколько месяцев. Порой по-бродски пытался вообразить, как «скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая вразнобой тишину». Или по-брюсовски представлял, как «в топи илистой лагуны встали белые дворцы» - и погружался в разновозможные варианты минувшего, где ростки бессчётных персонажей густо проклёвывались сквозь элементы расслаивавшегося в моём сознании топоса - одушевляли, безудержно заполняли, а скоро и напрочь заслоняли его собой.
Со временем мне даже стало понятно пастернаковское наваждение, по следам которого поэт написал вот это, высотно-дальнозоркое, исполненное субъективного символизма:

Я был разбужен спозаранку
Щелчком оконного стекла.
Размокшей каменной баранкой
В воде Венеция плыла…

Но главным всё-таки было погружение в историю. В трудноохватное и необъяснимо манящее прошлое, о котором Виктор Гюго рассказывал устами героя пьесы «Анжело, тиран Падуанский»:
…Венеция - это государственная инквизиция, это Совет Десяти. О, Совет Десяти! Будем говорить о нём тихо: он, может быть, где-то здесь и слушает нас. Люди, которых никто из нас не знает и которые знают нас всех, люди, которых не видишь ни на одном торжестве и которых видишь в каждом эшафоте, люди, которые держат в своих руках все головы - вашу, мою, голову дожа, - которые не носят ни тоги, ни столы, ни короны, ничего, что позволяло бы их узнать, что позволяло бы сказать: «Это один из них!» - только таинственный знак под одеждой; и всюду ставленники, всюду сбиры, всюду палачи; люди, которые никогда не показывают народу Венеции другого вида, кроме этих угрюмых, всегда разверстых бронзовых ртов под дверными сводами Святого Марка, роковых ртов, которые толпа считает немыми, но которые, однако же, говорят голосом громким и страшным, потому что они взывают к прохожим: «Доносите!» На кого донесли, тот схвачен; а кто схвачен, тот погиб. В Венеции всё совершается тайно, скрытно, безошибочно. Осуждён, казнён; никто не видел, никто не скажет; ничего не услышать, ничего не разглядеть; у жертвы кляп во рту, на палаче маска. Что это я вам говорил об эшафоте? Я ошибся. В Венеции не умирают на эшафоте, там исчезают. Вдруг в семье недосчитываются человека. Что с ним случилось? То знают свинцовая тюрьма, колодцы, канал Орфано. Иной раз ночью слышно, как что-то падает в воду. Тогда быстрее проходите мимо. А в остальном - балы, пиры, свечи, музыка, гондолы, театры, пятимесячный карнавал - вот Венеция».
Поездка в этот город представлялась мне чем-то сродни путешествию на машине времени. Правда, без угрозы, нечаянно раздавив бабочку, вернуться в кардинально перекуроченное, чужеродное настоящее.
Странно устроен человек. Отчего-то предвкушение приятного не меньше иных передряг способно доставить ему нервные переживания.
Впрочем, вариант с Венецией оказался не первым. Сначала нам подвернулись билеты в Милан. Анхен позвонила Элен, и они вдвоём насели на Симановича, настойчиво предлагая тому развеяться в вотчине высокой моды, вымерших инсубров и разжиревшего торгового патрициата.
- Не поеду, - ответно заявил Валериан с твёрдостью, достойной Катона Старшего. И предъявил дежурные отговорки:
- Денег мало, и здоровье у меня поганое. Скоро помирать, а я ещё свою последнюю книгу не дописал.
Какие тут могли быть возражения? Человек - вот уже лет десять кряду - практически одной ногой в могиле себя представляет, а мы, пигмеи духа, ёшкин хвост, станем рассказывать ему о наследии династии Сфорца и обо всякоразных медиоланских черепках? Ну нет, мы же не изверги.
Отпал вариант, короче говоря.
Однако через несколько дней «Air Serbia» предложила ещё более лакомый кус: билеты в Венецию с основательной скидкой.
Я сказал:
- Еду.
Анхен безоговорочно присоединилась.
Элен заявила Симановичу, что полетит без него, на какой бы день тот ни назначил свои похороны. А куда ему было деваться? Некуда, факт. И Валериан согласился.

***

Allora, Серениссима. Светлейшая столица моря, королева Адриатики, эпицентр каналов, гондольеров и карнавалов. Я много где побывал, забуривался в такие евроазиатские клоаки, что будьте-нате; но как-то не осмеливался мечтать о Венеции. А тут - вот же, подвалил случай.
Она не могла обмануть моих ожиданий, поскольку ничего не обещала. И всё же многообразные грёзы расцветали махровым цветом.
Город средневековых набережных, роскошных палаццо и затапливаваемых приливами площадей ждал меня, и отрицательных мнений о нём я не воспринимал. Таких, например, какое высказал брату Модесту в одном из своих писем Пётр Ильич Чайковский: «Венеция такой город, что если бы пришлось здесь прожить неделю, то на пятый день я бы удавился от отчаяния. Всё сосредоточено на площади Св. Марка. Засим куда ни пойдёшь, пропадёшь в лабиринте вонючих коридоров, никуда не приводящих; и, пока не сядешь где-нибудь в гондолу и не велишь себя везти, не поймёшь, где находишься…».
Нет, я совершенно не желал воспринимать подобного. Тем более что вышеприведённые строки Чайковский писал из Венеции, будучи там впервые, в 1874 году, а затем съездил в этот город ещё несколько раз - и кардинально переменил своё отношение. «Венеция производит на меня какое-то совершенно особенное впечатление, - писал он Надежде Филаретовне фон Мекк уже в 1881 году. - Независимо от того, что она сама по себе поэтична, прекрасна и в то же время как-то печальна, она ещё возбуждает во мне воспоминания и грустные и в то же время милые».
…Надо сказать, билеты мы купили сильно заранее, и никаким коронавирусом тогда в мире ещё не пахло. Затем зашебуршало в Китае. Но где Китай, а где Венето - казалось смешным даже сослагать на данную тему.
По ходу жизни о нашем намерении отжечь в Венеции прознал Сержио Кузьменко. (Дело простое: мы сидели (точнее - уже полулежали) у него на дне рождения - похвастали задуманным вояжем - он оценил и не преминул присоединиться. А мы, естественно, не возражали. У нас в принципе возражательные железы давно атрофировались за ненадобностью).
Но мы не учли одного фактора: мир соскучился по бедствиям. А человек - он же такое падло изобретательное: если не возникает бедствий, то их обязательно надо придумать. Или как минимум накачать и гипертрофировать до полной усрачки какую-нибудь ерунду, циркулирующую по необъятным просторам всемирной паутины. Таким образом из махонького полуорганизма очередной простуды, из приблудного мутанта covid-19 стал пучиться (не по дням, а по часам, как водится в руссконародных нарративах), извращая нейронные связи плебса и заслоняя собою небосвод грядущего, стр-р-рашенный монстрище.
Чтоб ему пусто было.
Однако у нас крепкая закваска. Потому бояться мы считали преждевременным.

***

В  Ломбардию коронавирус переметнулся из Китая. Число заражённых азиатской хворобой стремительно росло. В Венеции из-за covid-19 отменили окончание традиционного карнавала, запланированного на конец февраля. Об этом сообщил глава региона Венето, Лука Зайа, в воскресенье, 23 февраля. По его словам, число заражённых коронавирусом в Венето выросло до двадцати пяти человек, среди которых оказались двое пожилых людей, госпитализированных в центре Венеции.
В Италии из-за коронавируса закрыли одиннадцать городов.
Сводки с эпидемиологического фронта нагнетали облыгу и скалдырные блазни. По российскому телевидению демонстрировали опустевшие полки итальянских продовольственных магазинов. Потом магазины снова заполнялись продуктами (впрочем, этого уже не показывали по российским телеканалам: о сиюмоментно восстановленном продовольственном изобилии нас информировали русскоязычные блогеры по интернету).
- Да ничего страшного, - говорила Анхен, ёрзая перед телевизором. - Мы с тобой и сами работали журналистами. Знаем, как запускаются утки.
Я не возражал. Меня манила Венеция. В туманной дали, на схождении земной и небесной твердей моего воображения, она вылущивалась из скорлупы необходимого и достаточного, с каждым днём окутываясь всё более плотным ореолом умопомрачительных видений. Вероятно, подобным образом могли бы кратко изложить историю своей болезни многие одержимые idee fix. Впрочем, я старался не слишком отклоняться от эгосинтонической плоскости.
Единственным, кто не пытался противостоять панике, был Валерий Симанович.
- Надо отменять поездку, - дундел он в телефонную трубку. - Я, конечно, полечу с вами, раз уж мы потратились на билеты, и вы мне другого выхода не оставили. Но вам невдомёк главные тенденции. Вирус будет развиваться в геометрической прогрессии, ещё наплачетесь.
Сержио в этом отношении оставался индифферентным. Он хотел съездить во Флоренцию. А мы решили ограничиться Венецией, Падуей, Виченцей и Вероной (к слову, до последней так и не добрались). Сержио обижался, скандалил и грозил небесными карами всем сразу и каждому по отдельности, если мы не согласимся посетить столицу Тосканы, однако в одиночку ехать во Флоренцию стремался - пришлось ему подверстать свои планы под общеколлективный вектор.
Между тем Ломбардию, Венето и ещё несколько регионов объявили «красной зоной» до третьего апреля (наш вылет намечался на начало марта). Были закрыты католические соборы и учебные заведения, отменены концерты и прочие массовые мероприятия. Это уже казалось обидным, и мы сдержанно матерились. А заодно готовили свой иммунитет к иноземной заразе: пили витамины и разный травостой. И паковали в чемоданы лук, чеснок и пластиковые флаконы с ядрёным кубанским самогоном, дабы не сгинуть на чужбине почём зря.
…Перед самым нашим вылетом, в начале марта, явился ко мне сосед - кубанский прозаик Василий Вялый, автор нашумевшего романа «Пейзаж  видом на кладбище».
- Жить надоело? - поинтересовался он. - Это трахать ты можешь молодичку с юным запалом, а вирус - он, если  верить науке, скидок на возраст не даёт. Даже наоборот: стариканов уконтрапупивает намного охотнее, чем молодых. Так что ты в группе риска, учти.
- Та я всю жизнь в группе риска, при чём тут возраст, - отмахнулся я. - У меня самогона в чемодане - два литра. Ещё Симанович и Сержио столько же повезут. Мы же русские люди, нас коронавирусной соплёй не перешибёшь. Будем бить врага в его логове, пока он не добрался до Кубани.
- Ну-ну, - с сомнением в лице поколебал воздух Василий. - Если переплюнешь Брюса Уиллиса и спасёшь мир в окончательном наклонении, мы скинемся всем Пашковским куренём и поставим тебе на площади памятник. А пока - на вот, держи… Всё, чем могу…
С этими словами он извлёк из торбы трёхлитровый бутыль с чистым, как слеза, первачом - поставил его на стол.
За первачом последовал душевный шмат сала, скрупулёзно завёрнутый в газету «Довольная Кубань».
За салом не заставил себя ждать крупногабаритный полиэтиленовый куль с луком.
- Ты, главное, от облико морале не дюже отклоняйся, - погрозил он мне пальцем. - Держи себя в правильном русле.
И удалился, не дождавшись ответных соображений.
Василий Вялый - он такой.

***

Ещё звонили поэты Сергей Егоров, Владимир Есипов и Олег Виговский.
Егоров и Есипов предлагали привезти народные лекарства для повышения иммунитета. Мы с Валерианом отказались. Знаем эти штучки, на таможне с подобными лекарствами не пропустят дальше ближайшего цугундера.
А Виговский ничего не предлагал, поскольку он в описываемое время находился в Москве. Просто сказал по-телефонному весомо:
- Если что, помогу чем смогу. Бабла немеряно!
Это да. Виговский - он не раз нам помогал. Как говорится, всегда клал с пробором на поперечные обстоятельства. Если будет надо - положит и на коронавирус, а мы под шумок, возможно, и выйдем сухими из воды.
Однако нам пока помощи не требовалось. У нас много чего с собой было вкупе с тугоподъёмным интеллектуальным багажом и радужными иллюзиями относительно своего ближайшего будущего.
Так что мы тронулись.
И вскоре наш самолёт уже благополучно выходил на глиссаду над аэропортом Марко Поло…

ПРОЛОГ-3

Как говорят итальянцы, detto - fatto: сказано - сделано.
Венецианская лагуна за круглым стеклом иллюминатора расстилалась как на ладони в полной своей красе.
Это было плавное появление на горизонте, приближение, проявление с настройкой контраста - примерно как у Вячеслава Иванова:

Встаёт туманный град в дали заворожённой,
Как гордой памяти неусыпимый сон…

Нет, я обалдел - реально обалдел - настолько наглядно это было: просто хоть бери и зарисовывай всё, что открылось взору (ничтоже сумняшеся одной рукой наноси на лист чистой бумаги карту лагуны, а другой рукой подписывай увольнительный лист для всех местных топографов-геодезистов-картографов). Венеция - точнее, разделённые водной полосой острова Риальто и Джудекка - это понятно, трудно ошибиться при столь кристальной взглядопроницаемости с безоблачной высоты. А вон, чуть подальше, на севере - Сан-Микеле и Мурано. А изрядно севернее, прямо по курсу - Бурано, Маццорбо, Торчелло и ещё несколько неизвестных мне огрызков суши с небольшими прожилками воды, не позволяющими им приплюснуться друг к другу. И на востоке, гораздо ближе - околофаллический (с определёнными натяжками для тех, кто меня понимает) Лидо с недвусмысленно прилепившимися к нему Ла-Чертозой и Виньоле. Ещё и Пеллестрина - правда, слегка обособленно и вытянуто к южной периферии зрения, на слиянии с едва различимой, почти квадратной Кьоджей… Красотища.
Короче. Мы приземлились в аэропорту Марко Поло, взяли такси и поехали в Местре. Это материковый пригород Венеции; квартиру решили снять здесь, поскольку собирались арендовать автомобиль и поколесить туда-сюда, от Доломитовых Альп до Сан-Марино. Однако нашим планам не суждено было осуществиться из-за нахлобучившей Европу злокозненной пандемии.
Нет, мы, конечно, знали о болезнетворной обстановке на Апеннинском полуострове. Потому строго-настрого договорились предохраняться от заразы проверенными способами: ни с кем из местных не обжиматься и не подбирать чинарики с тротуаров, а главное - регулярно дезинфицировать свой внутренний мир доброкачественными алкосодержащими напитками. Однако размеров грядущей панической волны никто не предполагал.
Квартира оказалась вполне ничего, с просторными комнатами, а главное - с большой кухней-столовой для перманентного пира во время чумы (увы, расчеты на декамерон впоследствии не оправдались, поскольку сматывать удочки из стремительно схлопывавшейся Италии нам пришлось несколько ранее намеченного срока - едва-едва до гептамерона дотянули).
Анхен и Элен принялись разбирать чемоданы.
Сержио испарился в неизвестном направлении (как выяснилось позже, он решил пообщаться на улице с аборигенами, но наткнулся на компанию украинских гастарбайтеров, с которыми не преминул подружиться и битый час уточнял у них особенности венецианских товаров и услуг, законов и обычаев, музеев и театров, напитков и пищевых продуктов, женщин и проездных билетов, да мало ли чего ещё: Сержио человек весьма общительный, потому даже не представляю, каким образом гастарбайтерам удалось столь быстро от него унести ноги).
Моя душа рвалась на пьяцца Сан-Марко, на Страда-Нуова, к собору Санта-Мария делла Салюте, на фондамента Приули и фондамента Заттере, к средневековым еврейским небоскрёбам Каннареджо и на мост Риальто, чёрт знает как рвалась.
Но Валериан предложил для начала хорошенько выпить и закусить, благо мы успели забежать в супермаркет и накупить разной граппы, качотты и пармской ветчины.
Главное, разумеется, - выпить. Поскольку коронавирус не дремлет, нельзя забывать о дезинфекции.
Это было разумное соображение. И никто не стал спорить.

***

Ф-ф-фу-у-ух-х-х…
Стоило вспомнить о выпивке - и сразу отпала охота писать, вот же закавыка.
А куда деваться, если отпала охота? Если запасы агуарденте в моём пятнадцатилитровом бочонке кажутся совершенно неистощимыми, и подпирает к горлу жирная облая лень набивать текст на клавиатуре? Поневоле возникают позывы поддаться торможению, однако я с ними борюсь из последних сил.
Или это коронавирус, размножившись, пытается выесть мне мозг?
Ну нет, кому-кому, а ему-то я воли не дам. Даже если повсюду окрест будет кишмя кишеть этот враг рода человейного - у меня внутри ему никак не выжить.
А вот колебания творческого порядка - это бакалда посерьёзнее. Даже Диккенс писал из Венеции своему другу Джону Форстеру: «Никогда прежде мне не приходилось видеть вещь, которую я боялся бы описать. Но рассказать, какова Венеция, - это, я чувствую, непосильная задача». Диккенс! И рядом с ним - в затылок друг другу, длинной чередой, уходящей за горизонт - можно выстроить столько классиков мировой литературы, оставивших свои воспоминания о Светлейшей, что никакой дальнозоркости не хватит разглядеть замыкающего - меня, самонадеянно и крайне опрометчиво вступившего на эту торную дорожку. Потому моя рефлексия нисколько не меньше, нежели у Евгения Долматовского, обхаживавшего свою туристическую музу в следующих выражениях:

И вот Венеция. Скажу вам прямо,
Большая робость овладела мной:
Здесь побывали Блок с Прекрасной Дамой
И современный лирик Н. с женой.

Ну что сумею написать теперь я,
В гостинице прожив четыре дня,
Когда такие избранные перья
В каналы окунались до меня?

Разумеется, Долматовский был человеком профессиональным, оттого сумел выдать на гора стихотворение из восьми четверостиший. Так что ж, теперь и мне деваться некуда: коли взялся за дело - надо довести его до конца. Возможно, и у меня получится, лиха беда начало, вот только соберу в кучу свои извилины…
Пока я проявляю колебания, краем уха слушая телевизор (он у меня работает практически круглосуточно: когда я пишу прозу или просматриваю новости в интернете, когда я ем или читаю книгу, когда я сплю или делаю физзарядку, когда я трахаюсь или вообще ни шиша не делаю; информационная атмосфера - это моя среда обитания), в мозг просачиваются мировые новости текущего момента:
…В Италии число скончавшихся от коронавируса составило четыре тысячи человек. Министр транспорта Паола де Микель издала приказ о сокращении железнодорожных перевозок до минимума. Римские власти устанавливают полицейские кордоны на въездах в город.
…Китайские учёные обвиняют США в создании коронавирусной инфекции и в использовании этого штамма в качестве биологического оружия против КНР.
…В США растут продажи огнестрельного оружия. Это вызвано тем, что полиция сокращает количество проводимых операций из-за пандемии, и население готовится к всплеску преступности.
…Князь Монако Альбер II заразился коронавирусом.
…Всемирная организация здравоохранения признала Европу эпицентром пандемии. Генеральный директор организации Тедрос Гебреисус призвал национальные правительства к решительным мерам и социальной изоляции во имя спасения человеческих жизней.
…Власти Туркмении запретили использовать слово «коронавирус».
…Житель Британии заразился covid-19 во время проведённого с любовницей отпуска в Италии, в то время как его жена полагала, что он уехал в командировку в пределах страны.
…В итальянском Бергамо слишком много жертв коронавируса, поэтому власти города разрешили размещать гробы с телами в церкви, где проходят службы по усопшим. Местный крематорий не справляется с нагрузкой, и часть гробов отправляют для кремации в другие города: армейскими грузовиками их перевозят в соседние Модену и Болонью.
...В Греции родился первый ребёнок от матери, заражённой коронавирусом: женщине сделали кесарево сечение. Медицинский персонал был одет в специальные костюмы для защиты от инфекции.
…В Испании пневмония унесла жизни более тысячи человек. Число заражённых достигло двадцати тысяч.
…Из-за пандемии в США многие записывают похороны на видео, позволяя присутствовать на похоронной церемонии только близким родственникам. Отдалённые похороны также начали проводить в Великобритании.
…В Евросоюзе практически во всех городах улицы опустели. За нарушение карантина без уважительной причины каждого может оштрафовать полиция.
…Итальянцы страдают от того, что им запрещено выходить на улицу без специального разрешения. Поэтому они стали брать в аренду соседских собак, чтобы погулять. Нашлись и те, кто додумались смастерить питомцев из подручных материалов или просто выходят на улицы с привязанными к поводкам плюшевыми игрушками. Узнав об этом, власти некоторых городов издают указы, в которых прописывают, что выгуливаемые собаки «должны быть живыми».
…В Китае вырос уровень разводов в связи с карантином.
…Помимо вспышек в Испании и Италии, болезнь нанесла удар по Франции: там уже четыре с половиной тысячи заболевших и девяносто один умерший. «Мы находимся в состоянии войны за наше здоровье», - заявил президент Эммануэль Макрон. Франция закрыла для посещения места общего пользования.
…Легенда оперы Пласидо Доминго заразился коронавирусом.
…Билл Гейтс предсказывал, что надо готовиться в глобальной пандемии, но его не слушали. Он настаивал, что государствам следует работать над созданием вакцин.
…Паника из-за коронавируса в США достигла невообразимых масштабов. Люди сметают с полок товары первой необходимости, особым спросом пользуется туалетная бумага, которая стала буквально на вес золота. В Северной Каролине преступники угнали фургон для перевозки восьми тонн туалетной бумаги. Полицейские остановили фургон и арестовали подозреваемых. В машине, кроме туалетной бумаги, были бумажные полотенца, спрос на которые тоже возрос.
…Испанский биолог заявил: «Вы платите миллионы евро в месяц футболистам и в тысячу раз меньше - биологам. Сегодня вам требуется в лечение? Идите к Месси или Рональдо: пусть они найдут вам вакцину.
…Число заражённых в России достигло двухсот пятидесяти трёх человек, один из них погиб. Под наблюдением сейчас находятся двадцать семь тысяч россиян. У всех прилетающих из стран Евросоюза берут анализы на коронавирус.
Берут они анализы, как же. Разве только на бумаге. А бумаги, как водится, составляют министерские брехуны. Может, президент Путин и верит липовой отчётности: ему простительно, он старенький. Но я-то знаю правду. Чёрта с два почесались в нашей поликлинике, когда мы сообщили туда о своём возвращении из Италии. Спросили: «Как вы себя чувствуете? Симптомы простуды имеются?» - «Нет». - «Хорошо. Если появятся симптомы - приезжайте». Вот так-то. Когда б не суровые спиртосодержащие жидкости - всем нам настала бы хана, давно настала бы. А вот же какой кандибобер: невзирая на усилия отечественных гиппократов стоит Третий Рим уже более тысячи лет - пошатывается иногда, но стоит, и никакая зараза его не берёт.
Мои мысли прерывает телефонный звонок. Это Василий Вялый в очередной раз интересуется:
- Ну как, ты ещё жив?
- Не дождёшься, - отвечаю я.
- Что-нибудь пишешь? Грозил мемуарами разродиться.
- Да кропаю помаленьку.
- Помаленьку не годится. Ты же в карантине. Франсуа Вийон знаешь, как Пегаса пришпоривал в тюряге - перед смертью-то?
- У меня, между прочим, пока ещё никаких симптомов не появилось. Так что не надейся скоро погулять на моих поминках.
- Да мало ли, иногда люди и без симптомов отбрасывают ласты, - разочарованно замечает Василий. И уходит со связи, не дав мне возможности опровергнуть его слова насчёт Вийона (тот, конечно, был приговорён к виселице, когда писал: «Я - Франсуа, чему не рад, увы, ждёт смерть злодея, и сколько весит этот зад, узнает скоро шея», но затем приговор заменили десятилетним изгнанием из Парижа: поэт-разбойник благополучно усвистал в белый свет как в копеечку, и его дальнейшие следы затерялись в пучине средневековья).
С другой стороны, Василий, наверное, всё же прав: Вийон ведь не мог знать наперёд, что приговор ему смягчат, он ждал виселицы.
Вот примерно как я сейчас жду появления первых симптомов covid-19.
Хотя это ещё бабушка надвое сказала. Тем более что у меня имеется надёжное средство для борьбы с микроскопическим гадёнышем. Не лишённое приятности средство, между прочим.
А какая великолепная была бы смерть, мамма мия! Съездить в Венецию - и, вернувшись оттуда, крякнуться в разгар полутверёзой вербализации своих воспоминаний и ощущений, в соплях и в бреду, в обнимку с недопитым бочонком агуарденте! Перфетто, белиссимо, грандиозо!
Как ни крути, мне повезло. Михаил Булгаков, например, тоже мечтал побывать в Италии. Даже просил Сталина отпустить его за границу; однако не сложилось. Умирал великий писатель от наследственной болезни почек, сопровождавшейся страшными головными болями и стремительно развивавшейся слепотой - мужественно умирал, работал, надиктовывая жене последний вариант романа «Мастер и Маргарита». А за два дня до смерти попросил Елену Сергеевну купить икры и водки (невзирая на предписанную врачами строгую диету) и устроил прощальный ужин.
Куда мне до него. Я ещё и заболеть-то не успел, а уже чувствую, что охота к словосложению во мне едва теплится. Однако впереди продолжительная самоизоляция, авось управлюсь употребить её на скромный травелог.
А сейчас пора и по вирусу ударить как следует.
Пора, да.

4 МАРТА, 2020. МЕСТРЕ

…«Куда ты теперь, в Венецию? Не развалится твоя Венеция в два-то дня», - говорил отец Ивану Карамазову.
Фразу, подобную той, которую Достоевский вложил в уста Карамазова-старшего, выдал в Местре и Валериан.
- В самом деле, я устала, - присоединилась к нему Элен. - А до Венеции ещё трамваем добираться - не хочу. Давайте сегодня отдохнём, а завтра отправимся в город со свежими силами.
- И я бы отдохнула, - сказала Анхен.
- Да ладно вам, ещё полдня впереди, жаль терять столько времени, - возразил я. - Давайте доедем хотя бы до площади Сан-Марко.
- Мы можем доехать только до конечной трамвая, - пояснила Анхен. - А оттуда до Сан-Марко - или пешком идти, или плыть на вапоретто.
- А сколько остановок до конечной? - уточнил я.
- Точно не скажу, - пожала плечами она. - Наверное, пять или шесть, что-то в этом духе.
- Так это же ерунда: десять минут - и мы там!
- Я никуда не поеду, - отрезал Валериан. - Надо обустраивать действительность сообразно своим желаниям. А мои желания сейчас так далеко не простираются.
- И с меня на сегодня довольно, - проявила непреклонность Элен.
- Нет, это неправильно, - огорчился я. - Но по Местре-то хотя бы надо пройтись!
- По Местре - это можно, я не против, - решил Валериан.
Элен и Анхен тоже согласились.
Так и вышло, что в первый день своего венецианского подорожья мы не добрались до островной части Венеции. Лишь прогулялись умеренным аллюром по центру Местре. Раньше это был самостоятельный городок, терраферма - так называли венецианцы всё, что относилось к их материковым владениям; а теперь Местре - пригород. Никаких особенных достопримечательностей мы здесь не обнаружили: ни замшелых крепостных развалин, ни величественных монументов и тому подобных осколков культуры прошлого, кои могли бы нас заинтересовать и дать толчок полёту воображения. Ничего сродни благородному изяществу хорошо пронафталиненных старинных лохмотьев. Хотя, возможно, мы не слишком старательно искали. Вернее сказать, совсем не искали, а просто фланировали наобум по центральным улицам да глазели по сторонам - этаким манером много ли наследопытничаешь. И всё же Панталоне - персонаж пьесы Карло Гольдони «Ловкая служанка» - впал в изрядное преувеличение, заявив, будто «Местре сейчас - это маленький Версаль». Ни малейшего сходства с Версалем там нет и быть не могло даже во времена Гольдони… Вместе с тем к концу прогулки у меня сложилось впечатление, что наша компания осчастливила своим посещением довольно приятный населённый пункт, подобный многим небольшим городкам медитеррианского побережья: тихий, уютный - можно сказать, мечта европенсионера.
Между прочим, Местре весьма немолод. Во всяком случае, уже Пётр Толстой, стольник Петра I, оказавшийся здесь в июне 1697 года, записал в своём путевом дневнике: «Город Местр великой, каменной, и домов великих строения каменнаго в нем много. Тот город весь в садах, и воды в нем есть пропускные многие. От того города до Венецы ездят морем в барках, и в пиотах, и в гундалах…».
Поскольку меня привлекает идея нет-нет и совмещать в своём повествовании два временных пласта, да и сами по себе путевые заметки  Петра Андреевича Толстого прелюбопытны, считаю необходимым в нескольких строках рассказать об этом примечательном человеке.
Сроду не поехал бы он в чужедальние края, если бы не оплошка: Пётр Толстой занял сторону царевны Софьи во время стрелецкого бунта. Многие видели, как он поспешествовал своему дяде Милославскому, выкрикивая:
- Нарышкины удавили царевича Ивана!
Его счастье, что вовремя переметнулся на сторону царя, а то не сносил бы головы. И всё же после падения Софьи долго ещё Петр I испытывал к нему недоверие, невзирая даже на военную доблесть Толстого во втором Азовском походе. Тут-то и подвернулся случай, когда царь надумал послать дворянских отпрысков в Европу для освоения морских премудостей. Добровольно вызвался ехать среди прочих и Пётр Толстой, хотя было ему пятьдесят два года.
- Ты ведь не отрок уже, Петр Андреевич, - удивился царь. - Две тыщи вёрст придётся в рыдване трястись. Да и не поздно ли удумал кораблевождению обучаться?
- Отечеству служить никогда не поздно, - бодро отрапортовал Толстой.
Государю ответ понравился:
- Вижу, зело решителен ты не только в дыму батальном. При столь изрядном рвении разве помыслю отказать? Тому и быть: поезжай за кордон обучаться навигацкому делу.
Так и вышло, что в 1697 году отправился царский стольник в чужедальнюю Венецию. Два года прожил там, изучил итальянский язык и всё, что от него требовалось по морской части. Кроме Венеции, Пётр Толстой побывал в Речи Посполитой и в германских городах Свяшенной Римской империи, плавал в Дубровник и на Мальту, в Истрию и в Далмацию, посетил Рим и немало других италийских городов. Он оставил внушительный по объёму дневник, в который по ходу путешествия заносил свои впечатления об увиденном. Этот дневник послужил прообразом бессчётного количества подорожных повествований, вышедших из-под перьев моих соотечественников в более поздние времена… А ещё Пётр Андреевич Толстой является пращуром многих знаменитых Толстых, в том числе двух классиков русской литературы - Льва Николаевича и Алексея Константиновича.
Вот, собственно и всё о нём. Нет, если отодвинуться от венецианской темы, то у Петра Толстого впоследствии было предостаточно приключений: он и в Константинополе состоял первым российским послом, даже дважды заточался султаном в Семибашенный замок, и беглого царевича Алексея вместе с его полюбовницей Ефросиньей уговорил вернуться к царственному родителю, однако это уже выходит за рамки моего повествования. А мне, как ни крути, долженствует остаться в рамках, дабы вернуться к своему собственному путешествию.
…После прогулки по Местре мы зашли в супермаркет и основательно запаслись продуктами, чтобы впоследствии поменьше отвлекаться на пустяки. Затем вернулись домой и снова уселись за стол.
И просидели за этим столом до глубокой ночи.
Несколько литров граппы плюс довольно обширный винно-шампанский ассортимент - это вам не хухры-мухры!
…Сержио в этот день мы больше не увидели. Во-первых, потому что квартиру он себе снял отдельную (толстосумы - они, как правило, закоренелые индивидуалисты). Во-вторых, не ограничившись беседой с украинскими гастарбайтерами, он отправился прочёсывать окрестности, желая пообщаться ещё с кем-нибудь. И у него состоялось немало содержательных знакомств - с молдавскими, русскими, киргизскими и разными другими путешественниками и переселенцами из бывшего СССР (то ли напуганные пандемией итальянцы прятались по домам, то ли незримые флюиды, исходившие от Сержио, влекли к нему исключительно русскоязычный контингент). Зато весь следующий день он рассказывал нам многообразные полезные сведения. Рассказывал и рассказывал, рассказывал и рассказывал - просто уняться не мог, собака такой, а у нас головы трещали с похмелья, а он всё рассказывал и рассказывал, рассказывал и рассказывал. А вечером выпил полбутылки кизилового самогона и наконец успокоился.

***

Allora, мы сидели в своём тесном варварском кругу за обильным венецианским столом, дегустировали местные напитки, сыры и мясопродукты (хвалёная пармская ветчина, к слову, оказалась бледной ерундовиой по сравнению с испанскими хамонами и чоризо, не говоря уже о сербских мясных чудесах - вот уж где едят мясо с мясом, во всевозможно-извращённых формах, бурные аплодисменты) и ржали-прикалывались над Элен. А затем и над Валерианом. Поскольку благодаря двум упомянутым персонажам мы могли вообще сюда не добраться.
Дело заключалось в том, что на полпути до Венеции нас тормознули. Пересадка была в Белграде, и за полчаса до перемещения в окончательный самолёт из белградского зала ожидания по всем аэропортовским громкоговорителям стали объявлять, что администрация воздушной гавани исполнена горячим желанием  пообщаться с Элен. Вскоре её увели под белы рученьки, и примерно пятнадцать-двадцать минут она отсутствовала. Мы, понятное дело, строили самые фатальные и безвыходные предположения относительно того, что могло послужить причиной задержания «братушками» нашей весёлой подруги (самогон? сало? колбаса? или таблетки, коих, как признался Симанович, он собрал в дорогу во много раз больше того, что позволяло международное законодательство?). Затем решили, что в крайнем случае - если Элен задержат - останемся в Белграде: заплатим за неё штраф, купим билеты на следующий день или на когда уж там получится, а сами пока поживём в сербской столице, вволю попьем сливовицы и поедим плескавицы. Остановившись на этом, мы стали коротать время, соревнуясь в произнесении местных скороговорок - брзалице:
- Криво рало Лазарево криве лазе разорало!
- Шаш деветерошаш, како се раздеветерошашио!
- Сврака свраку прескакала, свака сврака скака на два крака!
- Петар Петру плете плот, са три прута по три пута, брзо плети Петре плот!
- Ко покопа попу боб у петак пред Петровдан?
- Ја канура и канура и оста једна канура недоканурана!
В общем, примерно в таком духе. Сербский язык - он забавный. Например, слово «театр» по-сербски звучит как «позориште», а «гордость» - как «понос». Слова же «курятина», «китаец» и «спички» здесь произносить нежелательно, поскольку это «псовки», собачий язык, а по-нашему - матюги.
Нет, наши скороговорки были вполне пристойными. Правда, произнести хоть одну из них без запинок мастера не нашлось.
А потом Элен благополучно вернулась, и мы улетели в Венецию.
Суть произошедшего в аэропорту инцидента выяснилась в следующем.
Валериан страдает неизлечимой меломанией. Казалось бы, какая может быть связь между этим безобидным недугом и таможенными препонами? Сроду не угадаете, но самая прямая. Просто Симанович прихватил с собой в путешествие небольшой кубообразный гаджет - этакий проигрыватель - с коллекцией матерных песен кубанских рокеров. И (судя по всему, от душевного удара по чемодану в момент перегрузки с самолёта на самолёт) гаджет включился. Матерный фольклор кубанских рокеров полился в свободный доступ и ввёл в восторженный ступор сербских грузчиков. А следом за ними и братушек-таможенников… Однако восторг восторгом, а службу исполнять надо. Поскольку багаж Валериана был оформлен на Элен, то её и затребовали, дабы она выключила источник культурной информации.
Уж не знаю, каким образом она - без знания языка - умудрилась столь быстро очаровать сербских блюстителей авиапорядка, однако провожали они её рукоплесканиями и криками: «Глумица!» (В переводе с сербского это означает: «актриса». А Элен ведь и впрямь актриса, никуда не денешься).
Таким образом, нам удалось успеть на посадку. В самый последний момент, но удалось.
Мы улетели из Белграда и прилетели в Венецию.
И это главное.

***

Ощущая себя в двух шагах от двери, за которой сбываются мечты, мы предвкушали совсем не то, что вышло позже. Но вышло не хуже, факт.
А пока посреди густой венецианской ночи мы сидели за столом в квартире на виа Франческо Баракка, 80-B, и ни в чём себе не отказывали.
На исходе трапезы у Валериана созрело желание посетить могилу Бродского и там почитать стихи. Однако я напомнил ему, что добираться придётся вплавь, а как раз плавок-то мы не взяли, поскольку до купального сезона ещё неблизко. И по здравом размышлении мы ограничились тем, что вышли на балкон покурить.
Справа от нашего балкона располагался секс-шоп, а слева - тюрьма.
Было живописно и благостно.
Валериан, воодушевившись фигурой момента, принялся читать с балкона наизусть что-то из стихов Олега Виговского. А потом - из Сергея Егорова и Юрия Гречко, из Владимира Есипова и Любови Сироты-Дмитровой. Даже сейчас, спустя изрядное время, перед моими глазами стоит, как живая, эта картинка: вот он переклонился через перила, в кожаной куртке и семейных трусах, развевающихся от порывов тёплого сирокко, и бросает в ночь пламенные рифмы, а я, Элен и Анхен горячо аплодируем с другого конца балкона и дружно подпрыгиваем в такт его потусторонним камланиям, и кричим: «Вива, Симанович! Вива, Венеция»! И жители Местре, притаившиеся за тёмными окнами своих квартир, роняют слёзы умиления…
Да, слёзы умиления, а как вы думали.
Ну вот: вспомнил и расчувствовался. Даже самого чуть на слезу не прошибло. Пойду-ка я, пожалуй, приму сто грамм для дезинфекции. Мемуары мемуарами, а борьбу с коронавирусом никто не отменял.
Продолжу писать завтра. Или когда-нибудь ещё.
Strada buona non fu mai lunga, как гласит итальянская мудрость: правильный путь никогда не долог.

5 МАРТА, 2020. БОЛЬШОЙ КАНАЛ, САН-МАРКО, САН-ПОЛО И САНТА-КРОЧЕ

Наконец-то мы добрались до пьяцца Сан-Марко.
Не сразу, конечно. Сначала дотрюхали на монорельсовом трамвайчике до площади Рима, оттуда вышли к причалу (это совсем рядом), купили в автомате билеты на вапоретто - и поплыли по Гранд-каналу из конца в конец (очень удобный маршрут: заодно можно осмотреть достопримечательности центра города, выходящие к воде - сиди себе, прихлёбывай из фляжки граппу и сообразовывай собственноручный багаж исторических заблуждений с открывающимися взору рукотворными окирпичелостями, мраморностями и покрытыми благородной плесенью коннотациями).
«И вот, благодарение богу, Венеция для меня уже не только звук, не пустое слово, так часто отпугивавшее меня, заклятого врага пустых слов и звуков», - теперь я с чистой совестью могу подписаться под этими словами Гёте.
…Правда, перед посадкой на речной трамвайчик не обошлось без очередной хохмы, источником которой явился Сержио. Установив на свой смартфон программу-переводчик, он вообразил, что цифровой помощник станет его чуть ли не через дорогу переводить в правильных местах. И вместо формулирования кратких фраз, требующихся в обиходе - например: «Один билет на вапоретто» - наш пытливый друг пытался общаться со смартфоном как с живым человеком, спрашивая того: «Как мне купить билет на экскурсию по Гранд-каньону?» (да-да, именно на экскурсию, притом - по каньону!). Естественно, программу долго глючило, и наконец переводчик выдавал неизменное:
- Бонджорно, ку-ку!
Мы едва не падали от хохота. И с этого момента нашим всепогодным итальянским приветствием стало: «Бонджорно, ку-ку».
А билет Сержио купил в автомате. Не на экскурсию, конечно, а на проезд. И не по каньону, само собой.
Вапоретто здесь единственный вид городского транспорта; гондолы не в счёт - сегодня это аттракцион для заезжей публики, а повседневно пользоваться ими чересчур накладно, да и медленно. Ни такси, ни велосипедов-мопедов-мотороллеров, ни даже электрических самокатов - ничего нет, никаких средств передвижения на колёсах. «Этот город выстроен на воде и ужасно странно кажется - улицы - это каналы, гондолы - это извозчики, - писал жене художник К. С. Петров-Водкин осенью 1905 года. - Камень и вода, но зато нет шума колёс - ни одной ведь лошади во всей Венеции»…
Вот как всё относительно.
Тем не менее город без автомобилей - это круто, мечтать о подобном сегодня, вероятно, мало кому даже в голову может прийти. Если же этот город вдобавок к отсутствию таратаек внутреннего сгорания ещё и людей куда-то попрятал, и ты можешь разгуливать по нему, как по заколдованному лесу, ощущая себя хозяином всего окружающего воздуха - это вообще сказка.
- Интересно, как они завозят продукты в магазины? - спросил я Анхен, когда мы ещё только собирались в Венецию и штудировали форумы и блоги с рассказами бывалых туристов о ней. - Там же, кроме местных, тусуется тьма приезжего народа, всех надо кормить каждый день. Кроме магазинов, есть ещё рестораны и кафе. Да и разные хозяйственные грузы: мебель, например, стройматериалы… И мусор вывозить - тоже необходимость каждодневная.
- Всё по воде везут, - пожала она плечами. - Специальными грузовыми катерами.
- Да это же целый катерный флот надо содержать для обслуживания города. Дорогое удовольствие.
- Значит, содержат катерный флот, куда им деваться. Приспособились за сотни лет. Видимо, туризмом всё окупается…
И теперь, оказавшись на борту отчалившего от берега вапоретто, я удобно откинулся на спинку сиденья и первым делом попытался оценить интенсивность движения по Гранд-каналу. К моему удивлению, ничего похожего на перегруженный трафик здесь не наблюдалось. Изредка встречались частники на маломерных моторках, ещё реже - одинокие медлительные судёнышки покрупнее. Позже (не только в этот, но и в последующие дни) мне всё же довелось узреть бороздившие воды Большого канала полицейские, санитарные, грузовые и разнокалиберные прогулочные катера. Правда, не случилось встретить плавучих мусоровозок и пожарных. Однако это вполне объяснимо: первые, вероятно, справляют свои служебные надобности в неурочные часы, пока население сплетается извилинами с Гипносом и Ониросом или, может, с Морфеем, Фантасом и Фобетором; а в огнеборцах просто не возникало необходимости ввиду отсутствия пожаров в пору нашего пребывания в Венеции.
Да, ещё катеров-катафалков я не видел, равно как и гондол аналогичного назначения. А они, естественно, существуют в этом водном мире, как же без них. Ну и слава богу, что не видел, на кой они мне сдались…
Между прочим, впоследствии, погуляв по Венеции, я понял, что любой транспорт, кроме водного, здесь действительно неуместен. Во-первых, потому что на тесных улочках зачастую не развернуться даже на велосипеде, и во-вторых, этот город сравнительно невелик, в нём на своих двоих вполне нормально себя ощущаешь, пока не заблудишься... Но это уже совсем другая история.

***

Мы двигались по главной водной артерии города, по своего рода его центральному проспекту; ели бутерброды с прошутто и глушили вирус проверенным народным способом - сами понимаете чем.
Гранд-канал не имеет набережных: фасады зданий вырастают здесь прямо из воды. По круглому счёту, он не имеет ни малейшего морального права на собственное название, ибо это вовсе не рукотворный канал, а естественная протока (по-латыни «глубокий проток» звучит как «ривус альтус», отсюда и возникло название острова - Риальто).
Полуторатысячелетняя история окружала нас, проплывала за бортами вапоретто, материализуясь в образах дворцов и особняков Серениссимы: вот слева - палаццо Вендрамин-Калерджи (у дверей этого дворца сердечный приступ скосил Рихарда Вагнера, и композитор испустил дух на руках у гондольера), а справа - Фондако деи Турки с обращёнными к воде крытыми галереями (это бывшее турецкое подворье, а ныне - Музей естественной истории), и по соседству с ним - Фондако дель Меджио, старинное зернохранилище со львами святого Марка на фасаде, и палаццо Беллони-Батталья с остроконечными башенками-обелисками на крыше; а дальше, всё так же одесную по ходу нашего движения - церковь Сан-Стае (этак полуаббревиатурно местные сократили имечко святого Евстафия, которому по легенде во время охоты явился Христос); а за церковью - белокаменно-внушительные Ка' Пезаро и Ка' Корнер делла Реджина, имеющие очевидное внешнее сходство, хотя построены они в разное время и разными архитекторами…
Охренеть и убиться об стену любого из этих зданий, каждое из которых подобно опущенной в воду резной шкатулке: красивая, а не поднять, не утащить к себе на хаус.
Когда я садился на борт вапоретто, Венеция представлялась мне этакой безобидной увядающей красоткой, полуодушевлённым пунктом вселенского поэтического транзита, своего рода промежуточной станцией между декадансом и небытием. Но во время моего первого плавания по Большому каналу кое-что изменилось. Вынырнув из подёрнутой туманом виртуальной реальности, этот город предстал передо мной въяве, с каждой минутой набирая объём, наливаясь красками, пропитываясь воздухом жизни. Ныне конкретных очертаний Венеции в моей памяти сохранилось не так уж много, но они и не столь важны; главное - настроение. Всё происходит в головах, любые чудеса там возможны. Мы - паломники в страну вымысла и химер, а по сути, внутрь самих себя, где всё зыбко, но предсказуемо, где всё - ожидание. На сей счёт вполне определённо высказался Ги де Мопассан:
«Венеция! Одно это слово уже зажигает душу восторгом, оно возбуждает всё, что есть в нас поэтического, оно напрягает всю нашу способность к восхищению. И когда мы приезжаем в этот странный город, мы неминуемо смотрим на него глазами предубеждёнными и восхищёнными - глазами наших грёз.
Ведь человек, странствуя по свету, почти неизбежно скрашивает своей фантазией то, что он видит перед собою. Путешественников обвиняют в том, что они лгут и обманывают тех, кто читает их рассказы. Нет, они не лгут, но они гораздо больше видят мысленным взором, чем глазами. Нас очаровал роман, нас взволновал десяток-другой стихов, нас пленил рассказ - и вот нами овладевает своеобразная лирическая восторженность путешественников; мы заранее горим желанием увидеть ту или иную страну, и эта страна неотразимо нас очаровывает.
Ни один уголок земли не дал столько поводов, как Венеция для этого заговора энтузиастов. Когда мы впервые попадаем в её столь прославленные лагуны, мы почти не в силах бороться с нашим уже сложившимся заранее впечатлением, не в силах испытать разочарование. Человек, который читал, грезил, который знает историю того города, куда он приехал, человек, пропитанный мнениями всех тех, кто посетил этот город раньше него, - этот человек приезжает с почти готовым впечатлением: он знает, что ему надо любить, что презирать, чем восхищаться».
С одной стороны, Мопассан почти не погрешил против истины. С другой же - на кой мне увозить в памяти растиражированную копию чужих впечатлений? О нет, я считал себя путешественником достаточно искушённым, чтобы понимать: ожидания и предчувствия редко воплощаются в полной мере, искажения неизбежны, потому лучше не пытаться предвосхитить грядущее. Мы, послы собственного воображения, всё равно прибудем туда вовремя… Словом, я постарался учесть ошибки своих предшественников и не питать чрезмерных ожиданий.
Однако сейчас, проплывая по Гранд-каналу, понял: это мне удалось не в полной мере. Быть может, не удалось вообще.
Я вертел головой, разглядывая теснившиеся друг к другу палаццо то за одним, то за другим бортом вапоретто, и сознавал, что не успеваю, катастрофически не успеваю усваивать зрительную информацию. Мой мозг приближался к эйдетическому коллапсу; увиденное сбивалось в кучу и представлялось невоспроизводимым в памяти. Водное пространство несло меня мимо призрачных берегов, растворяло в себе контуры зыбкой реальности прошедших минут и оставляло доступным восприятию только настоящее, сиюмоментное. Века и эпохи, множество безвестных жизней и человеческий труд, воплощённый в камне - теперь всё это превратилось лишь в короткоживущие следы на воде. Я плыл по Большому каналу, наполненному до краёв чужими следами и сам превращался в след, в отражение, в едва уловимую игру солнечных бликов под мартовским небом Венеции.
И ещё - было очень трудно поверить, что вся эта красота построена на соплях.
Нет, ну я читал, разумеется, что в болотистую муляку Венецианской лагуны вбито бессчётное количество заострённых стволов лиственниц и дубов, на которых покоятся основания городских строений: вся Венеция стоит на миллионах окаменевших деревянных свай. Однако знание данного факта никак не сообразуется с тем, что открывается взору, когда слева по борту навстречу тебе выплывает асимметричный кружевной Ка' д'Оро, образец венецианской готики, а справа, наискосок от Ка' д'Оро, появляется неоготическое здание рыбного рынка Пескерия со стилизованными аркадами (сюда приходил по утрам Хемингуэй, чтобы поесть устриц, запивая их водкой), и далее, ошую - изрядно покрытый грибком Ка' да Мосто, самый старый дворец на берегу Большого канала, построенный в венето-византийском стиле; а затем прямо по курсу вырастает мост Риальто, обрамлённый с двух сторон дворцами деи Камерленги и Фондако деи Тедески...
Когда мы выплыли из-под моста, Валериан от избытка чувств принялся декламировать стихи Андрея Щербака-Жукова и Андрея Тодорцева.
Анхен и Элен вели съёмку окрестных красот, а заодно снимали на смартфоны и Валериана (по их мнению, он в эти красоты весьма органично вписывался).
Канал на всём своём протяжении изгибался, точно любовно приобнимал Сернениссиму.
А мы с Сержио поначалу перебрасывались короткими фразами, обмениваясь впечатлениями относительно увиденного, а затем заспорили:
- Надо купить проездной билет на вапоретто, - говорил он. - Будем плавать каждый день туда-сюда сколько захотим.
- Зачем плавать, - не соглашался я. - На Гранд-канале мы сегодня осмотримся, а потом будем ходить по Венеции пешком, наслаждаться.
- А ещё, я слышал, есть какой-то общий билет на посещение всех музеев в городе, - не унимался он.
- Зачем тебе музеи? Вся Венеция - музей под открытым небом.
- Тёмный ты человек, Женя! Оказаться в таком месте и не пойти ни в один музей? Нет, это неправильно! И в театр обязательно надо сходить!
- Театры и музеи, скорее всего, закрыты, - предположил я. - Из-за вируса.
- Может, закрыты, а может, и нет, - упорствовал он. - Ты же не знаешь точно, мы должны проверить.
Некоторое время мы вяло препирались по поводу наших дальнейших венецианских планов. И сошлись на том, что если covid-19 скосит Сержио прежде меня, то он завещает мне свою кожаную кепку (с упомянутым головным атрибутом он не расставался на протяжении всего путешествия).
- В музее подцепить заразу легче, чем на свежем воздухе, - заметил я. - Так что домой мне, наверное, уже в твоей кепочке суждено возвратиться.
- Ладно, - махнул рукой Сержио. - А всё остальное пусть Валериан забирает, если что.
Мы умолкли и предались созерцанию кварталов, возвышавшихся вдоль берегов Большого канала. Впрочем, берегов-то здесь как раз не имелось; это было ущелье, отвесными склонами коего служили фасады отражавшихся в воде старинных палаццо: выйти через парадную дверь любого из них возможно только если тебя поджидает снаружи гондола или моторная лодка… На сей счёт забавный случай рассказывал друзьям поэт Аполлон Григорьев. Будучи в Венеции, он здесь едва не утонул, когда, пожелав прогуляться, отворил дверь своего отеля и шагнул прямо в воду. По счастью, ему удалось ухватиться за сваю, к которой привязывали гондолы - и прислуга, сбежавшаяся на крик незадачливого постояльца, успела его вытащить.
- Вода - не моя стихия, - посмеиваясь, вспоминал Григорьев. - Хлебнул я тогда водицы от души. Слава богу, обошлось, а то ведь плаваю как топор.
Всего двое суток провёл поэт в Венеции, причём в один из вечеров он нанял гондольера, и тот целую ночь катал его по каналам. Блистательный город на воде столь запал в душу Аполлону Григорьеву, что впоследствии он написал поэму «Venezia la bella»; и впечатления ночного катания на гондоле не миновали даром, перелившись в строки:

То не был сон. Я плыл в Риальто, жадно
Глядя на лик встававших предо мной
Узорчатых палаццо. С безотрадной,
Суровой скорбью памяти немой
Гляделся в волны мраморный и хладный,
Запечатлённый мрачной красотой,
Их старый лик, по-старому нарядный,
Но плесенью подёрнутый сырой…

Allora, мы двигались по Большому каналу, и минувшие времена теснились невдалеке.
Перед нами представали, точно выныривая из фантастической сопредельности, возвышенный палаццо Гримани и палаццо Пападополи с двумя шпилями на крыше, палаццо Бернардо с шестиарочными лоджиями и палаццо Бенцон (в прошлом здесь был литературный салон графини Марины Кверини-Бенцон, который посещали Байрон, Стендаль и многие другие известные писатели; а об эксцентричной хозяйке дворца рассказывали, что она, приветствуя Наполеона, станцевала на пьяцца Сан-Марко в одной античной тунике, сквозь которую просвечивало обнажённое тело)… Столько красоты сразу было трудно воспринимать, сознание уже переполнилось ею через край; стены иных зданий почернели в тех местах, где они выступали из воды, но это лишь напоминало об их возрасте и прибавляло подлинности восприятию. А навстречу продолжали плыть и плыть подобные нескончаемой череде миражей палаццо Корнер-Спинелли, палаццо Барбариго делла Терацца, палаццо Пизани-Моретта (здесь останавливались многие именитых персоны, в том числе русский император Павел I, жена Наполеона Жозефина Богарне и австрийский император Иосиф II), три дворца семьи Мочениго, семеро представителей которой были дожами (в одном из этих дворцов жил Джордано Бруно, пока обучал Джованни Мочениго, а тот впоследствии выдал учёного инквизиции), палаццо Контарини делле Фигуре со множеством скульптурных деталей, палаццо Бальби, увенчанный двумя остроконечными обелисками, дворец ка' Фоскари, принадлежавший дожу Франческо Фоскари, палаццо Джустиниани, (здесь Вагнер создал оперу «Тристан и Изольда»), палаццо Грасси, величественный ка' Реццонико, в котором ныне находится музей Венеции XVIII века, палаццо Джустиниан-Лолин (ещё один дворец с двумя шпилями на крыше). И далее, после моста Академии, снова - дворцы, дворцы, дворцы… Многие влиятельные венецианцы считали своим долгом построить родовое гнездо над Гранд-каналом, и в названиях большинства здешних палаццо остались увековеченными фамилии их былых владельцев.
Явно выраженной архитектурной доминанты здесь не существовало, здания контрастировали между собой, как разнаряженные дамы на великосветской тусовке: сменяли друг друга украшенные орнаментами и барельефами изобильные фасады с колоннами, балконами, пилястрами, арочными окнами, с разными декоративными стилями и пропорциями, подчас асимметричные, но странным образом не создававшие впечатления несоразмерности и рассогласованности; они толпились над водой и щеголяли наперебой чем бог послал, позабыв о своём изрядном возрасте, и эта эклектичная пестрота, к моему удивлению, представляла собой абсурдную гармонию избытка - примерно так она ощущалась. Хотя любые слова, которые я способен подобрать, окажутся неточными.
Любопытно, кто сегодня живёт во всех тех палаццо, которые ещё не успели превратить в гостиницы? Ведь наверняка теплится какая-то жизнь: обедневшие наследники былой венецианской знати, современные чудаковатые нувориши со своими жёнами и любовницами, мрачные морские бродяги, искавшие остров Буян и по ошибке приплывшие к берегам совсем другой сказки, ихтиандры, выползающие тихими южными ночами из парадных прямо в воду, чтобы смочить пересохшие жабры в мутной воде канала… Здесь можно далеко зайти, если дать волю фантазии; этот полуэфемерный водный мир предоставляет ей свободу во всех направлениях. А как там обстоит на самом деле - в сущности, не имеет значения, ибо правдой являются исключительно те жизненные сюжеты, в которые мы позволяем себе поверить.

***

От избытка впечатлений и всего остального я выходил из вапоретто на причал слегка пошатываясь. А перед моим мысленным взором продолжали плыть шедевры барочной и готической архитектуры: резные фасады, колонны, башенки, стрельчатые окна… Они сменяли друг друга и утрачивали свои имена, все эти нескончаемые дворцы, дворцы, дворцы - неодномерные и полуиллюзорные, являвшие собой воплощение невозможного. Непохожие один на другой, акварельно отражались они в зеркально неподвижной глади канала, срастаясь с ней и с гумилёвскими строками:

Город, как голос наяды,
В призрачно-светлом былом,
Кружев узорных аркады,
Воды застыли стеклом…

Более века миновало с тех пор, как Николай Гумилёв выходил на эту набережную вместе с Анной Ахматовой. В начале мая 1912 года они - через Болонью и Падую - приехали сюда из Флоренции. Очарованные городом на воде, Николай и Анна катались по каналам, плавали на острова и фланировали по венецианским набережным. Трещина, наметившаяся в браке двух своенравных поэтов, казалось, вот-вот зарастёт: Анна ждала ребёнка, и Николай был с ней ласков и предупредителен.
- Трудно вообразить, что во времена Сфорца и Медичи всё здесь выглядело так же, как теперь, - говорила она, устремив взор вдоль уходящей в перспективу шеренги старинных палаццо.
Гумилёв развивал её мысль:
- Полагаю, даже Марко Поло, вернись он из своего путешествия сегодня, без труда узнал бы родной город.
После этого они пускались в рассуждения о делах глубокой старины, о превратностях судеб разных народов и, конечно же, о дальних странствиях, продолжая неспешную прогулку среди других парочек, совершавших променад по набережной.
Исполненные иллюзий относительно своей будущности, Николай и Анна провели в Венеции десять безмятежный дней. Он написал здесь несколько стихотворений; а из-под её пера - спустя два месяца - тоже родятся известные строки об этом городе:

Золотая голубятня у воды,
Ласковой и млеюще-зелёной;
Заметает ветерок солёный
Чёрных лодок узкие следы.

Сколько нежных, странных лиц в толпе.
В каждой лавке яркие игрушки:
С книгой лев на вышитой подушке,
С книгой лев на мраморном столбе.

Как на древнем, выцветшем холсте,
Стынет небо тускло-голубое…
Но не тесно в этой тесноте
И не душно в сырости и зное.

Увы, время надежд истекало. Через пять месяцев Анна Ахматова родит сына, однако ребёнок не спасёт увядших чувств. Супруги станут стремительно отдаляться друг от друга, и у обоих появятся сердечные увлечения на стороне. Официальный развод случится в 1918 году, но акмеистско-символистская сказка развеется гораздо раньше. «Николай Степанович всегда был холост, - будет вспоминать Ахматова в сердцах. -  Я не представляю себе его женатым. Скоро после рождения Лёвы мы молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга».
…Впрочем, я изрядно отклонился от избранного маршрута; пора возвращаться из несиюминутности в достоверность - в близкорасположенный март две тысячи двадцатого.
Что ж, мы впятером, покинув борт вапоретто, отнюдь не помышляли заглядывать в своё будущее далее того, что нам предстояло через несколько минут. День знакомства с Венецией продолжался; нас ждала пьяцца Сан-Марко, до неё от причала было рукой подать, и мы, не мешкая, направили свои стопы в сторону упомянутой площади.

***

Кто бывал на Сан-Марко, тот может себе представить обширную площадь с непрестанным густонародным присутствием, разноязыким шелестом туристического тростника и зомбовато лыбящимися селфоманами на каждом шагу. Ещё голуби, разумеется, куда ж от них денешься.
Однако совсем не такую картину довелось нам увидеть. Туристов на пьяцца Сан-Марко было не более двух десятков (оказалось, это ещё не предел: явившись сюда через несколько дней, мы вообще могли по пальцам пересчитать своих собратьев по пофигизму, да и тех вежливо выгоняли полицейские).
Собор Святого Марка соседствует с Дворцом дожей, а напротив дворца расположена библиотека Сан-Марко. Вкупе с отдельно стоящей высоченной кампанилой эти строения обрамляют главную городскую площадь и весьма впечатляют - собственно, для того и построены, чтобы приводить в восторг разную приблудную деревенщину наподобие нас, грешных.
С собором связана история двух весёлых и находчивых венецианских купцов Буоно и Рустико, кои в начале девятого века приплыли в Египет и узнали, что сарацины повсеместно разрушают христианские церкви. Вознамерившись спасти от поругания мощи евангелиста Марка, хранившиеся в одном из александрийских храмов, ретивые купцы выкрали их и перенесли на свой корабль в большой корзине со свининой. При таможенном досмотре сарацины брезгливо поморщились: «Харам, харам!» - и не решились прикоснуться к свиным тушам, под которыми лежали останки апостола. Так святой Марк отправился в своё последнее морское путешествие и - долго ли коротко - достиг берегов Венеции. Здесь построили храм Святого Марка и перенесли в него мощи евангелиста, который с тех пор считается небесным покровителем города.
Какую ещё историю можно назвать более свинской, нежели эту? В хорошем смысле слова, конечно. Хотя сарацины вряд ли со мной согласились бы…
Увы, в связи с пандемией нынче в собор не пускали, потому нам не удалось увидеть ни его золотой алтарь, ни квадригу из позолоченной бронзы (единственную сохранившуюся скульптуру греческого мастера Лисиппа), ни сокровищницу со всеми теми предметами, кои венецианцы привезли сюда, разграбив Константинополь, ни Саломею с головой Иоанна Крестителя - мозаику в баптистерии Сан-Марко, вдохновившую Александра Блока на стихотворение - вот это:

Холодный ветер от лагуны.
Гондол безмолвные гроба.
Я в эту ночь - больной и юный -
Простёрт у львиного столба.

На башне, с песнию чугунной,
Гиганты бьют полночный час.
Марк утопил в лагуне лунной
Узорный свой иконостас.

В тени дворцовой галереи,
Чуть озарённая луной,
Таясь, проходит Саломея
С моей кровавой головой.

Всё спит - дворцы, каналы, люди,
Лишь призрака скользящий шаг,
Лишь голова на чёрном блюде
Глядит с тоской в окрестный мрак.

«Львиный столб», подле которого «простёрт» лирический герой поэта, слава богу, закрыть от моего взора не смог никакой коронавирус («Блоку путешествие по Италии навеяло большой стихотворный цикл, - думалось мне. - Так, может, Венеция и в мои мозги надует что-нибудь стоящее?»). Да и копию квадриги Лисиппа, возвышавшуюся над главным порталом собора, я наверняка не сумел бы отличить от укрытого под его сводами оригинала… А вот Дворец Дожей и обзорная площадка на кампаниле тоже оказались закрытыми. Впрочем, возможно, это и к лучшему. Потому что объём полученных впечатлений приближался к критическому, и мой мозг был близок к тому, чтобы потребовать если не апгрейда, то как минимум перезагрузки.
И всё же удивительно, насколько несходным бывает восприятие разными людьми одних и тех же культурных объектов. Ни похожий на огромную каменную шкатулку Дворец дожей, ни по-византийски затейливый собор Святого Марка не пробудили во мне ассоциаций с эпохой «архитектурно элементарной», «грубой» и «варварской», как это произошло с Василием Розановым - после чего он написал:
«Palazzo Ducale и св. Марк строились в эпоху столь архитектурно элементарную, во всех отношениях грубую, варварскую (как и готические соборы в такую же пору строились), что строителям едва ли и в голову приходило: «построить красиво» или: «вещь, которую мы строим, будет красива». У Пушкина стихи выходили не те красивы, какие он хотел, чтобы были красивы, а которые просто так вышли. Поэт иногда поёт вельможу - и скверно, а запоёт жаворонка - и выйдет отлично. Хотя о вельможе он старается больше, чем о жаворонке. И в архитектуре закон этот действует: хотят великолепное построить - выйдет претенциозное, холодное, деланное, нравственно убогое. Но дикарь-архитектор строит дикарю-герцогу: вдруг выходит тепло, осмысленно, воздушно - выходит единственная вещь в свете!».
Allora, осмотреть изнутри помещения дворца и собора нам не удалось, однако ничто не могло омрачить нашего настроения. Мы бродили по площади, обозревая окрестное великолепие, да изредка восклицали нечто восхищённое - типа:
- Эхма!
Или:
- Лепота, ёхер-мохер!
Или примерно такое:
- Вот же ж тудыть-раскудрить!
Затем Сержио вспомнил:
- Где-то здесь должно быть кафе «Флориан». Пойдёмте выпьем по чашке кофе.
- Не надо, - сказала Анхен. - Кто его знает, как там моют чашки. Сейчас в общепите можно запросто вирус подцепить.
- Да какой вирус, какой вирус! - не согласился Сержио. - Это же знаменитое кафе, самое старое в Европе! Там хорошо моют чашки!
- Раз самое старое в Европе, значит, там всё должно быть очень дорого, - предположила Элен.
- Дорого, само собой, - подтвердил Сержио. - Это же экономика впечатлений! Зато во «Флориане» бывали Байрон, Руссо, Гёте.
- И Бродский, - добавил Валериан.
- И Диккенс, и Пруст, - продолжил Сержио, кивая головой. - И Хемингуэй, и Достоевский.
- А у меня в рюкзаке ещё есть бутерброды и апельсины, - сообщил я. И протянул своим спутникам фляжку с граппой. Валериан взял её и, отвинтив крышку, сделал глоток. А потом мотнул головой:
- В самом деле, ну его, этот кофе. Всё-таки надо соблюдать меры предосторожности.
- Да ерунда этот вирус, обычная простуда, - упёрся Сержио. - Вы как хотите, а я посещу «Флориан». Подпитаюсь культурным духом великих.
Сказав так, он удалился решительным шагом. А мы ещё несколько минут созерцали барельефы и мозаики над порталами собора Святого Марка, о котором написано столько восторженных строк. Впрочем, иронически-пренебрежительных и даже обличительных - тоже написано предостаточно. Таких, например, как поэтическая инвектива Николая Заболоцкого:

Когда-то, ограбив полмира,
Свозили сюда корабли
Из золота, перла, порфира
Различные дива земли.

Покинув собор Соломона,
Египет и пышный Царьград,
С тех пор за колонной колонна
На цоколях этих стоят…

Что ж, со времён Николая Заболоцкого здесь, по сути, ничего не изменилось. И вместе с тем в рамках сложившегося хронотопа я отчего-то не ощущал потребности проникаться осуждающим пафосом. В конце концов, множество музеев в европейских столицах полны награбленными древностями, терзаться по сему поводу поздновато. История такова, какова она есть, она жестока и несправедлива, неисправима задним числом и чертовски интересна.
В общем, пятого марта 2020 года у нас было превосходное настроение; денёк стоял погожий, голуби разгуливали по площади Сан-Марко, все архитектурные достопримечательности стояли на своих местах, Сержио покинул нас в поисках самостоятельных культурных ощущений, а мы вчетвером отправились бродить по Венеции. Без руля и без ветрил.

***

За время продолжительного блуждания по выложенным неровной брусчаткой и до крайности запутанным венецианским улочкам содержимое наших фляжек истощилось, и мы купили в небольшом продмаге две четвертьлитровые бутылки граппы. Два чекмарика, если по-простому. Бутерброды тоже закончились, и каждый из нас с вожделением посматривал на открытые двери ресторанов и таверн, а также на стеклянные витрины многообразных мимоходных забегаловок, в которых лежали свежеприготовленные - с пылу с жару - пирожкообразные кальцоне, а также панини, брускетты, лазаньи и всякие пиццы-шмиццы. Рестораны и таверны пустовали, поскольку туристы приказали долго ждать, а русских и молдаван на все заведения не хватало (из-за этого нас усиленно зазывали почти в каждую едальню, однако мы строго напоминали друг другу: «В общепите еду брать нельзя: вирус!»).
Нельза сказать, что прохожие отсутствовали совершенно: нет, улицы не пустовали, однако во всех встречных угадывались местные обитатели, деловито направлявшиеся по своим житейским надобностям. Туристы ходят совсем по-иному, они никуда не торопятся, вертят головами, глазея по сторонам, регулярно склоняются над витринами, словно выбирают сувениры по запаху, порой тычут пальцами в направлении того или иного объекта, желая привлечь внимание спутников то к подворотне, густо изрисованной граффити, то к аварийной колокольне, угрожающе накренившейся над их головами, то ещё к какому-нибудь особенно живописно дышащему на ладан строению, время от времени принимаются обсуждать предполагаемое направление своего дальнейшего движения, при этом каждый убеждает сотоварищей в том, что только он способен правильно ориентироваться на местности, или, остановившись на мосту, свешивают любопытные мордочки над каналом - разглядывают проплывающие мимо грузовые и прогулочные катера, привязанные к причальным столбам пустые гондолы, обросшие водорослями ступени набережных и покрытые плесенью стены палаццо. Словом, выказывают повадки, несвойственные гуманоидам, находящимся в привычной среде обитания. Не скрою, примерно такие повадки выказывали мы вчетвером.
Трудно представить, до какой степени непривычно было венецианцам видеть улицы родного города столь жидко заполненными приезжим людом. Ведь ещё их прапрапрадедушки и прапрапрабабушки привыкли к разноязыкому гомону туристических толп, это началось много веков назад - так давно, что вряд ли кто-либо возьмётся утверждать с достоверностью, когда именно. Во всяком случае, царский стольник Пётр Толстой в конце семнадцатого века уже застал здесь форменный муравейный человейник, вавилон языков и нравов, о чём не преминул сделать запись в своём дневнике:
 «Народов всяких приезжих людей в Венецы всегда множество: гишпанов, французов, немецк, италиянцов, агличан, галанцов, сваян, шходов, армян, персов и иных всяких, которые приезжают не столко для торговых промыслов или для учения, сколко для гуляния и для всяких забав. Толко нынешнее лета турков не бывает, для того что у них с ними война; а прежде, сказывают, и турков в Венецы бывало много, и дом для турецких торговых людей в Венецы построен великой, каменной, и полат на нем множество, а ныне тот двор стоит пуст. А греков в Венецы, которые живут домами и промышляют торгами, болши пяти или шти тысяч человек; также много арапов, венгров, индейцов, герватов».
Разумеется, кое-что изменилось с описываемой поры. Однако не так уж много. Разве что одеваться люди стали иначе, ассортимент торговых лавок пополнился новыми товарами, и водные средства передвижения, обзаведясь моторами, теперь намного резвее, чем прежде, снуют по каналам. Да, ещё во времена оны зеваки не делали селфи на каждом шагу и не пользовались навигаторами, то и дело вынимая для этого из карманов свои смартфоны. Зато достопочтенным гражданам минувших времён позволялось иметь при себе оружие (правда, только венецианцам, приезжим это было запрещено). Касательно данного предмета Пётр Толстой писал следующее:
«А все венецыяне, дворяне и купцы, которые ходят в венецком обыкновенном платье, шпаг и никакого ружия при себе не носят, толко имеют при себе под одеждами тайно невеликие штылеты, подобны ножам остроколым; а которые носят платье француское, те имеют при себе шпаги; а когда кому из венецыян, имеющему при себе шпагу, потребно будет иттить до своего князя, или до канцеляри, или до сенату, тот повинен шпагу свою оставить в сенях».
По средневековым городам расхаживать без оружия было небезопасно, и Венеция не составляла исключения. Ограбить могли даже в церкви, а гоп-стоп в тёмных переулках и вовсе являлся делом обыкновенным и зачастую сопровождался убийствами. Дозорные, которых здесь называли  «повелителями ночи», регулярно устраивали облавы на местных татей. Изловленных злоумышленников - если тем удавалось избежать более суровой кары - подвергали публичной порке кнутом… Ну что ж, за прошедшие столетия положение дел в этом отношении заметно переменилось в лучшую сторону. То ли возымел благотворное действие кропотливый труд палачей, то ли идеи просвещения мало-помалу смягчили нравы веницейского населения - к обоим вариантам вполне подходит итальянская пословица: a goccia a goccia, si scava la roccia - капля за каплей пройдёт сквозь скалу (вода камень точит, если перефразировать по-нашему).
Таким образом, в марте 2020 года оружие нам стало без надобности, поскольку человеческого фактора опасаться не приходилось, а против коронавируса шпаги и стилеты бессильны. Зато у нас было достоточно дезинфицирующей жидкости; и мы не забывали воздавать ей должное, двигаясь по венецианским улицам и обрастая бесчисленными топонимами, нередко поименованными, но куда чаще остававшимися для нас безымянными.
Спокойно, никуда не торопясь, прогуливаться по незнакомому городу - мой излюбленный способ времяпрепровождения. Особенно если он из тех городов, о которых правда и вымысел копились в голове с младых ногтей - и накопились в столь невообразимом количестве, что ими впору мостить дороги.
На площади Санто-Стефано нас нагнал Сержио (этот неутомимый воин светотени вообще обладает удивительной способностью регулярно теряться, а затем внезапно материализовываться в самых неожиданных местах, когда ни у кого уже не осталось сомнений в том, что он растворился в безвозвратных пространствах).
- «Флориан» закрыт, - сообщил он.
- Ну и слава богу, - сказал Валериан. - А то я уж обзавидовался.
- Обзавидовался мне - из-за чашки кофе?
- Нет, я завидовал Евгению: думал, что во «Флориане» ты подцепишь коронавирус, и ему через неделю-другую достанется твоя кепка.
Мы уселись на скамейку. Я достал из рюкзака два последних апельсина, и мы разделили их на пятерых (один цитрус достался Сержио, и по четвертинке другого - мне, Анхен, Элен и Валериану). Симанович, свинтив крышку с бутылки, пустил граппу по кругу.
Кампо Санто-Стефано в дословном переводе означает «поле Санто-Стефано». Дело в том, что настоящей площадью в Венеции некогда считалась только Сан-Марко, она и имела соответствующее название - пьяцца. На месте всех прочих кампо в стародавние времена возделывали овощи или пасли лошадей, коз и прочую домашнюю живность. Позже вокруг них выросли городские кварталы, но прежние названия сохранились. Язык порой бывает удивительно консервативен.
Когда-то на кампо Санто-Стефано проводили бои быков, но в 1802 году этот обычай отменили (после обрушения зрительской трибуны, повлёкшего многочисленные жертвы). Ну и правильно отменили. Лично мне смотреть на бой быков было бы неинтересно. Наверняка подобное действо счёл бы безынтересным и писатель Никколо Томмазео, памятник которому возвышается в центре площади (впрочем, ему не довелось наблюдать бычьи баталии на кампо Санто-Стефано, поскольку он родился аккурат в том году, когда сей обычай исключили из местного обихода).
Никколо Томмазео, да. По-моему, серб по происхождению. Родился в Далмации, но переселился в Италию и стал журналистом, а затем - писателем. После провозглашения венецианской республики в 1848 году был членом её временного правительства. В зрелые годы он ослеп, однако продолжал надиктовывать свои сочинения - мемуарные, филологические, политические, философские, а главное - исторические романы и стихи. Кроме того, Томмазео собирал и публиковал «искрице» - сербские народные стихотворения в прозе.
Валериан возгорелся было встать подле памятника и продекламировать стихи знаменитого сербоитальянца, однако не сумел обнаружить оных в своей памяти. Потому продекламировал что-то свободолюбивое из Савелия Немцева.
После этого мы возобновили прогулку, рассуждая об итальянской стилистической энтропии в кривом зеркале кубанской поэзии и о причудливых путях мировой литературы вообще. Наш путь также был отнюдь не прямолинеен. Я в изгибы маршрута вникать не пытался, всецело положившись на своих спутников: шёл-шёл-шёл туда, не зная куда, и не грузился ни названиями улиц, ни даже попытками определения сторон света. Безоблачное синее небо над головой, постепенно наливавшееся закатными отсветами, да в меру неровная каменная брусчатка под ногами, верх и низ вещественного мира оставались неизменными, этого было вполне достаточно.
Прежде я полагал, что Карел Чапек, как и подобает завзятому фантасту, сильно гиперболизировал свои впечатления о Венеции, когда писал о ней: «Улочки до того запутаны, что до сих пор не все подверглись изучению; в некоторые из них, вероятно, ещё не ступала нога человека. Лучшие из них насчитывают целый метр в ширину и настолько длинны, что в них свободно помещается кошка, и даже с хвостом. Это - лабиринт, в котором само прошлое заблудилось и никак не может выбраться».
Теперь мне стало понятно: Чапек с юмором, но предельно точно зафиксировал в своих «Путевых очерках» чувства, которые испытывает человек, блуждающий по венецианским кварталам... Мы намеревались выйти к мосту Академии, дабы по нему перебраться в район Дорсодуро, но, сбившись с курса, направились совершенно в другую сторону - и уже в сумерках обнаружили себя перед мостом Риальто.

***

После площади Сан-Марко этот мост - пожалуй, самое растиражированное место в городе, можно сказать, один из его культурных мемов. Не счесть живописцев, изображавших изогнуто-надломленный силуэт Риальто на своих полотнах, а уж на сувенирных поделках он запечатлён миллионократно. Каждый турист считает священным долгом оцифровать свой неповторимый фэйс над каменной балюстрадой знаменитого сооружения, на фоне канала и выстроившихся вдоль воды старинных палаццо (ваш покорный слуга не составил исключения, тоже сподобился).
Некогда здесь стоял деревянный арочный мост, который в центральной части мог размыкаться, когда требовалось пропускать высокие суда. Пересечение моста было платным. За многовековое своё существование он и горел, и дважды обрушивался под тяжестью толпившегося на нём народа (это место исстари являлось очень оживлённым, ведь рядом расположен рынок Риальто, да и на самом мосту - по всей длине, от одного берега до другого - разрослись ряды торговых лавок).
В шестнадцатом веке - после очередного обрушения деревянного моста - дож Паскуале Чиконья решил не пожалеть золотых дукатов, дабы возвести наконец каменный мост через Гранд-канал. Был объявлен конкурс на лучший проект - в нём приняли участие многие известные архитекторы, в том числе Якопо Сансовино, Микеланджело Буонаротти, Андреа Палладио, Джакомо да Виньола. Победил же, как ни странно, архитектор с весьма символической фамилией: Мост (таково её значение, если переводить на русский язык, а по-итальянски это звучит как «Понте»).
По проекту Антонио де Понте в конце шестнадцатого века мост Риальто построили в том виде, в каком он существует поныне. В рядах лавок, расположенных вдоль него, теперь торгуют всевозможными сувенирами. Невзирая на отсутствие туристической саранчи, некоторые из этих лавок оставались открытыми, когда наша компания шествовала по мосту - мы заглянули в одну-другую-третью, полюбопытствовали, но обнаружили то же, что и повсюду в городе: брелоки, открытки, магнитики, майки, флаги, крылатых львов из силумина и бронзы, путеводители на английском языке, вазы и бижутерию из муранского стекла, незамысловатые керамические поделки, маски из папье-маше китайского производства, наборы игральных карт, чашки и рюмки надписью «Venezia», миниатюрные бутылочки с граппой, разнокалиберные тарелки с аляповатыми изображениями городских достопримечательностей, апофеоз шопоголика выездного, малокритичного, блуждающего под небогатой звездой… Сей простецкий ассортимент нас не заинтересовал, и мы, оставив сувенирные лавочки в покое, продолжили свой путь вдоль каменного парапета моста, созерцая теснившиеся вдоль канала палаццо.
Я уже видел все эти дворцы, проплывая мимо них утром на вапоретто, однако отсюда, с высоты, это было ещё более впечатляющее зрелище. После такого впору самодовольствоваться по-кушнеровски:

Живущий где-нибудь в Чите,
Прости меня за хвастовство,
За этот город на воде -
Мою любовь и баловство…

Разумеется, Александр Кушнер слегка иронизировал по собственному адресу, когда писал вышеприведённые строки. Тем более что и родным Петербургом он гордится, и посильным образом пытается совместить его с Венецией в другом своём стихотворении - «Под мостами»:

Мы проплыли, наверное, под двадцатью мостами,
Может быть, тридцатью, почему бы не сорока?
Мы проплыли такими блистательными местами,
Что в Венеции их оценили б наверняка…

Мне понятна биполярная модальность, иной раз (не только в упомянутых стихотворениях) сквозящая в поэтическом голосе Александра Кушнера, я и сам люблю Питер, он величественнее и шире Венеции, это полномерно-имперский город - холодный, а всё же ухитрившийся не мутировать в живой памятник. Серениссима же, напротив, дышит таким упадочным уютом, такой болезненной, я бы даже сказал призрачной красотой, что даже не знаю, какими сторонами можно приложить друг к другу Питер и Венецию, чтоб отыскать области сходства; разве только набережными да каналами. Впрочем, это уже немало.
Не счесть российских служителей муз, сравнивавших нашу северную столицу со Светлейшей и находивших в них несомненное сходство. Но это - взгляд с севера. А если посмотреть с противоположной стороны? Вот как, например, оценивал Петербург посетивший его в 1764 году Джакомо Казанова (изрядный враль, но славный малый; тоже, между прочим, не чуравшийся писательства в самых разнообразных жанрах):
«Петербург поразил меня своим странным видом. Мне казалось, что я вижу колонию дикарей среди европейского города. Улицы длинны и широки, площади громадны, дома - обширны; всё ново и грязно. Известно, что этот город построен Петром Великим. Его архитекторы подражали европейским городам. Тем не менее в этом городе чувствуется близость пустыни и Ледовитого океана. Нева, спокойные волны которой омывают стены множества строящихся дворцов и недоконченных церквей, - не столько река, сколько озеро…»
Таков был взгляд венецианца на Питер два с половиной века тому назад. Сравнивать город с Венецией тогда, конечно же, никому в голову прийти не могло. Любопытно, каким оказалось бы суждение старика Казановы на сей счёт, доживи он до наших дней.
Впрочем, через семьдесят четыре года после посещения Казановой нашей северной столицы нашёлся путешественник, решившийся на подобное сравнение. Да не простой путешественник, а человек, которому сам Бальзак предрекал великую славу на поприще описания различных стран и народов. Этим человеком оказался маркиз Астольф де Кюстин, выразившийся следующим образом:
«Я мысленно сравнивал Петербург с Венецией. Он менее прекрасен, но вызывает большее удивление. Оба колосса возникли благодаря страху. Но в то время как Венеция обязана своим происхождением страху, так сказать в чистом виде, ибо последние римляне бегство предпочитали смерти и плодом их ужаса явилось одно из чудес нашего времени, Петербург был воздвигнут под влиянием страха, одетого в ризы благочестия, ибо русское правительство сумело превратить послушание в догмат. Русский народ считается очень религиозным. Допустим, но что это за религия, в которой запрещено наставлять народ? В русских церквах нет проповедей. Крестные знамения - плохое доказательство благочестия. И мне кажется, что, вопреки земным поклонам и прочим проявлениям набожности, русские в своих молитвах думают больше о царе, чем о боге…» И далее в подобном духе. В общем, гора родила мышь.
Даже немного обидно за маркиза, что он с такой уверенностью попал пальцем в небо. Подобным манером расплываясь мыслью по древу, можно ведь и до первородного греха добраться или ещё куда похуже. Ну да бог с ним, не стану по примеру нашего поэта Василия Жуковского называть де Кюстина собакой. Всё-таки жизненные невзгоды крепко подкосили маркиза - может, потому мозги у него и свернулись набекрень. За шестнадцать лет до поездки в Россию он потерял жену и сына, а затем случился грандиозный скандал: на дороге в Сен-Дени обнаружили де Кюстина в чём мать родила, без сознания; рассказывали, будто он назначил в парижском предместье любовное свидание молодому солдату, но в условленный час тот явился с друзьями, которые избили и ограбили несчастного. После этого маркиза перестали принимать во многих домах, а в обществе он сделался предметом постоянных насмешек. Неудивительно, что ко времени написания «России в 1839 году» Астольф де Кюстин был готов видеть весь мир в чёрном свете. Но каковой бы ни оказалась причина того, что его пером водил злохулительный Момос, факт остаётся фактом: ни о реальной Венеции, ни тем более о Петербурге имярек ничего толком не сказал - лишь попытался по-школярски ретранслировать фоновые шумы истории. Незачёт.
Зачем же я упомянул здесь об этом человеке, если его мнение не представляется мне авторитетным? Да, пожалуй, ради собственного оправдания в глазах читателя: ведь если столь признанный прости-господи травеложец может зайти столь далеко в своих умопостроениях, то какой с меня спрос? Что вижу - то пою.

***

Миновав мост Риальто, мы спустились в район Сан-Поло и углубились в переплетения улочек. Никаких целей для себя не намечали, просто шагали куда глаза глядят. А призраки без цвета и запаха витали в воздухе и терпеливо ждали момента напомнить о том, что каждый из нас является лишь перифразом кого-то уже бывшего - да и он далеко не первый в этой цепи, начало коей теряется во тьме времён… Мне не требовалось напоминать, я помнил.
Для разнообразия можно было представить Венецию гигантской паутиной, улицы и каналы которой связаны в неразрывное целое, а нашу компашку - группой чужеродных пауков, внедрившихся сюда с разведывательной миссией и сторожко крадущихся вдоль туго натянутых паутинных нитей навстречу неведомому. Я так и сделал, представил ненадолго. И решил, что разведка - это всего лишь средство для достижения иной, более сложной и масштабной цели. Настолько сложной и масштабной, что сформулировать её в удобоваримой конфигурации вряд ли возможно, потому с моей стороны будет куда благоразумнее достать из рюкзака бутылку, дабы отметить сей непредвиденный сюжет глотком граппы…
Между тем на нашем пути попадалось немало весьма ветхих зданий. Да что там зданий - иные улицы всем своим трудноразъёмным нутром взывали к жилищно-коммунальным службам, безмолвно вопия о незамедлительном капремонте. Солёные воды лагуны подмывают остров, сырость разъедает штукатурку домов, трещины идут по стенам. Нет, разумеется, для заезжих поглазельщиков окружающая архитектурная ветхость - это зачётная экзотика и бальзам на сердце: нынче в Европе мало где такое увидишь. Но каково аборигенам обитать в столь реликтовых каменных конструктах? Не зря в Венеции то там, то тут периодически разваливаются на части какие-нибудь строения. Впрочем, похоже, местные жители давным-давно притерпелись и не ждут подарков от новой истории. Так уж повелось испокон веков. В самом деле, у городских хронистов не счесть упоминаний о рухнувших зданиях. Например, Пьетро Градениго, подробно летописавший обо всех местных событиях с 1747 по 1773 годы, поведал потомкам в сентябре 1748 года о крушении театра Сан-Джованни-э-Паоло, располагавшегося на стыке районов Кастелло и Канареджо; и об аналогичном обрушении, произошедшем при реставрации «наполовину развалившегося» Арсенала в 1753 году. А вот описанное им происшествие августа 1762 года:
«Року было угодно, чтобы двое мужчин встретились на мосту Сан-Патерниано, что возле Сант-Анджело, и принялись обсуждать свои дела, а так как улица была узкой, то они встали рядом с дверью богатого дома, что стоял на правой стороне. И когда они разговаривали, сверху на них неожиданно упал каменный водосточный жёлоб, давно уже плохо державшийся и наполовину развалившийся; жёлоб попал одному из собеседников по затылку, и тот сразу умер, прямо здесь, а не в Кьодже, откуда он был родом»…
Венецианский взгляд на устройство вещей фаталистичен; этот город чужд стремления к новизне и чурается любых преобразований. Но чтобы до такой степени! Даже русский пофигизм бледнеет на этом фоне.
По счастью, на нас не обрушивались водосточные желоба, не осыпались кирпичные стены, даже окурки никто не выбрасывал из окон нам на головы - сплошные везение и культура европейского образца; а больше ничего и не требовалось для беспрепятственной двигательной активности пятерых понаехавших искателей впечатлений. Всё остальное было в наших руках и ногах; мы шагали куда глаза глядят - и довольно скоро выбрались к мосту Сисек.
Если на то пошло, не только у творений человеческих рук, но и у самих творцов случаются имена презабавные, даже матерные. Особенно у китайцев. Полагаю, мосты ничем не хуже людей: тоже имеют право на индивидуальность. А то, что она может оказаться курьёзной - это уже дело случая.

***

По правде сказать, не предполагал, что окажусь на нём, тем более с архитектурной точки зрения это не бог весть какая достопримечательность. А вот поди ж ты, судьба привела, и я величественно взошёл на мост, поименованный в честь вторичных половых признаков.
Как говорится, из песни слова не выкинешь, именно так переводится на русский язык название понте-делле-Тетте: не мост грудей, а именно - сисек. В средние века вокруг него располагался квартал красных фонарей, и труженицы древнейшего сервиса вполне процветали до тех пор, пока по Венеции вдруг не стал распространяться вирус гомосексуализма. Поначалу, как водится, эта мода завелась у знати, а затем и среди черни форменная пандемия началась: молодые венецианские парубки переодевались в женское платье и, накрасившись-нарумянившись, выходили на панель торговать собой в пышных дамских париках. Надо сказать, в Серениссиме женская проституция была разрешена, а вот содомия - это смертный грех, его власти позволить не могли. Уличённых в однополом любострастии сажали в тюрьму, штрафовали и подвергали бичеванию. Иногда им отрезали уши или носы, рубили головы; случалось, содомитов даже сжигали на кострах как закоренелых еретиков. Но всё было тщетно; казалось этот порок невозможно искоренить во веки веков.
Долго судили да рядили на Большом Совете во Дворце дожей, пытаясь измыслить надёжное средство для борьбы с богопротивным соблазном. Наконец в одну умную голову пришло решение.
- Эврика! - крикнул автор свежесозревшей идеи.
Или нет - скорее так:
- Благодарение господу!
Впрочем, не исключено, что каким-нибудь иным возгласом изъявил радость. После чего изложил суть беспроигрышного метода:
- Надобно всем блудницам позволить обнажать своё женское естество, дабы страждущие плотских утех могли убедиться, кто находится перед ними.
Затем в ходе конструктивных дебатов пришли к решению: издавать специальный указ по сему поводу - много чести; однако до всех путан следует довести незамедлительным образом, что отныне те обязаны в часы промысла непременно обнажать груди перед клиентами. А проституткам только того и надо: это ведь какой рекламный ход - показывать товар не только лицом, но и грудью! Возблагодарили они мудрые власти и всех святых, да и отправились креативить вокруг моста, на котором с тех пор поклонникам гомосекса было ну никак не замаскироваться, и где спустя много сотен лет я буду иметь нечаянный случай остановиться и, достав бутылку из рюкзака, выпить глоток доброй граппы, купленной в мимоходном продмаге на безвестной веницианской улочке.
Разумеется, представительницы древнейшей профессии трудились не только в районе понте-делле-Тетте, слишком уж много их наличествовало в городе; просто здесь концентрация была погуще.
Шарль-Луи Монтескьё в «Записках путешественника» сетовал на то, что в Венеции ему на каждом шагу предлагали альковные услуги: «Через две недели я уеду из Венеции; признаюсь вам, что гондольеры довели меня до белого каления: несомненно, введённые в заблуждение моим здоровым видом, они останавливаются у каждой двери, где вас поджидают куртизанки, а когда я приказываю им плыть дальше, неодобрительно качают головами, словно я в чём-то провинился».
В бытность свою секретарём у французского посланника в Венеции не миновал посещения девиц лёгкого поведения Жан-Жак Руссо. «Я всегда испытывал отвращение к публичным женщинам, а в Венеции только они были мне доступны, так как вход в большинство семейных домов мне был закрыт ввиду моей должности», - признался он в «Исповеди»… Руссо прожил в Венеции полтора года, «сблизившись с другим полом только дважды». Вот как он описал свой первый визит к путане:
 «…Падуанка, к которой мы отправились, была довольно хороша собой, даже красива, но не той красотой, какая нравится мне. Доминик оставил меня у неё. Я велел подать шербет, попросил её спеть и через полчаса решил уйти, оставив на столе дукат; но на неё напала странная щепетильность, не позволявшая взять деньги, не «заработав» их, а на меня - странная глупость устранить повод для этой щепетильности. Я вернулся во дворец до такой степени уверенный в беде, что первым моим шагом было послать за врачом, чтобы попросить у него лекарства. Ничто не может сравниться с нравственным мученьем, которое я испытывал в течение трёх недель, хотя никакой действительный недуг, ни один видимый признак не оправдывал моих опасений. Я не мог себе представить, чтобы можно было выйти из объятий падуанки безнаказанно».
Да, Венеция славилась на всю Европу не только своими легкодоступными прелестницами, но и венерическими заболеваниями, потому Жан-Жаку было чего опасаться. К счастью, его пронесло мимо нежелательной микрофлоры, всё окончилось благополучно.
Что же касается вируса продажной любви, то, широко распространившись по городу, он проник даже за монастырские стены. В декабре 1497 года монах Тимотео из Лукки на проповеди в базилике Сан-Марко обличал: «Когда какой-нибудь синьор приезжает в эти земли, показывайте и ему женские монастыри - они не монастыри, а публичные бордели с проститутками!». В самом деле, многие венецианские монахини оказывали платные услуги на амурном поприще. Дело в том, что девушки из знатных семейств не могли выбирать свою судьбу: среди них было немало таких, кого постригали против их желания. Оттого продажную любовь монашек можно посчитать своего рода протестом с их стороны, посильным саботажем монастырских правил. Этот процесс, начавшись снизу, добрался до самых верхов. Так Джакомо Казанова писал, что аббатиса монастыря Девственниц была готова услаждать его за сто цехинов. А дож Джироламо Приули в своём дневнике называл женские монастыри Венеции борделями и лупанариями, утверждая, что «для здоровья государства нет другого способа, как только сжечь монастыри вместе с монахинями».
Впрочем, монастырские разгуляй-люли - дело всё-таки незаконное. Зато обычная проституция здесь была занятием вполне легальным. У венецианских куртизанок имелась своя гильдия, и они платили налоги в государственную казну. А святой Николай считался небесным заступником не только моряков, но - по совместительству - покровительствовал и девицам лёгкого поведения. Последние, к слову, по своим профессиональным качествам делились на «благородных» и «свечных», коим полагалось обихаживать клиента «до тех пор, пока не погаснет свеча».
Царский стольник Пётр Толстой о местных жрицах любви и об условиях их работы живописал следующим образом:
«Народ женской в Венецы убираются зело изрядно и к уборам охочи, а к делу никакому не прилежны, всегда любят гулять и быть в забавах, и ко греху телесному зело слабы ни для чего иного, токмо для богатства, что тем богатятся, а иного никакого промыслу не имеют. И многие девки живут особыми домами, тех есть в Венецы болши 10 000, и в грех и в стыд себе того не вменяют, ставят себе то вместо торговаго промыслу. А другие, у которых своих домов нет, те живут в особых улицах в поземных малых полатах, и из каждой полаты поделаны на улицу двери. И когда увидят человека, приходящаго к ним, того с великим прилежанием каждая к себе перезывает; и на которой день у которой будет приходящих болши, та себе того дни вменяет за великое щастие; и от того сами страждут францоватыми болезнми, также и приходящих к ним тем своим богатством наделяют доволно и скоро. А духовные особы им в том и возбраняют поучениями, а не принуждением. А болезней францоватых в Венецы лечить зело горазда: когда которой человек, вскоре послышае, скажет дохтуру, тогда у тех те болезни вырезывают и в малые дни вылечат, так что нималой болезни не послышит; а которой человек в той болезни без лекарства продлитца, тот и в лекарстве бывает продолжително, однако ж вылечивают совершенно».
…А теперь - спустя тьму столетий - мы впятером стояли на мосту Сисек, дезинфицировались граппой и не боялись, что нас здесь примут за проституток обоего пола, поскольку вокруг не было ни души. Да и вечерняя темнота успела сгуститься над городом.

***

Allora, над городом сгустилась темнота, и настала пора искать дорогу домой: насколько мы успели убедиться, в кривоколенных переулочках Венеции это дело непростое.
Долго ли коротко - наша компания оставила позади Сан-Поло и по зигзагообразному маршруту - с яростными спорами и обвинениями друг друга в неумении пользоваться навигаторами - стала углубляться в район Санта-Кроче.
Не заблудиться, прогуливаясь по Венеции, просто невозможно, это своего рода туристический бонус, бесплатное приложение ко всем прочим развлечениям. А заодно и упражнение на смекалку, если угодно. Разумеется, оно подходит только тем, у кого нервы в порядке и достаточно времени в запасе. Примерно как обстояло у нас. Хотя время - штука трудноуловимая, о нём всегда можно сказать, как Вини-Пух выразился о мёде: если оно есть, то его сразу нет. Однако мы в описываемую пору едва приступили к знакомству с городом, впереди предполагалось море впечатлений, и чрезмерно париться по поводу витиеватости нашего хождения по закоулкам Сан-Поло и Санта-Кроче никому не приходило в голову. Лично я расслабился и получал удовольствие. А мои компаньоны спорили и переругивались между собой скорее в порядке юмора, чем ради скорейшего достижения финиша.
Это время оказалось благоприятным, чтобы соотнести свои ощущения с высказанным Марком Твеном в «Простаках за границей…»:
«В ярком блеске дня Венеция не кажется поэтичной, но под милосердными лучами луны её грязные дворцы снова становятся белоснежными, потрескавшиеся барельефы скрываются во мраке, и старый город словно вновь обретает величие, которым гордился пятьсот лет тому назад. И тогда воображение с лёгкостью населяет тихие каналы кавалерами в шляпах с перьями, их прекрасными возлюбленными, Шейлоками в лапсердаках и туфлях, дающими ссуды венецианским купцам под залог богатых галер, венецианскими маврами и нежными Дездемонами, коварными Яго и легкомысленными Родриго, победоносными армадами и доблестными армиями, возвращающимися с войны. В предательском солнечном свете Венеция лежит перед нами одряхлевшая, заброшенная, обнищавшая, лишившаяся своей торговли, забытая и никому не нужная. Но в лунном свете четырнадцать веков былого величия одевают её славой, и снова она - горделивейшее из государств земли».
Так оно и есть, хотя лишь наполовину. Поскольку дневной Венеции - при всём искушении присоединиться к заокеанскому классику - я тоже не могу отказать в поэтичности. А может, просто-напросто во мне выколупнулось больше точек соприкосновения с этим городом, нежели у Марка Твена? Вот ведь крамола какая, фу ты ну ты.
Однако же, в самом деле, под покровом темноты город воспринимается по-иному, чем днём. Это я успел в должной мере прочувствовать, разнонаправлено реминисциируя и конфабулируя, и всеми фибрами впитывая сложносочинённую метафизику материального мира, помноженного на сумрак времени, пока наша компания блуждала по Сан-Поло и Санта-Кроче. Венеция не проявляла к нам ни малейшего интереса, а слова и образы, воспоминания и мифы, страсти и фобии многих поколений приезжего люда вкупе с ещё большим числом поколений автохтонов перекатывались над нами, точно волны лагуны, бегущие к берегу над свежим утопленником. Ничего удивительного, сокровенная природа рукотворных объектов неотделима от человеческого духа, но она беспредельна, как космос: сколь далеко в неё ни проникай - всё равно впереди останется непреодолимая бездна.
Да, это было многокилометрово, средневеково и замечательно. Правда, ноги у меня гудели от усталости к тому часу, когда удалось добраться до трамвайной остановки на пьяццале Рома и наконец отправиться домой.
…А вскоре мы уже сидели за столом в квартире на виа Франческо Баракка и ни в чём себе не отказывали.

***

Нет, это было не дежа вю, ибо на сей раз мы патриотично решили пить не граппу, а родные коньяк и самогон. Не зря ведь привезли их в такую даль. Дамам, впрочем, купили ламбруско и фраголино.
Ночь оказалась длинной и не лишённой приятности; мы никуда не торопились и просидели за столом почти до рассвета, изредка прерывая застолье, чтобы выйти на балкон покурить.
С балкона, как и вчера, открывался живописный вид на секс-шоп и тюрьму.
Касательно последней, правда, возникли разногласия.
- Никакая это не тюрьма, - сказала Анхен.
- А что же тогда? - удивился я.
- Наверное, стадион, - предположила она.
- Нет, тюрьма, - настаивал я. - Для стадиона площадь маловата. К тому же никто не стал бы огораживать стадион решётками со всех сторон, даже сверху. Так могли огородить только прогулочный дворик для зеков.
- Скорее всего, это полицейский участок, - высказал мнение Валериан.
- Я тоже думаю, что полицейский участок, - присоединилась к нему Элен.
- А я думаю, что стадион, - не отствупала от своей позиции Анхен.
Я решил не продолжать спор:
- Ну и ладно. Можете считать как угодно, а мне больше нравится представлять, что это тюрьма. Символично жить возле венецианской тюряги, пусть и в Местре.
- Мало ли что символично, - возразил Валериан, выпустив дым в наваристую густоту адриатической ночи. - Но представлять подобное неуместно.
- Почему же?
- Во-первых, потому что не соответствует духу времени. А во-вторых, символизм - это путь в никуда, если он зиждится на самообмане, причём недостаточно убедительном.
После таких его слов между нами разгорелся спор, очень скоро перешедший на личности. Валериан обвинил меня в архаизме и склонности к декадентству, а я обвинил его в чрезмерной лапидарности. Затем он обвинил меня в алкоголизме и паранойе, а я его - в булимии, начётничестве и неумении эксплицировать объекты, явления и себя самого в дихотомической реальности. Впрочем, обошлось без рукопашных единоборств, всё-таки настроение у обоих было превосходное. Оттого мы сотрясали воздух инвективами не слишком завзято, без смещений стилистического регистра, и ни в малой мере не сердились друг на друга. А минут через пять, утомившись словопрениями, вернулись к столу и продолжили пиршество.
Что до коронавируса, то ему в эту ночь было явно не выжить в наших организмах. Коньяк нам удалось допить, а самогон осилили не весь: слишком уж основательно запаслись в дорогу.
…Выйдя на балкон, чтобы покурить на сон грядущий, Валериан долго всматривался в робко занимавшуюся вдали заряницу. А затем вспомнил:
- Надо посетить могилу Бродского. Если мы не пойдём… если не поплывём на кладбище - это будет неправильно.
- Надо посетить могилу Бродского, - согласился я. - Только не сегодня.
- Ясное дело, - согласился он. - Сегодня - спать…

NOTA BENE

Пока набираю эти строки, в моей комнате продолжает балабонить телевизор. Впрочем, иногда я его переключаю на радио. Так что между делом на запасных полках сознания у меня откладываются новости текущего момента. А они в общих чертах таковы:
…Коронавирус обнаружен у принца уэльского Чарльза. Известно, что он принимал участие в конференции, где сидел рядом с князем Монако, от которого мог заразиться.
…В Италии закрыты все предприятия, которые не производят жизненно важные товары. Страна бьёт рекорды по смертям от covid-19.
…Коронавирус обнаружен у вице-премьера Испании, а также у двух испанских министров. Ледовый дворец в Мадриде переоборудован в морг, чтобы свозить туда трупы. Военные, обеззараживающие дома престарелых, находят стариков, умерших от коронавируса прямо в своих постелях, рассказала министр обороны Испании Маргарита Роблес.
…Владимир Путин объявил неделю выходных в России из-за пандемии.
…Чехия прикарманила партию медицинских масок и респираторов, которые направлялись в Италию из Китая.
…Кубанские аграрии собираются выйти на поля в масках. Митрополит Екатеринодарский и Кубанский Исидор совершил воздушный крестный ход над Краснодаром и окропил город святой водой с вертолёта. «Никто не останется без духовного попечения, - заявил он. - В некоторых храмах Кубани уже организованы онлайн-трансляции богослужений».
…Тесты на covid-19 дали положительные результаты у премьер-министра Великобритании Бориса Джонсона и у главы минздрава страны Мэттью Хэнкока.
…Россия предоставила Италии помощь, направив в страну военных вирусологов. Польша пытались этому помешать, не пустив российские военно-транспортные самолеты в своё воздушное пространство, и тем пришлось лететь, сделав крюк через Средиземное море. Глобалистские СМИ обвинили Россию в том, что она «воспользовалась ситуацией», а Италию - в «неразборчивости в вопросах помощи».
…Во Франции число умерших достигло тысячи трёхсот тридцати человек. В домах престарелых здесь сложилась катастрофическая ситуация: их обитатели умирают десятками.
…Премьер-министр Нарендра Моди ввёл в Индии карантин. Общественный транспорт остановлен, границы городов заблокированы. Посольство России в Индии сообщает, что там находится до десяти тысяч россиян, большая часть из них - в курортном штате Гоа. Туристам не позволяют выходить на улицу: полицейские бьют палками всех: и местных, и приезжих - требуют, чтобы расходились по домам. Вместе с тем многих туристов выгоняют из отелей. Они ночуют под открытым небом, им негде купить еды и воды, поскольку магазины закрыты. МИД РФ попросил индийские власти разрешить россиянам беспрепятственно добираться до аэропортов.
…Сербские военные установили три тысячи коек в помещении Белградской ярмарки: там планируют размещать больных covid-19.
…Когда Владимир Путин объявил о нерабочей неделе, многие решили использовать это время для каникул у моря, а не для самоизоляции, и народ массово ринулся бронировать гостиницы в Сочи. Местные жители, протестуя, вышли в город с плакатами: «Сочи не резиновый». Возможно, это подтолкнуло власти запретить заселение туристов в отели. А тех, кто уже прибыл на Черноморское побережье, попросили скорее выехать: до отъезда им предписано оставаться в своих номерах, и все шведские линии в ресторанах закрыты - питание отдыхающим доставляют в номера.
…Польская таможня заблокировала партию из двадцати трёх тысяч медицинских масок, предназначенных для врачей итальянского региона Лацио. Власти Лацио не скрывают эмоций и называют происшедшее кражей.
…Более тридцати тысяч россиян, находящихся за рубежом, застряли в аэропортах из-за пандемии. Компания «Аэрофлот», пользуясь ситуацией, значительно подняла цены на билеты.
…Выявлено двадцать пять военнослужащих, заражённых covid-19, на американском авианосце «Теодор Рузвельт», который находится на боевом дежурстве в море.
…Россияне пересылают друг другу фейковое сообщение о штрафах и аресте до пятнадцати суток за шутки про коронавирус.
…В Кишинёве медсестру выгнали из съёмной квартиры из-за боязни заразиться коронавирусом.
…За шутки о коронавирусе, публикуемые в соцсетях, наказывать никого не будут, сообщил глава Комитета Госдумы по информационной политике, информационным технологиям и связи Александр Хинштейн.
Слушая это, я подумал: вот ведь какая благодатная пора настала для властей всех мастей, этак завтра уже никто не удивится, если возбранят любые митинги и демонстрации, чтобы люди не заражали друг друга. А там дойдёт и до уголовной ответственности за группенсекс: тоже, как ни крути, эпидемиологически небезопасное мероприятие.
В самом деле, неожиданные времена, давно такого не было, с советской поры - чтобы столько запретов. Но, в сущности, к этому шло, мировую экономику трясёт уже несколько лет, пандемия лишь ускорила развязку. Сейчас под эту сурдинку правительства всех стран попытаются сбить свои народы в дружные стада - зачем, не хочу гадать, им виднее, тем, кто считает себя на шажок-другой ближе к господу богу: уж как минимум для вящей покорности. А пока что - получите пробный шар, не лишённый многогранного рацио: посидите-ка по домам, граждане потребленцы, под сурдинку информационной эпидемии - можете бухать, трахаться или просто чесать задницы, кому что больше по душе, но избегайте контактов, пересудов и ненужных умозаключений, да заодно привыкайте мало-помалу умерять свои аппетиты и урезать расходы.
Ну спасибо хоть Александру Хинштейну за разъяснение, а то я до сегодняшнего дня старался воздерживаться от шуток. Нет, помаленьку шутил, конечно, да всё как-то не того, с оглядкой на собственную тень, без полнокровного куража. Теперь, может, запущу разок-другой от души какую-нибудь развесистую барамбасину. Тем более что мне и придумывать-то ничего не надо, ибо каждый из моих спутников по венецианскому вояжу - ходячий генератор всякоразных юмористических кандибоберов, знай себе успевай вспоминать да записывать, пока память ещё не пропита окончательно. Один Валериан чего стоит. Я уж молчу о Сержио.
К слову о последнем. Нынче он звонил. Его анализы вопреки ожиданиям окружающих оказались благоприятными, и Сержио выпущен из карантина. О таких, как он, в Италии говорят: assai bene balla, a cui fortuna suona - хорошо танцует тот, кому фортуна подыгрывает… Повезло человеку. Ну разумеется, у них же там, в станице Северской, продвинутая медицина: анализы берут у всех прибывших из-за границы, проверяют людей на вирус. А у меня здесь, в Краснодаре, ни грамма анализов не взяли. Я и дал бы, не жалко, однако - не взяли: велели ждать симптомов. Так что мне, вероятно, придётся мотать карантин от звонка до звонка.
Да и ладно, отмотаю, не проблема. Всё-таки мой бочонок с агуарденте ещё наполовину полон.
С другой стороны, он уже наполовину пуст - потому надо продолжать свои мемуары, не то могу не успеть до конца самоизоляции. Деваться некуда. Как говорится, если назвался груздем и взялся за гуж - ну и так далее…

6 МАРТА, 2020. КАННАРЕДЖО

«Дорогая Мальвида, будьте уверены, что Венеция - прекраснейшая из нелепостей, созданных человечеством, - она величественна в силу своей нелепости и служит лучшим объяснением, почему моллюски образуют чудесные раковины с жемчугом и перламутровыми створками; когда землёю служит только вода, а точкою опоры - утёсы, нужно строить, строить, украшать, вновь украшать. Город, принимающий летом и зимой ножные ванны, должен быть отменно причёсан. Ни за что на свете я не желал бы жить здесь. Но приезжать иногда на недельку - было бы большим удовольствием…»
Это писал из Венеции Александр Герцен немецкой писательнице Мальвиде фон Мейзенбург.
Нечто в подобном наклоне думал и я об этом городе, когда бродил по еврейскому гетто в Каннареджо. Впрочем, не столько гетто навеяло на меня подобные мысли, сколько воспоминания об увиденном вчера великолепии. Которое всё продолжало и продолжало перевариваться в моём сознании - продолжало и продолжало, и по сей день толком не переварилось... Однако слишком тесно взгляду в жилых кварталах и чересчур много воды. Наверное, мало кому придёт в голову обосноваться здесь надолго, по-хозяйски. Да, жить здесь прекрасно, если это временно, а потом неизбежно захочется домой.
Allora, в Венеции имеется еврейское гетто. Первое в человеческой истории, если не врут путеводители (хотя с чего бы им врать); так что именно здесь должны были обитать Шейлок и Тубал, и шут Ланчелот, и Старый Гоббо, иного места для иудеев во времена шекспировского «Венецианского купца» на берегах Серениссимы не предполагалось.
Слово «гетто» означало на староитальянском «литейная» или «плавильня»: в том месте, где венецианские власти выделили евреям землю, ранее находился литейный заводишко - и словцо, что называется, прилипло, как нередко к человеку прилипает прозвище, ни в малой мере его не характеризующее. Прежде иудеи расселялись в Венеции где попало, хотя в большинстве своём жили на острове Джудекка. Но в 1516 году по требованию папы их согнали в район Каннареджо, на окружённый каналами участок земли. С остальными частями города этот островок соединяли три моста с воротами, непременно закрывавшимися на ночь (всем обитателям гетто, за исключением лекарей, возбранялось выходить в город по ночам, а также во время христианских праздников); ворота и окружающие каналы охраняли стражники-католики. В дневное же время евреям было позволено покидать стены гетто, имея на себе специальные знаки отличия: каждому мужчине полагалось носить жёлтый или алый круг, нашитый на левое плечо (позднее - жёлтую или алую шляпу), а женщине - соответствующего цвета шарф. Помимо медицины, жители гетто имели право заниматься ростовщичеством и торговать подержанными вещами, но им запрещалось совершать коммерческие сделки, а также зарабатывать себе на жизнь земледелием и ремёслами. Под строжайшим запретом были и любовные отношения между иудеями и христианами: еврею за связь с женщиной-христианкой грозила кастрация.
В дни карнавалов традиционным развлечением венецианского охлоса были так называемые «еврейские бега»: среди иудеев отбирали самых тучных и заставляли их бежать наперегонки в полуобнажённом виде. При этом под хохот толпы бегунов подбадривали, бросая в них гнилыми помидорами, а подчас и тухлыми яйцами.
Гетто представляло собой параллельную вселенную, которая могла бы послужить образцом исторического релятивизма. Даже карнавалы здесь устраивали отдельные, не совпадавшие с венецианскими - в дни праздника Пурим: с масками, карнавальными костюмами и прочими атрибутами весёлого разгула. По большому счёту здешние обитатели чувствовали себя гораздо защищённее, чем в других странах средневековой Европы, где нередко устраивали гонения на иудеев, сопровождавшиеся грабежами и погромами. Да и кровожадная инквизиция не дремала. Венецианские же власти не допускали проявлений религиозного фанатизма и произвола толпы, не покушались на свободу вероисповедания местного населения. Словом, жизнь в гетто по тем временам считалась вполне вольготной; в его границах евреи были предоставлены сами себе - все важные вопросы решались органами самоуправления, и городские власти предпочитали ни во что не вмешиваться.
Здесь имелись музыкальные и танцевальные школы, театр и консерватория, местные любомудры занимались книгопечатанием и переводами древних манускриптов, а искусных еврейских музыкантов приглашали в дома многих знатных особ на Риальто. Венецианское гетто являлось одним из крупнейших центров иудейской культуры и довольно спокойным островком среди бурных волн средневековой истории. Неудивительно, что сюда на протяжении веков переселялись сефарды и ашкенази, и левантийские евреи; здесь жили по законам Торы и строили синагоги, рождались и уходили в мир иной, женились и размножались. С годами численность иудейского населения росла, а территория гетто была ограничена высокой каменной стеной и каналами, это привело к постройке здесь высоких зданий - своеобразных средневековых небоскрёбов, насчитывавших до восьми этажей.
Более всего мне представлялось любопытным взглянуть именно на эти венецианские небоскрёбы. И я таки добрался до них - однако не сразу…
Выдвинувшись от вокзала Санта-Лючия по улице Rio Terra Lista di Spagna, мы через некоторое время свернули с неё и стали бестолково блуждать по запутанным улочкам Каннареджо…

***

Да, так оно и случается по закону подлости, когда кажется, что цель уже близка. Мы бестолково кружили по сумрачно-маловразумительным улочкам и переулкам, и скоро поняли, что сбились с намеченного маршрута. И не захочешь, а вспомнишь поговорку: надо было запасать терпения не один воз, а целый обоз… Навигатор вёл нас то туда, то сюда, то ещё чёрт знает куда, а гетто оставалось недостижимым.
Вдобавок Анхен и Элен - как это порой случается с женщинами - ни с того ни с сего принялись выговаривать нам за вчерашнее.
- Ещё один такой перфоманс, и я от вас уйду, - говорила Анхен. - Буду гулять по Венеции сама.
- Нашли место, где выпендриваться, - вторила Элен подруге. - А ещё деятелями культуры себя считаете. Вот забрали бы вас в полицию! Я даже представить не могу, какой штраф с нас могли потребовать за ваш перфоманс!
- Да не взяли бы с нас штраф, - пытался я их успокоить. - Мы ведь, по сути, никаких законов не нарушили.
- А если бы даже и штраф - ничего страшного! - радовался свежим воспоминаниям Сержио. - За такое не жалко. Я бы заплатил, у меня денег-то много! Зато это был звёздный час Валериана!
Впрочем, читатель не в курсе, я ведь об этом пока не рассказывал.
Пожалуй, пора.
…Вчера, когда мы плутали по центру города, и в наших фляжках закончилось дезинфицирующее средство (а купить граппу в местном продмаге мы ещё не успели), Элен и Анхен в районе площади Сан-Маурицио увидели очередную достопримечательность: сильно наклонившуюся над каналом «падающую» колокольню церкви Санто-Стефано. И убежали фотографироваться возле неё. Надо сказать, очень кстати убежали, поскольку я решил извлечь из рюкзака неприкосновенный запас - двухсотграммовую пластиковую бутылочку из-под газировки, в которую был налит самогон Василия Вялого. Так-то на прогулках мы его не употребляли из-за чрезмерной крепости. Но теперь я решил, что пора.
А пока я доставал самогон, Сержио прочёл над массивными дверями здания, под которым мы стояли, вывеску: «Museo della Musica Venezia» - и, бросив нам: «Да ну вас, надоело пить!» - зашёл в помещение. Мы с Валерианом поддались стадному инстинкту и последовали за ним.
Позже, прогулявшись по интернету, я выяснил, что здание, в котором размещён музей музыки, - это церковь Сан-Маурицио (Святого Маврикия, если по-нашему). В ней проходит постоянная выставка музыкальных инструментов, причём экспонаты периодически меняются. Но в пору нашего посещения сего заведения мне это было невдомёк, да и по фиг, если честно. Попав туда наобум, я, что называется, плыл по течению, не стараясь ничему соответствовать.
В просторном музейном зале не было ни души. А на стендах и на специальных подставках, повсюду - мать честная! - струнные инструменты с многовековой родословной. Некоторые под стеклянными колпаками. Мы медленно пошли по кругу, читая надписи с фамилиями мастеров на табличках: Амати, Страдивари, Гварнери… Нечто напоминавшее гусли (правда, они имели своё, венецианское название: Salterio)… Инструмент наподобие небольшой арфы… Несколько подобий гитар с причудливыми корпусами и тремя дополнительными струнами… И - скрипки, альты, виолы да гамба, мандолины итальянских мастеров, начиная с пятнадцатого века. С ума сойти.
Невесть сколько мы могли глазеть, разинув рты, на все эти музыкальные сокровища, но тут из подсобных музейных недр появился человек. Одетый в тёмный ремесленный лапсердак, невысокий сутулый дядька с лицом печального пацука бодро прошаркал мимо нас - и, деловито подхватив со стенда один из гитароподобных инструментов, вознамерился отправиться восвояси. Однако Сержио не был бы самим собой, если б не пожелал с ним пообщаться.
- А можно хотя бы одним пальцем прикоснуться к инструменту? - спросил наш неугомонный друг с благоговением в голосе.
Итальянец, разумеется, не понимал по-русски, однако протянутый палец, по всей видимости, натолкнул его на догадку. И он сердито мотнул головой:
- Но, но! - далее последовала фраза из доброго десятка слов, среди которых я понял только «restauratore».
- Это реставратор, - сказал я Сержио. И на ходу сочинил перевод:
- Он говорит, что ты своим пальцем потрогаешь - и хана инструменту будет.
А потом меня осенило. Я двумя быстрыми движениями свинтил крышку с бутылки и протянул её дядьке с лицом печального пацука:
- Вирус, дезинфесьёне.
Затем пояснил убедительным голосом:
- Руссо граппа!
По всему, реставратору следовало возмутиться и погнать нас поганой метлой. Или некондиционной мандолиной. Однако вопреки моим ожиданиям он принял подношение и - я обалдел - выхлестал за один присест всё двухсотграммовое содержимое бутылки. Вот она, международная любовь к халяве, все мы люди, все мы человеки слабые. Правда, теперь настала очередь обалдеть потомку латинян, ведь шестидесятиградусный самогон Василия Вялого - это вам не тирамису кушать. Реставратор замер на месте, как прошитый колом, одна его рука судорожно сжалась (в ней предсмертно захрустел сминаемый бутылочный пластик), а другая, наоборот, стала медленно разжиматься. Я подхватил готовый рухнуть на пол раритетный инструмент и сунул его Симановичу:
- Давай, лабай что-нибудь, быстро!
- Не-е-ет, я на этом не могу, - протянул он. - Если б нормальную гитару...
- Не капризничай, играй через не могу! - присоединился к моему требованию Сержио. - Это твой единственный шанс!
И Валериан оценил неповторимость момента.
И ударил по струнам.
Не возьму на себя смелость высказываться о качестве музыки, я ведь не специалист. Однако пел он зажигательно, хоть и недолго. Что-то из матерного репертуара кубанских рокеров - примерно в таком духе:

Приезжайте к нам на хутор,
Все мы парни холосты!
Как увидим девку тута -
Волокём ея в кусты!

Не Вивальди, конечно. А всё равно приятно слуху.
К сожалению, реставратор быстро вернулся в чувство и осознал, какой кунштюк с ним совершили. Его реакция на перемену смысловой доминанты оказалась закономерной: сердитым движением он выхватил у Симановича драгоценный инструмент и, пошатываясь, направился прочь. Между прочим, вдрызг смятую бутылочку из-под самогона тоже унёс с собой, как если бы та прикипела намертво к его пальцам.
Естественно, мы тоже не стали задерживаться в «Museo della Musica Venezia».

***

Обидным было, что вчера-то Элен и Анхен не терзали нас нравоучениями: то ли радовались, что дело обошлось без административно-денежных или - упаси бог - пенитенциарных последствий, то ли просто сочли выдумкой наш рассказ о встрече с искусством, когда мы покинули музейные стены и нашли своих спутниц подле «падающей» кампанилы Санто-Стефано. Скорее второе. А сегодня, выходит, поверили задним числом. Подумали-посовещались и решили поверить - оттого теперь ворчали всю дорогу.
А тут ещё нам еврейское гетто никак не удавалось найти. Мы блуждали в районе канала Каннареджо, несколько раз возвращались к перекинутому через него Понте-делле-Гулье - мосту с обелисками, - слово кружили по заколдованному лабиринту, ревностно охранявшему от чужаков прошедшие времена. Подле моста стояли два колоритно разодетых гондольера, похожих фэйсами на Дон Кихота и Санчо Пансу: оба - в подобиях полосатых тельняшек с длинными рукавами и в соломенных шляпах с неширокими полями и невысокими тульями, перевязанными синей и оранжевой ленточками. Зычными голосами они зазывали на романтическую прогулку всякий раз, когда мы проходили мимо, но с каждым разом надежда на их лицах заметно притухала.
- Экие сердяги, - посочувствовал я Кихоту и Пансе. - У него руки чешутся поработать веслом, а клиент в сети не идёт.
- Сердяги, да не сермяги, - заметил Валериан.
- Понятное дело, что не сермяги, с их-то заработками, - согласился я.
Некогда считавшиеся бедняками, ныне гондольеры в Венеции - довольно привилегированная каста, и заработки у них вполне приличные: около полутора сотен тысяч евро в год. В гильдию гондольеров нельзя попасть со стороны, как, например, в таксисты или в водители автобусов-трамваев-поездов-самолётов. Гондола передаётся по наследству от отца к сыну и стоит как неплохая однокомнатная квартира, а число гондоловожатых строго ограничено и составляет немногим более четырёхсот человек. Соответственно - ни конкуренции, ни демпинга, ни дуэлей на вёслах из-за уведённого туриста; стоянки для отлова клиентов и маршруты плавания распределены городскими властями, всё чинно, мирно и денежно. Словом, до недавнего времени венецианским лодочникам можно было только позавидовать. Но не теперь, в пору разносторонней индукции вирусных ожиданий, высосавших из города всю золотоносную туристическую породу… С другой стороны, кому сейчас легко? Разве только нам, коронаотрицателям из далёкой Русколани, коим нет никакого дела до болезненных европейских перетыков. Органический функционал Венеции, давно превращённой в полутеатральный паноптикум для развлечения заезжего люда, засбоил, застопорился - быть может, приказал долго жить, а нам-то что, нам прикольно: меньше народа - больше кислорода. Мы не сомневались: что угодно может здесь случиться с кем угодно, только не с нашей компанией, Парки ещё не скоро устанут прясть для нас пятижильную (или, может быть, пятихвостую, это под каким углом посмотреть) путеводную нить.
…Чтобы задобрить сердитых дам, в баре возле моста мы купили им по коктейлю с медицинским названием «шприц» (вообще-то везде пишут «спритц», но такое словцо сумеет выговорить без искажений разве только немец)… Затем, вернувшись сюда в очередной раз, - снова купили. И это возымело благотворное действие.
Между блужданиями порой мы рассредотачивались по сувенирным магазинчикам. Сразу чувствовалось, что покупатели в них давно не появлялись, ибо нас везде встречали как родных. Продавщицы выбегали из-за прилавков с радостными возгласами:
- О! Туристи! Туристи!
И предлагали умопомрачительные скидки. А может, ещё что-нибудь: я не уверен по причине слабого владения итальянским. Как бы то ни было, в этих магазинчиках мы тоже ни в чём себе не отказывали: грех было не извлечь пользу из обстоятельств, случайно сложившихся для нас столь благоприятным образом.
…А потом Валериан над одной сумрачной подворотней вдруг узрел табличку с непонятной надписью.
- Похоже на иврит, - сказал он.
- Похоже, - согласилась Анхен.
И мы направились туда.
И попали наконец в еврейское гетто, словно кто-то незримой рукой сорвал перед нами завесу времени, дабы позволить настырным пришлецам заглянуть в глубины прошлого.

***

Вот они, венецианские «небоскрёбы». Давно не крашеные, плотно прижавшиеся друг к другу, насчитывающие не одну сотню лет своего существования и не имеющие ни малейшего сходства с великолепными дворцами, поныне украшающими берега Большого канала. Бедностью дышат их стены, бездолье выглядывает из бессчётных окон. Здесь многодетные иудейские семьи веками ютились в тесных в комнатах-клетушках с низкими потолками. Да, именно ощущение тесноты и неуюта в первую очередь возникает у того, кто стоит подле этих строений, задрав голову, дабы представить, каково это: фланировать по здешним улочкам вечерней порой под руку с дамой в ожидании, что вот-вот кто-нибудь из окна шестого или седьмого, или восьмого этажа выльет тебе на голову ночной горшок или ведро с помоями. Полагаю, не зря Теофиль Готье обозвал венецианское гетто зловонным, подлым местом. Да и не только он - многие не скупились на эпитеты сходного толка.
- Представляю, какое амбре стояло тут, если долго не было дождей, - говорю безадресно.
- Ну да, - соглашается Анхен. - Канализации тут, наверное, не было.
- Конечно, не было, - подтверждаю я.
- Ничего, - канализация в жизни не главное, - авторитетным тоном заявляет Сержио. - Зато иммунитет у них у всех был хороший.
- Разумеется, ведь выживали только люди с крепким иммунитетом, - соглашается с ним Валериан. И делает несколько глотков из фляжки. Которую у него тотчас отбирает Элен:
- Симанович, ещё не вечер. Ты почему пьяный?
- Так я ж бухнул, - отвечает он.
Мы все смеёмся, и Элен тоже делает глоток из фляжки. После чего, скривившись, восклицает:
- Фу, это же совсем не граппа!
- Совсем не граппа, - подтверждает Валериан. - Это самогон Василия Вялого. Мы решили сегодня его допить: не везти же домой, в самом деле.
- Эгоисты, - сердится она. - А нам что пить?
- Да я не хочу, - говорит Анхен.
- А я хочу «шприца»! - заявляет Элен.
- Ладно, я тебе куплю, - обещает Валериан.
И мы снова трогаемся в путь…
Похоже, мне следует сделать небольшую ремарку по поводу пресловутого коктейля, раз уж он столь понравился женскому составу нашей экспедиции в землю незнаемую. «Спритц» придумали австрийские военные в середине XIX века, когда Венеция входила в состав Австро-Венгрии (отсюда и столь языколомное название). Он состоит из игристого вина просекко, аперитива апероль или кампари и содовой. Плюс ломтик апельсина и лёд.
…На кампо Гетто Нуово с обшарпанно-разноцветными зданиями и чахлыми деревцами по периметру наша компания надолго не задержалась. Анхен, правда, пыталась мимоходом отыскать на стенах домов старую каменную плиту, на которой разъясняется наказание, причитающееся каждому еврею-выкресту, если тот продолжает тайно соблюдать иудейские обряды, - пыталась, да не нашла (позже выяснилось, что плита осталась позади, невдалеке от Фондамента ди Каннареджо). За этим последовали новые блуждания по гетто: смурные кварталы, пустые кафе, таверны и сувенирные лавки, самогон Василия Вялого, снова смурные кварталы, «шприц» на вынос из очередной местной забегаловки, магазинчик карнавальных масок, джелатерия, в которой Элен и Анхен купили себе по стаканчику мороженого, каналы, впадавшие в тёмное море минувших веков, и узкие изломанные улочки. По одной из которых мы наконец вышли к причалу Сант’Альвизе.
Здесь была небольшая уютная набережная Giurati, с двух сторон зажатая стенами зданий, на ней стояли деревянные скамейки, а главное - оттуда открывался великолепный вид на Венецианскую лагуну. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: мы не смогли отказать себе в удовольствии остановиться здесь на полчаса. Сидели на скамейке среди абсолютного безлюдья, как последние люди на вымершей планете, подкреплялись прихваченными из дома бутербродами с пармской ветчиной, моцареллой и боккончини, изредка отпивали из фляжек; дышали пряным, пропитанным влагой воздухом и наслаждались видом заката над лагуной.
Само собой, Валериан не преминул продекламировать нечто лирически-философское, соответствовавшее пейзажу и настроению. Это было стихотворение Олега Виговского:

Прибой накатывает упорно
На берег моря. Устало, хмуро
Камни считают волны - как зёрна
Чёток мулла, читающий суры.
Волны смеются, греховную тяжесть -
Земную тяжесть! - с камней смывая.
Лёгкой, причудливой белой пряжей
Взлетает к небу пена морская,
И падает вниз, и бесследно тает,
И ветер летит быстрее птицы
Над морем, над берегом - и не знает,
Придётся ль, удастся ль остановиться,
Забыв движения окаянство
И времени злобу, что дни и ночи
Вселенной окостеневший панцирь
Резцом веков и мгновений точит,
Предавая забвению всё постепенно,
И оставляя итогом конечным
Только слова о том, что бренно.
Только догадки о том, что вечно.

***

Allora, Валериан декламировал стихотворение Олега Виговского, простирая над береговой чертой то десницу, то шуйцу, а я смотрел вдаль и представлял себе, как без малого шестнадцать столетий тому назад, весной 452 года, на этом берегу стояли люди и тревожно вглядывались в воды лагуны, усеянные парусами рыбачьих судёнышек. На парусах, на воде и в небесах плясали багровые отсветы пожарищ, а отплывшие от материка судёнышки были битком набиты латинянами и потомками венетов, которые, в страхе побросав пожитки, бежали от Бича Божьего. 
Так прозвали Аттилу жители Гесперии. В прошлом году он уже вторгался в имперские пределы, но это было в далёкой Галлии. Полчища свирепых гуннов, ведомые Бичом Божьим, сметали всё на своём пути; они опустошили половину провинции и предали смерти тьму народа, пока их не встретил на Каталаунских полях магистр Флавий Аэций во главе римских легионов и союзников-федератов. Там, в туманной Галлии, свершилась Битва народов - последнее великое сражение, в котором Рим сумел дать отпор варварам. И Аттила был вынужден убраться восвояси.
Но вот он пришёл снова. На исходе зимы перевёл орды гуннов через Альпы и объявился под стенами Аквилеи, одной из неприступнейших крепостей Гесперии, которую не удалось покорить ни Алариху, ни Радагайсу. После трёхмесячной осады гунны взяли город штурмом, а затем разрушили до основания, не оставив в живых ни одного из его жителей. За Аквилеей последовали Алтинум и Конкордия, а теперь настала очередь Патавии (Падуи): это она полыхала вдали. А конные разъезды гуннов рыскали повсюду, добираясь до самых берегов лагуны: они грабили и убивали, и сгоняли людей в стада, чтобы увести их в рабство, и поджигали окрестные селения.
…Те, кто стояли здесь, на месте нынешней набережной Giurati, тревожно вглядываясь в приближавшиеся паруса, были потомками людей, которые полвека тому назад переселились на острова лагуны, чтобы спастись от нашествия вестготов Алариха. Простые рыбаки и добытчики соли, они жили скудно и понимали, что с прибытием сюда большого количества людей борьба за существование станет ещё труднее. И вместе с тем разве возможно не протянуть руку помощи тем, чьи жизни повисли на волоске над бездной? Тем, кому осталось уповать лишь на милость господа?
А по берегу лагуны проезжал отряд варваров. Завидев удалявшиеся паруса рыбачьих судёнышек, они принялись насмехаться:
- От нас убегают.
- Не убегают, а уплывают. Ничего, когда-нибудь им всё равно придётся пристать к берегу. Выйдут из своих лодок - а мы уже там их поджидаем. От нас не спастись.
- Отчего же. Могут и спастись: пусть превратятся в рыб и живут в море, ха-ха-ха!
- Да-да, это верно, только в море они и смогут почувствовать себя в безопасности, ха-ха-ха!
Нет, беглецы, конечно же, не превратились в рыб. Но кое в чём гунны оказались правы. Несчастные переселенцы выжили; год за годом они осушали озерца, гатили заросшие камышом болота, насыпали дамбы, отвоевывая у лагуны участки суши, и строили, строили, строили. Миновали столетия, и островитяне сумели воздвигнуть город, прекрасный и величественный. Город, который называют рыбой. Вероятно, потому что при взгляде с высоты (я сам в этом убедился, когда увидел Венецию в иллюминатор самолёта) он в самом деле изрядно смахивает на гигантскую рыбину, вынырнувшую из тёмных вод и мирно греющую бока на солнце…

***

На причале Сант’Альвизе - остановка вапоретто. Но мы не воспользовались речным трамвайчиком: решили вернуться домой пешком, только не прежним, а каким-нибудь другим маршрутом. Так сказать, для полноты погружения в коллективную сопринадлежность к местной архаике.
И снова потянулись спонтанно-изгибистые улицы с тесно сдвинутыми стенами, каналы с перекинутыми через них горбатыми мостиками, набережные с пустыми остериями и сувенирными лавками, остатки самогона Василия Вялого, низкие арочные проходы, неожиданные повороты в тупиковые дворики, пропитанные атмосферой чужой замшелой повседневности, «шприц» на вынос из очередной забегаловки, ощущение нереальности и строки Петра Вяземского из стихотворения «Венеция», всплывающие на поверхность моего сознания сквозь сумерки ушедших времён:

Город чудный, чресполосный -
Суша, море по клочкам, -
Безлошадный, бесколёсный,
Город - рознь всем городам!
Пешеходу для прогулки
Сотни мостиков сочтёшь;
Переулки, закоулки, -
В их мытарствах пропадёшь…

Интересно, случалось ли князю Вяземскому посещать этот район города. Думаю, вероятность невелика. Хотя Наполеон - ещё в бытность свою генералом - ликвидировал ворота гетто, однако после прихода австрийцев они были восстановлены, и окончательно их демонтировали только в 1866 году. Да и все окрестные кварталы считались едва ли не трущобами. А между тем Пётр Андреевич страдал депрессивным расстройством; его угнетали густолюдье и суета, смешение богатства и нищеты, туристы-англичане и хриплоголосые певцы-попрошайки, «побродяги, промышляющие гроши» и «разной дряни торгаши» - всё это он увидел в Серениссиме, посетив её при австрийцах. Нет уж, при таком душевном настрое поэт вряд ли пожелал бы сюда наведаться. С годами он вообще воспринимал мир во всё более безотрадном свете. Лишь «при ночном светиле» старый князь был готов полюбить Венецию, а её дневное обличье Вяземский описал следующим образом:

Экипажи - точно гробы,
Кучера - одни гребцы.
Рядом - грязные трущобы
И роскошные дворцы.
Нищеты, великолепья
Изумительная смесь;
Злато, мрамор и отрепья:
Падшей славы скорбь и спесь…

Да, я оказался везунчиком по сравнению с Петром Вяземским и миллионами других гостей Светлейшей. Мне не грозило столкнуться здесь с избыточным человеческим фактором - ни в трущобах, ни подле роскошных дворцов. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье улыбнулось.
Впрочем, сама по себе Венеция уже давно не существует, ибо она густо населена призраками великих. Настолько густо, что любой приезжий волен выбирать себе на просторах минувшего компанию по вкусу.

***

О жизни венецианских евреев Пётр Толстой записал в дневник следующее:
«А паче всех народов много жидов, которые в Венецы имеют особое свое место, окруженно их еврейскими домами подобно городу, и двои в то место ворота; в том их месте построены у них две их божницы каменные; и домы их зело богатые, строение все каменное, пребезмерно высокое, в высоту в восемь и в девять житей. И будет всех жидов в Венецы без мала аж десять тысеч. И зело там евреи богати, торги имеют великие; у многих жидов ходят по морю свои карабли, у одного жида караблей по семи и по осми есть собинных; а болши всего торгуют те евреи таварами дорогими: алмазами, яхонтами, изумрудами, лалами, зернами бурмицкими и жемчугом, золотом, серебром и иными, подобными тому ж вещми. Ходят те жиды в черном платье, строй платья их таков, как купцы венецкие носят, и волосы накладныя носят изрядные, бороды и усы бреют. Толко для признаку носят шляпы алые суконные, чтоб были знатны, что они еврейской породы; а которые жиды не похотят носить алых шляп, те повинны заплатить в казну всей Речи Посполитой с человека пять дукатов на год венецкой манеты (то будет два червонных золотых), и тем будет волно носить черные шляпы. Многие жиды в Венецы убираются по-француски, а жены их и дочери-жидовки убираются изрядно и зело богато по-венецки и по-француски, множество носят на себе алмазов и зерен бурмицких и иных каменей изрядных и запан дорогих. Народ жидовской в Венецы, мужеск и женск пол, изрядно благообразен, а ружья иметь при себе евреем в Венецы никакого не позволено…»
По правде говоря, не увязывается у меня картинка обилия богатых евреев с многоэтажными тесными жилищами, в которых они обитали. Нет, богачи, разумеется были: ростовщики, ювелиры и прочая… Или только их и довелось встречать Петру Андреевичу - в торговых лавках, на променаде, ещё где-нибудь в городе (опознавал, само собой, по «алым шляпам»). Вернее всего, в гетто он просто не заходил, зачем туда православному: посмотрел снаружи - и достаточно.
Да, пожалуй, так оно и было.
…Весь этот день выпластовывается сегодня из моей памяти тяжеловесно, подобно вытаскиваемому из воды спруту: многочисленные щупальца непрестанно шевелятся туда-сюда, отчего трудно сосредоточиться на каждом по отдельности… Мы блуждали по тёмным улочкам, похожим на узкие щели, нескончаемо, самозабвенно, апокрифически. Беспредельная теснота царила во всех направлениях. Ноги гудели от усталости, но неугомонное воображение, продолжая версифицировать, множило сущности в геометрической прогрессии. Едва начавший вырабатываться стереотип восприятия города ломался, рушился и осыпался вавилонской башней, погребая под обломками надежды на легковесное времяпрепровождение, разбавленное умеренной исторической нагрузкой да посильной лирической метафористикой. Пространство обрастало тенями, постепенно уплотняясь, однако свою безнадзорность из-за этого мы не ощущали увеличившейся, ибо она изначально подразумевалась практически абсолютной… Казалось, запутанным торричелевым лабиринтам Каннареджо не будет конца, и даже представилось несколько удивительным, когда нам удалось наконец выбраться к вокзалу Санта-Лючия.
На набережной перед вокзалом Элен от избытка чувств принялась танцевать тарантеллу. Это, вероятно, коктейль «шприц» возымел своё действие. Натурально, она танцевала на площади, а Анхен хлопала в ладоши, пританцовывая на месте: похоже, ей тоже хотелось выдать какого-нибудь трепака или гопака, однако она не решалась. Да и зрителей на набережной было маловато: лишь единичные прохожие иногда появлялись на фоне воды и камня; впрочем, сегодня уже не берусь утверждать, что все они имели место в реальности: возможно, некоторых из них моё сознание материализовало задним числом, из любви к порядку и постепенности, ведь когда человейное поголовье испаряется скачкообразно - это совсем не комильфо для сознания, ибо подобное не согласуется с привычным жизненным обиходом. Тем не менее в Венеции с каждым днём число прохожих неуклонно сокращалось - как если бы материя бытия прохудилась где-то рядом, и большинство венецианцев провалилось в образовавшуюся прореху; а кто не успел провалиться, тем это предстояло в ближайшей перспективе.
Ну и что же, малолюдность города нас не смущала. Лично мне было вполне достаточно нашей суматошной гетерогенной компания во всём её многосоставном единстве, и никого более не требовалось. Разве только ещё хотелось услышать песню группы «Ундервуд», которая называется «Смерть в Венеции» - я полагал, что она очень подошла бы к этому вечеру над заляпанной светом фонарей, но всё равно сохранявшей непроницаемость водой Большого канала:

Девочка видит, как снова и снова сползает по крыше старик Казанова
И с первой звездой превращается в рыбу-пилу.
Время мечет икру по дну мироздания, отравленный город теряет сознанье
И камнем уходит под воду в янтарную мглу…

Разумеется, песне было неоткуда взяться… Возможно, я просто слегка перебрал граппы. Хотя это вряд ли.

***

Чтобы добраться до конечной остановки трамвая, надо было всего лишь перейти от вокзала до площади Рима по мосту Конституции, дугой изогнувшимся над Гранд-каналом.
Железный, со стеклянными парапетами, заканчивающимися бронзовыми поручнями со скрытым освещением, этот мост был построен в новом тысячелетии, оттого моё воображение по отношению к нему, скорее всего, осталось бы индифферентным, если б не одна важная деталь: это очень скандальный мост, все двенадцать лет своего существования он не переставал возбуждать шумиху в прессе, народные волнения и даже послужил причиной судебной тяжбы, продлившейся шесть лет.
Иногда венецианцы иронически называют его мостом Калатравы - по фамилии испанского архитектора, спроектировавшего это сооружение. Многие местные жители были недовольны модернистским стилем моста, который диссонировал с окрестной архитектурой, неудачным выбором места его возведения, да мало ли чем ещё, не суть важно (в этом консервативном городе вообще любые новые проекты воспринимают в лучшем случае с недоверием). Строительство сопровождалось критикой в прессе, непрестанными протестными митингами; в конце концов брожение в массах достигло столь высокого градуса, что власти даже отменили торжественное открытие моста: просто пустили по нему пешеходов без помпы и церемониального официоза.
А спустя несколько лет мэрия Венеции подала в суд на Сантъяго Калатраву. Претензий к архитектору было много. Во-первых, мост Конституции обошёлся городу на четыре с половиной миллиона евро дороже, чем предусматривалось проектом; во-вторых, строительство продолжалось на четыре года дольше запланированного срока; в-третьих, ступени, покрытые плитами из закалённого стекла, оказались непрочными, и часть из них пришлось заменить; в-четвёртых, мост не приспособлен для инвалидов (дабы исправить это упущение, соорудили фуникулёр, но тоже неудачно: в кабине, верхняя часть которой изготовлена из стекла, летом температура поднималась до семидесяти градусов по Цельсию - в итоге его пришлось демонтировать). В прошлом году суд Венеции признал Калатраву виновным в том, что при проектировании моста он допустил небрежность, и обязал архитектора выплатить городу штраф в размере семидесяти восьми тысяч евро.
К слову, скандалы и перерасход средств для Сантьяго Калатравы - дело привычное. Так, вдвое против сметной выросла стоимость возведения моста по его проекту в Иерусалиме; а непомерно вздорожавшее строительство небоскрёба «Turning Torso» в Мальмё вообще привело к политическим отставкам в Швеции. Штрафы этому архитектору тоже не в диковинку. Например, за огрехи при проектировании Дворца конгрессов в Овьедо суд взыскал с него два миллиона девятьсот тысяч евро.
В Валенсии, на родине Калатравы, левая парламентская коалиция создала посвящённый его ляпсусам интернет-сайт под названием «Calatrava te la clava» (Калатрава обдерёт тебя до нитки). Правда, оскорблённый зодчий обратился в суд, и вскоре сайт закрыли.
Ну что же, мост Конституции всё-таки стоит на своём месте, соединяя берега Большого канала; не обрушился пока, и слава богу.
В этот и последующие дни у нас была возможность хорошенько рассмотреть его со всех сторон. Ничего себе так, вполне современно выглядит. Если дать волю воображению, можно представить его похожим на гигантского базилозавра, изогнувшегося в прыжке над водой.
Впрочем, если на мой вкус, то действительно несколько диссонирует с обликом Венеции. Выглядит этаким заезжим гостем в средневековом интерьере.
Зато от вокзала Санта Лючия до пьяццале Рома по мосту Конституции несколько минут ходу.
Житейское удобство, помноженное на эстетическую дисгармонию. Амбивалентная шаткость бытия.
...На сей раз, вернувшись домой, мы сравнительно недолго сидели за столом, поскольку на завтрашний день наметили плаванье к островам Венецианской лагуны и договорились утром пораньше встать. К тому же ноги у всех гудели от усталости.
Да уж… Как там у Мандельштама в «Веницейской жизни»:

Тяжелы твои, Венеция, уборы,
В кипарисных рамах зеркала.
Воздух твой гранёный. В спальне тают горы
Голубого дряхлого стекла…

«Вот именно: стекла.  Штампованно, а всё же верно, - так думал я, медленно уплывая в снотворную темноту. - Возможно, всё штампованное именно потому и проштамповано, что оно - верно…». Это казалось забавными нескончаемым, поскольку моему следующему дню предстояло начаться под знаком стекла. Первым из трёх, намеченных к посещению, должен был стать Мурано - остров стеклоделов.
Нет, сразу уснуть мне не удалось. Потому что Элен осталась в компании с двухлитровой бутылкой кьянти, вознамерившись непременно допить вино. В первой половине ночи она несколько раз заглядывала в нашу с Анхен спальню, игриво вопрошая:
- Вы что тут, сексом занимаетесь?
Потом и Элен затихла. Но сон от меня ушёл, и я ещё не менее получаса ворочался, прежде чем изловчился натянуть на своё сознание долгожданную темноту.
…А наутро мы обнаружили на столе пустую бутылку из-под кьянти.
Русские женщины - они такие.

NOTA BENE

Сегодня утром позвонил Василий Вялый:
- Привет, дядька!
- Привет.
- Долго тебе ещё карантинить?
- Два дня осталось.
- Не зачах от тоски? В четырёх стенах сидеть - это не мёд, я понимаю. У тебя там хоть самогонка-то есть? А то могу подвезти на своей лайбе.
- Нет, спасибо. У меня агуарденте ещё почти полбочонка.
- Красиво жить не запретишь, да-а-а… Космополит безродный ты, Женя, от корней отрываешься. Ничего здоровее самогонки в мире нет, тем более против вируса. А ты: агюар-р-рдэ-э-энте, тьфу!
- Чем богаты, тем и рады. Хотя, по правде сказать, приелось каждый день пить одно и то же. Хочу на денёк перерыв сделать. Знаешь что, Василий: ты не мог бы купить мне пива?
- Могу, конечно. Сколько?
- Ну, два… Или три полуторалитровых флакона. Только я с тобой контачить не должен: карантин как-никак. Ты мне пиво под ворота подсунь: там щель большая, должно пройти. Или перебрось. А я во двор выйду, заберу.
- Ладно, понял. Ну, давай тогда, пока. Пойду в магазин.
- Ну, давай…
Через час я вышел из дома и обнаружил у себя во дворе пиво: три полуторалитровых флакона. Да ещё переброшенный через ворота треснувший магнитовский пакет, в котором были две таранки, шмат сала и кирпичик белого хлеба. Быстро Василий управился. Впрочем, он ведь, как обычно, на велосипеде, да и живёт недалеко. Спасибо ему.
И вот я сижу у окна в своём кабинете, смотрю на серебристую водную рябь озера Карасун - и, потягивая пивко, слушаю телевизор. Мировые новости сыплются мне в мозг и густо струятся по извилинам:
…Власти Нью-Йорка, где зафиксировано большое количество жертв коронавируса, развернули возле больниц мобильные морги. Каждый такой морг представляет собой рефрижераторный трейлер, способный вместить сорок четыре трупа. Также для борьбы с пандемией задействовали военно-морские силы: два плавучих госпиталя направлены к Нью-Йорку и Лос-Анджелесу.
…На авианосце «Теодор Рузвельт» катастрофически растёт число заражённых covid-19. Капитан авианосца Бретт Крозье обратился к командованию ВМС США с четырёхстраничным меморандумом, в котором попросил разрешить сойти на берег части экипажа. «Мы не находимся в состоянии войны. Моряки не должны умирать», - написал Крозье. Министр обороны США Марк Эспер отказал ему, заявив, что происходящее не следует расценивать как нечто из ряда вон выходящее. Капитан Крозье отстранён от командования кораблём.
…Правительство Сербии попросило помощи у России в борьбе с коронавирусом
…Больницы Испании переполнены пациентами, которые умирают в коридорах, нередко прямо на полу. Отныне в стране запрещены публичные церемонии прощания с усопшими; эта мера касается не только жертв covid-19, но и всех других покойников.
…В московских СИЗО приостановлен приём новых арестантов: всех новичков доставляют в одно СИЗО №7 в Капотне. Также прекращён допуск адвокатов и следователей в изоляторы. Арестантов больше не вывозят на следственные действия и судебные заседания.
…Юная блогерша из США разместила в соцсети видео, на котором лизнула ободок унитаза в самолёте, заявив, что она не боится коронавируса. Вскоре по интернету стал распространяться новый флешмоб: многие облизывают туалетные сиденья, демонстрируя, что они тоже не боятся заразы.
…Посещения домов престарелых во Франции запрещены. Правительство заявило, что старики должны быть изолированы в своих комнатах.
…Генсек ООН Антониу Гутерриш заявил, что в условиях карантина, который ввели во многих странах, значительно увеличилось количество случаев домашнего насилия.
…Ведущие дома моды Франции запустили производство защитных масок для лица.
…Шведские власти предупредили граждан, что подростки бегают по улицам, намеренно кашляя и чихая рядом с пожилыми людьми в так называемом «коронавирусном вызове».
…В Греции на круизном лайнере «Элефтериос Венизелос» у двадцати человек обнаружен коронавирус. На борту судна находятся люди из тринадцати стран мира, в том числе тридцать украинских моряков.
…В Индии родившемуся во время пандемии ребёнку решили дали имя в честь антисептического средства: Санитайзер.
…Российские военврачи, борющиеся с инфекцией в Ломбардии, зафиксировали несколько случаев, когда инфицированные люди без серьёзных признаков болезни просто засыпали и не просыпались.
…Шесть человек сходили на похороны и умерли от коронавируса в США. Все шестеро были афроамериканцами и заразились - предположительно - от одного человека, который тоже пришёл на похороны.
…Президент Франции Эммануэль Макрон посоветовал итальянцам «не опьянеть» от гуманитарной помощи России и Китая и отнестись к ней с осторожностью. «Мы сталкиваемся с риском смерти Шенгена», - заявил он.
…Британские власти попросили помощи в борьбе с пандемией у вышедших на пенсию медработников.
…Из-за пандемии многие гиганты мировой индустрии остановили производство. Уровень безработицы в США перекрывает исторические максимумы. Нефть на мировых биржах продолжает дешеветь. Эксперты делают мрачные прогнозы по устойчивости экономик США и Евросоюза.
…В Швеции начали переподготовку стюардесс, чтобы они могли в экстренных случаях оказывать помощь медикам.
…Не оценили юмора московские полицейские, задержавшие водителя, на машине которого было написано: «отдел по борьбе с коронавирусом». Выяснилось, что автовладелец допустил целый ряд нарушений, за которые теперь ему придётся ответить.
…Прорицательница Ванга предсказывала: «Будет лютовать на планете ужасная хворь. Она явится к нам с Востока, больше всего станут страдать люди, которые узко смотрят на мир, но это затронет и Европу. Попытки создать лекарство не принесут результата».
«Похоже, слепенькая Ванга успела предсказать все планетарные пердимонокли на тысячу лет вперёд, - язвительно думается мне. - Этот мир погубит не коронавирус, а человеческая глупость, помноженная на легковерие».
Болгарская старушка умерла, но её дело живёт и процветает. Сегодня провидцы, колдуны и знахари ушли в онлайн, чтобы бабачить пророчества и проводить ритуалы по защите от коронавируса, находясь на безопасном расстоянии от своих клиентов. А бесстрашные персы, наоборот, запустили флешмоб в сети: они лижут ограды и двери мечетей, желая доказать, что всё предопределено Аллахом, а истинная вера сильнее любой пандемии; иранская полиция сбилась с ног, отлавливая и штрафуя фанатиков. А во Франции, Польше и США теперь можно исповедоваться, не выходя из автомобиля: пока храмы закрыты из-за карантина, исповедальни обустраивают на автопарковках. Ловцы душ человейных и объекты ловли в мутной воде коронакризиса, подобно разноимённо заряженным магнитам, спешат устремиться друг к другу, сочленяются неисчислимыми отростками и копулируют, а затем щедро осеменяют спорами легковозбудимые страты населенного мира.
Как верно заметил Шопенгауэр, у толпы есть глаза и уши, но крайне мало рассудка и столько же памяти. Всё закономерно. Свободные мысли не посещает тех, кто со школьной скамьи приучен лишь переставлять местами обкатанные мемы. Мракобесие никогда не покидало общество, но с особенной силой оно расцветает в смутные времена. Кризис расползся по планете, а тут ещё пандемия подоспела. Ошалевшие от потери привычного уровня доходов, люди не знают, что предпринять, дабы вернуть себе уверенность в завтрашнем дне. Все растеряны и напуганы, социальная ткань становится всё более хрупкой. Обжитой универсум идёт трещинами, облик мира в сознании обывателей, перекорёженный внезапно сузившимися горизонтами, превращается в зловещий оскал, в трансцетентрую харю чего-то такого засасывающего, хтонического, всепожирающего… Такого, от чего им хочется поскорее откреститься, отчураться, отбрыкаться.
Пока есть спрос - всегда будут находиться пророки и поводыри. Этаким манером скоро дойдёт и до охоты на ведьм (или на рептилоидов, или ещё на каких-нибудь антигуманоидов). В подобные времена - оно самое то.
Нет уж, угодившим в болото лучше не дёргаться. Хоть я и неверующий, но в этом отношении мне близка позиция одного знакомого батюшки, говаривавшего то ли вполушутку, то ли полувсерьёз: «Любую хворобу надо принимать как испытание, ниспосланное господом: если помрёшь - значит, он покарал, а выживешь - значит, упас всевышний. Но руки-то всё равно перед едой надобно мыть».
Ладно, мировые проблемы обойдутся без меня. Нынче немало желающих пластать вокруг них свои извилины. Желающим это нужнее; а мне надо о своих мемуарах не забывать. Не то ведь этак можно никогда их не закончить… Что там у меня на очереди?
Да, Венецианская лагуна. Острова.

7 МАРТА, 2020. МУРАНО

От пьяццале Рома несколько минут ходьбы до остановки вапоретто «Ferrovia». Там - в автомате возле пристани - мы купили проездные билеты на весь день, затем погрузились на речной трамвайчик и тронулись с богом. Погода выдалась превосходная, солнечная и безветренная, в самый раз для прогулки по лагуне. «Il buon giorno si vede dal mattino», - говорят здесь, что в переводе означает: хороший день виден с утра. Так оно и было. Впрочем, мне трудно даже представить, какому катаклизму следовало случиться, чтобы я не посчитал упомянутое утро благоприятным во всех отношениях.
Когда проплывали мимо острова Сан-Микеле, я указал в его сторону:
- Здесь кладбище, на котором похоронен Бродский.
Валериан встрепенулся:
- Мы обязательно должны туда попасть.
- Сегодня, - уточнил Сержио.
Анхен, которая ещё вчера скрупулёзно спланировала маршрут, отрицательно покачала головой:
- Не получится. У нас по плану три острова, на четвёртый никак не успеем.
- Давай не зарекаться, - сказал я. - Постараемся успеть: может, получится. А если нет - что ж, перенесём на завтра.
- Завтра мы едем в Виченцу, - напомнила Элен.
- Тогда на послезавтра, - согласился я.
Не стали спорить и Сержио с Валерианом. Всё равно пока наш путь лежал мимо острова мёртвых; а после уж будет видно, каким боком повернётся к нам купнозаединая планида неунывающих варваров, с бухты-барахты втемяшившихся сюда с берегов далёкого Понта Эвксинского.
Вскоре Сан-Микеле остался позади. Наше судёнышко бодрым водяным жуком скользило по синей глади лагуны, и встречное движение воздуха создавало иллюзию лёгкого ветерка, овевавшего наши лица. Иллюзия, в сущности, ничем не отличается от дейстчительности, она тоже даётся нам в ощущениях. А я был близок к тому, чтобы ощутить себя на краю античной ойкумены, на пути в неведомое, эпическое, достойное стихотворения Николая Агафонова:

Божественный круг возвращенья. И ты, Одиссей,
стремишься в Итаку. Распущены ветром власы.
И время-плотина бросает корабль со всей
безудержной страстью в провалы трагедии. (Сын,
сияющий Гелиос, тронул мольбами, смутил
отцовское сердце). Смятение на кораблях.
Потеряны снасти. Гребцы, выбиваясь из сил,
ломают последние вёсла. Пощады моля,
кидаются в толщу пространства из ветра и вод.
И гаснут в пучине нестройные крики. Кружит
и давит на плечи тяжёлый литой небосвод.
Плыви, многомудрый страдалец. Хватайся за жизнь.
Расщепленной мачтой, осколком утраченных лет
ты будешь, безмолвный, скитаться меж бурей и сном.
Но море однажды смирится. И ты на земле,
затерянном острове, вспомнишь оставленный дом.
Но это не вскоре. Тебя ожидают года
и ночи с Калипсо, меняющей старость на страсть.
Богиня приветна, пленительна и молода.
И дарит бессмертье. Но память не может украсть.

Несомненно, присутствовало в этом нечто реликтовое, тягуче зовущее. До тех пор, пока значительную часть горизонта не заслонил собой остров, который поначалу казался смазанным пятном на поверхности лагуны, но быстро надвигался и вскоре, явил взору неказистую набережную с большой железной будкой-причалом, за ней - густое скопление невнятных кирпичных строений, напоминавших нечто полускладское-полуконторское, а слева, почти на краю береговой черты - одинокое дерево, топырившее навстречу небу полуголые ветви. Всё это моё сознание слепило в одно слово: Мурано.

***

Ни малейшей своей вины не усматриваю в том, что поначалу Мурано обрёл у меня ассоциацию с мурой, фигнёй, хренью на постном масле - из-за неказистого фасада этого острова, одноимённого с расположенным на нём старинным городком.
По счастью, фасад оказался обманчивым. Когда мы сошли с пристани и завернули за угол одного из упомянутых мною непрезентабельных строений, то обнаружили канал, устремлённый в перспективу, а вдоль него тянулась набережная Стеклодувов в обрамлении двух-, трёх- и четырёхэтажных зданий. Эти аккуратные старинные дома теснились над водой, отражались в ней среди россыпей солнечных бликов и порой расступались, чтобы уступить немного пространства ответлявшимся в разные стороны чистым уютным улочкам и арочным входам во внутренние дворы-патио, в каждом из которых можно было увидеть по несколько дверей: они вели в квартиры местных жителей.
Мурано дышал окраинностью, патриархальностью и бережно сохраняемой обособленностью; это была лишь маломерная аллюзия Серениссимы, её почти случайный отросток, и вместе с тем в нём чувствовалась неразрывная связь со Светлейшей столицей моря.
Вообще-то Мурано - это не один остров, а целых семь небольших островков, разделённых каналами и сшитых мостами. Здесь издавна существовало небольшое поселение, но расцвет Мурано начался в тринадцатом веке. Случилось это после того, как сюда переселили из Венеции всех стеклоделов и стеклодувные мастерские, поскольку они угрожали пожарами деревянным постройкам города. В те времена стеклоделы имели очень высокий статус, им даже разрешалось заключать браки с аристократками, и если мастер-стеклодел выдавал свою дочь за родовитого венецианца, такой брак считался равным. Зато ни один из мастеров не мог покинуть остров: это расценивалось как предательство и каралось смертью - столь строго оберегалась монополия на производства муранского стекла (в других странах его обычно называли венецианским, поскольку о маленьком островке Мурано мало кто знал). Между прочим, в средние века люди верили, что если в такое стекло капнуть яда - оно разобьётся.
Невзирая на стремление Венеции сохранить за собой секрет производства муранского стекла, его всё же удалось выведать Кольберу, министру французского короля Людовика XIV. Подкупив трёх местных мастеров, Кольбер спрятал их в трюме корабля и вывез во Францию. Позже были и другие случаи побега стеклоделов из Мурано, благодаря чему стеклодувные мастерские стали появляться в разных городах Северной Италии, Франции и Германии. Венецианская республика вела охоту на беглецов: нередко стеклоделов выслеживали и убивали. Что поделать, глобализация по сей день далеко не всем нравится.
Allora, мы впятером поднимались от пристани по набережной Стеклодувов, на которой первые этажи большинства зданий занимали магазины. В их витринах красовались изделия из разноцветного муранского стекла: бусы, кулоны, серьги, зеркала, рюмки, фужеры, стаканы, кубки, вазы, кувшины, чаши, фляги, бутыли, тарелки, блюда, фигурки арлекинов и зверей, и птиц, и рыб, и морских гадов, и разных фантастических созданий, земных и небесных. Это было буйство красок и форм, торжество пестроты и многообразия. Витрины сияли отражёнными лучами раздухарившегося дневного светила; они искрились и слепили глаза, и переливались всеми красками муранской принады, особенно завораживающее действие оказывая на женщин. Элен и Анхен то и дело ныряли в магазинные недра и щебетали, словно две сороки, без устали перебирая, примеряя, разглядывая на просвет, показывая друг дружке и придирчиво оценивая неисчислимые сокровища сувенирной голконды. Из-за них движение нашей компании по набережной чрезвычайно замедлилось.
Царский стольник Пётр Толстой тоже дивовался разноцветным стекляшкам, расхаживая по этим магазинам и лавчонкам. А если не по этим конкретно, то по таким же в точности. Ещё наверняка стеклодувную мастерскую посетил. После чего добросовестно занёс на бумагу впечатления очередного дня своего веницейского житья-бытья:
 «Июля в 8 день. Ездил я из Венецы в место, которое называется Муран, от Венецы с полверсты. В том месте видел, где делают стекла зеркалные великие, и суды склянишные всякие предивные, и всякие фигурные вещи стеколчетые».
А день вокруг раскочегаривался не по-мартовски жаркий (вспоминаю - и даже сейчас бросает в пот); весна затопила остров и плавила нас, плавила в себе. Между тем на нашем пути часто встречались бары, кафе и траттории, подле одной из которых Сержио наконец остановился:
- Всё, я уже взмок, пора отдохнуть. Хочу попробовать местного вина.
- У нас есть граппа, - напомнил я. И протянул ему фляжку.
- Да не хочу я пить в такую жару ничего крепкого. Пойдёмте лучше в это заведение: закажем по бокалу сухого, посидим в прохладе.
- Нет, я лучше граппу, - сказал Симанович. - Дезинфицироваться надо крепкими напитками.
И протянул руку к фляжке.
Я тоже отказался идти в тратторию. И Сержио отправился туда сам. А мы с Валерианом уселись на берегу канала, свесив ноги над водой. И стали ждать, беседуя о разных разностях. Два бывалых странника всегда найдут, чем скрасить свой досуг на бивуаке.
Минут через пятнадцать к нам подошли Анхен и Элен, удовлетворившие наконец свои покупательские потребности. За ними скоро подтянулся и Сержио, успевший продегустировать несколько марок итальянских вин. И мы, подкрепившись апельсинами, двинулись дальше по острову-городку Мурано. Свернули с набережной Стеклодувов, немного поплутали по жилым кварталам и выбрались на берег лагуны. Там над окрестным ландшафтом возвышался старый маяк. Под которым Валериан не преминул продекламировать несколько стихотворений: что-то эпическое из Виталия Иванова, а потом - из Юрия Рассказова.

***

От маяка мы двинулись на север по набережной, тянувшейся вдоль берега лагуны, - неширокой, даже можно сказать, непритязательной. Впрочем, иной набережной и не требовалось этому островку, учитывая его достаточно немногочисленное население. Мне было трудно представить её запруженной народом. Хотя, несомненно, такие дни случались. Уж наверняка здесь было не протолкнуться в солнечном июле 1574 года, когда сюда прибыл последний из Валуа, свежеиспечённый король Франции Генрих III. Для самой Венеции этот визит явился незаурядным событием, а уж для периферийного Мурано - и подавно.
Полгода обретался он на чужбине, избранный королём польским и великим князем литовским, хотя польско-литовские земли и людишки были ему совершенно до задницы. Воспринимая монаршее звание как чистой воды синекуру, Генрих ночи напролёт проводил в развлечениях, а затем целыми днями отсыпался. Проматывая в карты баснословнеые суммы, он возмещал проигрыши из польской казны. Одни уподобляли его капризному ребёнку, другие зло припоминали прозвище, данное ему ещё в Париже - принц Содома, - имея в виду бисексуальность Генриха. Невесть к чему могло привести столь разнузданное поведение, но тут вовремя скончался его брат, французский король Карл IX. Вскоре в Краков доставили письмо от королевы-матери Екатерины Медичи: «Королю, господину моему сыну. Королю Польши. Ваш брат скончался, отдав Богу душу ранним утром; его последними словами были: «А моя мать!» Это не могло не причинить мне огромного горя, и для меня единственным утешением будет увидеть вас вскоре здесь, поскольку ваше королевство в этом нуждается, и в полном здравии, потому что если я вас потеряю, то меня живой похоронят вместе с вами… Ваша добрая и любящая вас, как никто на свете, мать. Екатерина».
Это был подарок небес, и Генрих не скрывал своей радости, тем более что он никогда не питал к брату нежных чувств. Тайком сбежав из опостылевшей Речи Посполитой (заодно выковыряв драгоценности из королевской короны, не пропадать же добру), двадцатитрёхлетний мажор благополучно дотрюхал до Вены, где отдышался и решил:
- Фиг ли мне торопиться на французский трон? И так бабла немеряно!
Затем резко сменил курс, и вместо Франции направился в Венецию.
Его ещё не успели короновать, но все знали, что фактически это уже французский король, потому встретили с чрезвычайной пышностью: почётный эскорт сопровождал Генриха до берега лагуны, а потом - на множестве гондол - до самого Мурано. В городке всё, что только было возможно, украсили цветами лилий. На набережной наяривал оркестр, толпы горожан встречали монаршью особу приветственными возгласами, а отряд из шестидесяти головорезов под командованием кондотьера Сципионе Костанзо незамедлительно взял гостя под охрану. После этого были банкет для знатных особ и праздник на улицах Мурано для простонародья. А вечером Генрих в сопровождении своего кузена Альфонса Феррарского инкогнито уплыл на гондоле в Венецию, дабы наскоро понадкусывать плоды запретных наслаждений этого города (герцог Альфонс Феррарский, внук Людовика XII, наивно рассчитывал получить ставшую теперь бесхозной польскую корону; потому он взял на себя роль чичероне и всячески обхаживал заезжего родича, надеясь втереться к нему в доверие). Какого рода были веницейские утехи, коим предавался Генрих, история умалчивает; известно лишь, что вернулся на Мурано он под утро, запамятовав о назначенном ужине - как ни странно, несколько самых стойких аборигенов всё ещё ожидали его за столом.
- Нет, увольте, я едва держусь на ногах, - отказался от угощений усталый гость республики. - А впрочем, велите принести мне в спальню несколько порций мороженого.
И пока он, лёжа в постели, лакомился прохладным джелато, группа вышколенных музыкантов исполняла для него снотворные серенады.
На следующий день большая галера доставила на Мурано дожа Альвизе Мочениго. После торжественной встречи и всяких ритуальных политесов упомянутая галера приняла на борт Генриха III со товарищи. На вёслах сидели триста пятьдесят гребцов: в честь французского короля на голове у каждого красовался берет с лилией. Раздалась команда - вёсла ударили по воде, и галера резвой морской многоножкой помчалась по направлению к острову Риальто.
Поселили молодого монарха на берегу Гранд-канала, во дворце Фоскари. Надо полагать, головорезы кондотьера Костанзо не очень бдительно несли охранительную службу, ибо Генриху в сопровождении услужливого Альфонса Феррарского удавалось регулярно сбегать из своих апартаментов - то на Турецкий базар, то в игорные заведения, то к местным жрицам свободной любви… Что касается последних, самой знаменитой куртизанкой города в ту пору являлась Вероника Франко (она была включена в «Il Catalogo di tutte le principale et pi; honorate cortigiane di Venezia» - «Перечень всех основных и наиболее уважаемых куртизанок Венеции»), и по законам жанра последний из Валуа никоим образом не мог её миновать. Прекрасно образованная, Вероника играла на лютне и спинете, писала стихи, дружила с Тицианом и считалась одной из достопримечательностей Серениссимы. «Хотя король представился, преуменьшая своё величие, он произвёл на меня такое сильное впечатление, что я чуть не потеряла сознание, - писала Вероника о своей встрече с Генрихом. - Но он прекрасно всё понял и охотно принял мой цветной портрет на эмали»…
Зная репутацию Генриха III, смею предположить, что одним портретом дело не ограничилось. Как бы то ни было, поэтесса-куртизанка осталась под столь сильным впечатлением от упомянутой встречи, что не преминула посвятить сонет высокородному гостю:

Бери, святой король, лишённый всех пороков,
Рукой покорною протянутый моей
Лик, тонкой кистью на эмали крутобокой,
Так верно писанный, что нет его точней.

И если сей портрет, нелепый и убогий,
Своим не удостоишь взглядом - пожалей!
В подарке оцени старанья, не итоги:
Намерений благих нет ничего ценней.
 
От доблести твоей, бессмертной и небесной,
И в брани, и в миру доказанной не раз,
Горит моя душа, а в сердце стало тесно.

И алчу я теперь, пока пыл не угас,
Тебя ввысь вознести, чтоб стало повсеместно
Известно всем: гостил ты среди нас.

Что же касается Мурано, то Генриху ещё раз довольно экстравагантным образом напомнили об острове стеклоделов. Однажды, когда он ужинал, ко дворцу Фоскари по Гранд-каналу подплыли широкие плоты, на которых были помещены разожжённые печи. Полуобнажённые муранские мастера с вечера до самого рассвета трудились, выдувая и обрабатывая стеклянные изделия, и король с удовольствием наблюдал за их искусными манипуляциями в ритме давай-давай-давай. А наутро он одним махом скупил всё, что  успели произвести за ночь находчивые островитяне.

***

…Находчивые островитяне, да. На Мурано они по сей день умеют преподнести свою работу как занимательный аттракцион. В этом я и мои  спутники убедились не хуже французского короля. Правда, на плотах к нам никто не подплывал, но это уже детали. 
На набережной нас встретил зазывала, который приглашал весь мимохожий люд посмотреть на нелёгкий труд стеклодела (поскольку люд на набережной отсутствовал, зазывала нам чрезвычайно обрадовался и поспешил объяснить на слабоанглийском, что платить за зрелище не обязательно, но если сочтём возможным - оставим мастеру два-три  сольдо, и на том спасибо). Почему бы и не посмотреть, очень даже можно посмотреть, - изъявили мы готовность; и бойкий муранчанин отвёл нашу компанию в подворотню, где располагался вход в стеклодувную мастерскую.
Мастерская представляла собой просторное помещение с высоченным потолком и двумя большими печами в углу. Подле стены, недалеко от входа, стояли две скамьи для зрителей.
Мастер оказался высоким лысоватым мужчиной лет шестидесяти пяти, в очках, джинсах и свитере. Деловито-сосредоточенно, обращая на нас минимум внимания, он вооружился длинномерной железной трубкой, снабжённой мундштуком на одном конце, а на другом - грушевидным утолщением для удержания стекла. Разогрев на огне второй - утолщённый - конец трубки, мастер окунул его в стоявшую на печи закопчённую ёмкость с расплавленной стеклянной массой и тотчас вытащил прилипший к трубке изрядный ком солнечно огнедышащего стекла. Затем подул в мундштук (стеклянный ком при этом увеличился, вобрав в себя его дыхание), взял в правую руку длинные щипцы с уплощёнными концами и - вертя левой рукой трубку, стал быстрыми сноровистыми касаниями щипцов вытягивать, загибать и снова вытягивать стекло, формируя из него нечто продолговатое с шестью отростками… Щипцы летали туда-сюда, точно живые… Вскоре четыре отростка превратились в ноги… пятый - в хвост, а шестой - в конскую голову с гривастой шеей. На всю работу ушло минуты три, не более. Мастер торжественно произнёс:
- Basta.
И поставил свежеизваянное изделие на металлический столик - остывать. Для наглядности оторвал кусок от газетной страницы и прикоснулся им к изогнутой шее коняги - бумага мгновенно занялась пламенем.
Мы зааплодировали.
Анхен и Элен направились к металлическому столику, на котором - подле коня - лежала коробка с мелочью и несколькими банкнотами по пять евро: нетрудно было догадаться, что она предназначалась для пожертвований благодарных зрителей. Сержио тоже извлёк из кармана портмоне.
- Не суетись, девочки за нас заплатят, - сказал ему Валериан.
- Да я коня хочу купить.
- Зачем? - удивился я. - Ты же его не сможешь довезти домой в целости.
- Как это не смогу? Смогу.
- Вспомни, как грузчики заставили гаджет Валериана голосить песни в аэропорту Белграда. Говорю тебе: довезёшь одни рожки да ножки, обидно будет.
- А я говорю: довезу в целости и сохранности, - упрямо заявил он. - Обмотаю одеждой и довезу.
- Ну ладно, как знаешь.
Мы с Симановичем покинули жаркую обитель стеклодела. Стоя в подворотне, выпили из фляжек по глотку граппы и закурили на свежем воздухе.
Через минуту из мастерской вышли Элен, Анхен и Сержио. Последний выглядел расстроенным.
- Ну как? - поинтересовался я.
- Не купил, - ответил он.
- Почему? Дорого, что ли?
- Не в том дело. Он вообще отказывается продавать. Говорит, что ему запрещено торговать в мастерской. Рядом есть магазин - там много его изделий, он меня туда послал.
- А как ты вообще понял его объяснения на итальянском - про магазин и всё остальное?
- Мне Анхен переводила.
- Послушай, ну так в чём проблема-то? Отправляйся в магазин - и, в самом деле, накупи себе стекляшек сколько душе угодно.
- Не годится.
- Экий кандибобер! Что не годится?
- Если куплю в магазине - это будет совсем не то.
- Отчего же?
- Неужели ты не понимаешь: мне нужен именно тот самый конь. Как другие изделия выдували, я не видел, а того - видел. И сопереживал художнику, между прочим.
И вдруг меня осенило. В точности как позавчера в музее музыки.
- Ну, раз сопереживал, тогда другое дело, - сказал я, сняв с плеч рюкзак. - Придётся тебе помочь.
С этими словами я извлёк из рюкзака двухсотграммовую бутылочку из-под минералки, в которую был налит ядрёный самогон Василия Вялого:
- На, держи, от души отрываю. Последний резерв, между прочим: больше самогона не осталось… Да, и ещё - не забудь сказать мастеру волшебные слова: «вирус» и «руссо граппа» - а то может не понять, что за хрень ты ему предлагаешь.
Секундное сомнение на лице Сержио сменилось решимостью.
- Наверное, только так и правильно, -  пробормотал он. Затем выхватил у меня из руки бутылочку и - подобный солдату удачи, вознамерившемуся швырнуть гранату в логово врага, - нырнул в недра мастерской.

***

Он появился через несколько минут. Счастливо улыбающийся, с вожделенным конягой, которого бережно держал обеими руками.
- Ну надо же, - удивился я. - Опять получилось.
Элен потрогала пальцем прозрачный конский бок:
- Ещё тёплый.
Анхен тоже потрогала:
- У него внутри законсервировано живое человеческое дыхание.
- Теперь у Сержио будет психоделический симулякр венецианской реальности, - с улыбкой проговорил Валериан. - А мы получили ещё одно подтверждение того, что самогон Василия Вялого способен творить чудеса.
- Он согревает людские сердца и открывает души для добра, - продолжил я его мысль. - Жаль только, что грузчики раскокают эту стекляшку в багаже.
- Не раскокают! - рявкнул Сержио. - Я повезу её в ручной клади!
И аккуратно засунул коня в большой пластиковый пакет, где у него уже лежали несколько завёрнутых в плотную бумагу муранских сувениров.
За секунду до того как мы собрались покинуть подворотню, из дверей стеклодувной мастерской появился мастер-стеклодел в съехавших на нос очках. Он махнул нам рукой:
- Il grappa ; una chiave che apre tuttie le porte. (Анхен перевела вполголоса эту фразу: «Граппа - ключи от всех дверей»).
Затем, пошатываясь, пересёк двор по кривой диагонали. Добавил - словно трижды выдохнул перед прыжком в воду:
- Allora, ogni bel gioco dura poco, ogni cosa ha un limite. («Однако хорошего помаленьку, всё имеет предел», - перевела Анхен).
И скрылся за дверью помещения, расположенного напротив мастерской. Возможно, там находилось его жилище. Или подсобка с каким-нибудь топчанчиком, на котором стеклодел мог отдыхать в свободное от работы время.
- Похоже, сегодня его рабочий день закончен, - сказал Валериан.
- Ну и правильно: сделал дело - гуляй смело, - согласился Сержио. - Что ему делать в мастерской: туристов-то всё равно нет.
После этих слов он повернулся и пошёл прочь из подворотни. И, выйдя на набережную, припустил по ней широким шагом довольного собой человека.
А мы последовали за ним.

***

Я, Валериан, Элен и Анхен, овеваемые нежным зефиром, авантажно фланировали по набережной Антонио Колеони; а Сержио уметелил далеко вперёд.
Набережная нежилась на солнце. Мы тоже нежились, дыша свежестью и простором. Попутно беседовали о том о сём, предвкушая дальнейшие приятности.
Сержио нашёлся, когда наша четвёрка перешла через канал по мосту Лонго: счастливый обладатель муранского скакуна сидел за столиком перед очередной тратторией, попивая из бокала местное vino della casa. Мы взяли себе по чашке кофе и тоже предались отдыху, созерцая окрестные здания, а также их отражения в спокойной воде канала.
«Засратое Мурано. После Гуся-Хрустального это просто дерьмо. Зато венецианское», - отметил Эммануил Казакевич в записной книжке, когда приехал сюда с делегацией советских писателей в апреле 1960-го… Ох, как неправ был Эммануил Генрихович! Это я не о качестве местных изделий, разумеется, до них мне мало дела. Но сам городок очень симпатичный, уютный и вовсе не «засратый», как, например, Дели или даже Брюссель, многие улицы которого в последнее время замусорены мигрантами до совершенно помоечного состояния.
Окажись у меня в запасе побольше времени - с удовольствием остался бы в Мурано на два-три дня. Должно быть, чертовски хорошо и покойно бродить по улочкам этого полусонного городка, столоваться в какой-нибудь траттории - обязательно выбирая столик над каналом, у самой воды; а по вечерам выходить на набережную, дабы созерцать закат над лагуной и предаваться воспоминаниям о том, чего никогда не видел, и размышлениям о жизни, об истории, а также о тщете всего, включая свои праздные размышления. Если бы в эти минуты рядом обретался Валериан, он непременно декламировал бы соответствующие настроению стихи о безбрежном морском просторе или ещё о чём-нибудь в подобном роде - например, из Любови Сироты-Дмитровой:

…И вот оно, вот оно, море - гляди!
И зренью просторно, и тесно в груди,
И так бестолково-неловки
Все наши попытки рифмовки.

И сколь ты к нему ни прилаживай стих -
Нет дела ему до усилий твоих,
До этих цветисто-узорных
Ненужных потуг стихотворных.

Да, здесь было бы приятно отдохнуть несколько дней; впрочем, я не отказался бы и дольше. Жаль, что нельзя.
…Когда Сержио прикончил третий по счёту бокал, а мы допили свой кофе, все решили, что пора отправляться на остров Бурано. Для этого следовало вернуться к маяку - возле него находилась пристань, которая так и называлась: «Faro», что в переводе с итальянского и означает  «маяк».
Перейдя по мосту через канал, мы по набережной Антонио Колеони вернулись к лагуне - и вдоль её берега направились к причалу. А минут через пятнадцать уже сидели на борту вапоретто (совершенно пустого, других пассажиров не было - впрочем, так обстояло на протяжении всего нашего вояжа по островам)... Плыть к новым берегам, пусть даже на речном трамвайчике - надобность приятная, даже в некотором роде духоподъёмная. Ветер странствий, правда, в окружающей природе отсутствовал (над лагуной по-прежнему стоял погожий весенний день, и ни малейшего движения воздуха не ощущалось). Но это ничего, ветер странствий дремлет внутри каждого из нас. Вероятно, он дремлет даже внутри стеклянного коняги, ведь стеклодел вдохнул в него частицу всех ветров, что пронеслись над лагуной со времён Марко Поло, Никколо и Антонио Дзено, Амброджо Контарини и бессчётного числа других венецианских путешественников. Муранские стеклоделы - они такие.

7 МАРТА, 2020. БУРАНО

На сей раз мы плыли гораздо более продолжительное время, чем до Мурано. Миновали два необитаемых острова. На первом расположен монастырь Сан-Джакомо-ин-Палудо (Святого Иакова на Болоте), некогда оставленный францисканцами и в прошлом веке использовавшийся как военная тюрьма, ныне заброшенная. На втором - руины монастыря Мадонна-дель-Монте. Ещё была короткая швартовка на острове Маццорбо, а за ним - уже и пункт нашего прибытия.
…Весь пёстро-лоскутный, словно игрушечный, Бурано встретил нас веселее, чем Мурано: ошую от причала начинался ряд симпатичных двухэтажных домов, выкрашенных в разные цвета, а одесную - узкой полосой вдоль набережной протянулся парк не парк - зелёная посадка, с тенистыми деревьями и густым травяным ковром.
- Пройтись по траве босиком, вот чего мне не хватало! - вскричал Сержио.
Он избавился от туфлей и носков - и не замедлил осуществить своё намерение. После чего объявил:
- Надо немного отдохнуть, день впереди длинный.
И повалился на траву.
Никто не возражал. Тем более что здесь имелась скамейка. Усевшись на неё, мы извлекли из рюкзака прихваченную с собой нехитрую походную снедь: бутерброды с колбасой, качокавалло и проволоне. Ещё, как обычно, граппу и апельсины.
Подкрепившись, Валериан тоже распластался на траве невдалеке от Сержио. А Элен и Анхен от избытка чувств и противовирусного средства принялись распевать песни Марины Мартыновой и Татьяны Шкодиной. Вероятно, они могли бы долго самовыражаться таким образом, если б я минут через десять не напомнил, что они оказались за тридевять земель от родимого дома вовсе не для того, чтобы услаждать слух заморских голубей и чаек своим ангельским вокалом… И в скором времени мы уже шагали по улицам Бурано, самого праздничного, пряничного, леденцово-карамельного городка, какой только можно вообразить.
Впрочем, даже вообразить трудно. И никакие фотографии не способны передать. Это надо видеть своими глазами.
Казалось бы, пустяк: разноцветные дома. Но взгляд купался и нежился в этой простодушной блажи. Не знаю, в чём тут дело; может, в неповторимой гамме и яркости, в сочетании с набережными и мостами, в объёме и перспективе этого живописного мирка, который лежит сказочным отражением на зеркальной глади каналов, не переставая удивлять, до чего же яркими могут причудиться краски на воде.
«Сон. Вся Венеция - хороший, хотя и диковинный сон великого художника или писателя», - это ещё одна пометка в записной книжке Эммануила Казакевича. К Бурано вышеприведённая метафора писателя относится нисколько не меньше, чем ко всей остальной Венеции, хотя островок - её далёкая периферия, непохожая на другие части города.
Даже не знаю теперь, где мне больше хотелось бы отдохнуть несколько дней, здесь или на Мурано. Пожалуй, всё-таки здесь. А если бы я верил в метемпсихоз, то пожелал бы переселиться всеми душевными остатками в один из каменных валунов на берегу этого острова, дабы отрешиться от платоновского анамнесиса и сделаться неотъемлемой частью местного пейзажа, погрузившись в вечность сиюминутных ощущений между небом и водой.
Да, на тонкой грани между небом и водой. Погранично и трансцедентно. Впрочем, по-разному здесь может быть, но всегда хорошо и созерцательно. Даже если не очень отрешаться - как в стихотворении Марианны Панфиловой:

Мне жизнь становится нежней
У золотистой глыбы моря,
Где чаек крылья - шёлк ножей -
Спокойно с пустотою спорят…

К слову, чаек здесь было меньше, чем на венецианских набережных. Во всяком случае, я их почти не видел на улицах Бурано.
- …Красиво придумали: красить каждый дом в свой цвет, - сказала Анхен.
- Без причины не стали бы, - заметил я. - Это было обусловлено насущной необходимостью.
- Какой же, интересно?
- Дело в том, что средневековые буранчане… или буранцы - как правильно?
- Пусть будут буранчанами, так смешнее.
- Так вот, средневековые буранчане были отъявленными матерщинниками. Причём устного творчества им казалось недостаточно, и они свои вербальные экзерсисы выписывали повсюду на стенах: мелом, углём, красками - чем под руку попадало. Нередко и непристойные граффити добавляли в качестве иллюстраций. А городским властям деваться некуда, старались по мере сил закрашивать, знай только успевай: закончится одна краска - берут другую, закончится другая - берут третью. В общем, сказка про белого бычка, тут уж в однотонный колер при всём старании вписаться нереально. А потом миновали столетия, культурный уровень народа повысился, и тяга местных жителей к матерщине мало-помалу сошла на нет. Но старая традиция оказалась живучей, вот они и продолжают красить дома по-прежнему: часто и разноцветно.
- Да ну тебя, - выразила недоверие Анхен. - Не так всё было, наверное.
- Конечно, не так, - поддержал её Валериан. - На самом деле дома здесь красили для рыбаков. Бурано ведь был рыбачьим посёлком. И местные рыбаки, вернувшись с промысла, обычно заворачивали в таверну, чтобы отметить окончание трудов праведных. Крепко гуляли, черти, подолгу не выходили из таверны. Вот их жёны и придумали выкрасить свои дома в яркие цвета - чтобы каждый рыбак мог отличить своё жилище от других, а не завернул ненароком к какой-нибудь вдовушке или в другое увеселительное заведение.

***

На самом деле всё было по-иному.
Жители Бурано веками худо-бедно жили рыбной ловлей и не пеняли на свою судьбину - до тех пор, пока из Венеции не переселили на Мурано стеклоделов. У последних достатки быстро пошли в гору; а сермяги-рыбаки, как встарь, продолжали перебиваться с хлеба на квас. Немудрено, что труженики моря люто завидовали соседям.
- Несправедливо это, - говорили они. - Одни выдувают стекляшки и получают хорошие деньги за свою работу, а другие рискуют жизнями среди морских волн, и зажитка им едва хватает, чтобы прокормить свои семьи да прикрыть срам.
Это было почти каждодневной темой их разговоров. Неудивительно, что и на одном большом празднике, когда на улице были накрыли столы, вино и граппа лились рекой, и были съедены горы пиццы и пасты, беседа постепенно свернула к наболевшему.
- Похоже, морским промыслом благоденствия мы не достигнем, - сказал один из рыбаков. - Надо нам придумать более доходное занятие, чтобы заткнуть за пояс стеклоделов.
- Этак-то любой дурачина сказать может: ты сначала придумай, а уж потом предлагай, - опустила его с небес на землю собственная супруга.
- Ну, не знаю, - смутился рыбак. - Можно попробовать, например, резьбу по дереву. Деревянные поделки, наверное, не хуже стекляшек продаются.
Но его вторая половина была неумолима:
- Да какие поделки! У тебя и гвоздь вбить в стену не допросишься! Сказала бы я, откуда твои руки растут, да перед людьми неловко!
Тут другой рыбак внёс предложение:
- Можно мастерить что-нибудь из ракушек: обклеивать ими шкатулки, к примеру, или просто их разрисовывать. Я, когда служил на галеасе, видал в далматинских портах много затейливых штуковин из ракушек, там это ходовой товар. Отчего бы и нам не попробовать?
Но рядом с этим рыбаком тоже сидела острая на язык супруга, и она не задержалась с ответом:
- Затейливые штуковины! Ой, держите меня, не то умру от смеха! Да ты только на одну незатейливую штуковину способен: как выходишь на берег из своей лодки - сразу бежишь в таверну! И каждый день там просиживаешь: я вообще забыла, когда видела тебя трезвым!
Попытался было заикнуться о деле третий рыбак:
- А что, если нам…
Однако ему не дала закончить мысль сварливая тёща:
- Чем судить да рядить о делах общественных, ты бы лучше дома свою сноровку показал! Полгода обещаешь крышу залатать, а она как текла, так и продолжает течь! Знать бы заранее, какой мне достанется никчемный зять - ни за что не отдала бы за тебя свою дочку!
Слово за слово, и такая поднялась ругань между мужьями и жёнами, между зятьями и тёщами, что хоть святых выноси. А дальше дело за малым: не выдержала психологической нагрузки одна нервная синьора и швырнула в мужа тарелку с пастой под соусом болоньезе: тот успел пригнуться - и тарелка, разбившись об стену, оставила на ней рыжее пятно. Супруг не остался в долгу и запустил в свою благоверную тарелкой со спагетти, сваренными в чернилах каракатицы. Однако он всё-таки был рыбаком, а не метателем диска, посему тоже промахнулся, и его тарелка оставила на стене тёмную кляксу. Чья-то тёща метнула в зятя бутылку красного вина - и на стене противоположного здания добавилось бордового колера. Тут уж пошло-поехало: буранчане принялись швырять друг в дружку всем, что имелось на столе… И к концу побоища стены домов представляли собой весьма живописное зрелище.
Наутро, пробудившись с гудящими головами, мужья и жены, как водится, помирились - не зря ведь говорят: милые бранятся - только тешатся. Однако, выйдя на улицу и взглянув при свете дня на свои дома, все ужаснулись: чёрта с два стены отмоешь!
Слух об этой эпохальной битве мгновенно долетел до Венеции. И потянулись на Бурано вельможные зеваки, дабы поглазеть на чудаков, а заодно и на стены домов, сплошь испятнанные следами бурного бурановского пиршества. Надо сказать, приплывали венецианцы большими компаниями, с корзинами снеди и выпивки, устраивали пикники и разнообразные увеселения. Между делом покупали у местных жителей и вино домашнее, и рыбку копчёную, да и новые таверны здесь открывались одна за другой. Что называется, хлынул поток туристов, даже иностранцы стали заглядывать на диковинный остров с невероятно замурзанными зданиями и прибабахнутым населением. А буранчанам только того и требовалось.
Разумеется, природные пищевые красители на стенах быстро выцвели, поблекли под щедрым солнцем Адриатики, так что со временем пришлось дома подкрашивать. Но это не беда: главное, что теперь Бурано - место раскрученное, жить можно.

***

Allora, мы единодушно сошлись во мнении, что в таких местах, как Бурано, легко мирволить позывам постмодерна и, соответственно, впадать в легковесный постмодернизм, изгаляясь во всевозможных хеппенингах и перфомансах. Правда, ничего подобающего случаю учудить не придумалось, да мы и не очень старались. Важно было само ощущение. И самоощущение, естественным образом вытекавшее из него, подвигавшее все внутренние векторы в сторону общерастворительной необязательности, без руля и без ветрил, почти без идентичности. Потому что в системе отсчёта постмодерна бессмысленна любая идентичность, её просто не может существовать, ибо всякое понятие можно развернуть и так и сяк, и наперекосяк, своя рука владыка, раз уж ничто не соотносимо с так называемой объективной реальностью.
Рассуждая о перетыках и недотыках эстетических воззрений в контексте исторического турбуленциума и не переставая восхищаться неповторимой палитрой зданий, медленно вытягивавшихся из перспективы и калейдоскопически струившихся мимо нас, мы шагали по набережной вдоль неширокого канала. Затем, свернули налево и по деревянному мосту перебрались на виа Джудекка, тоже пролегавшую вдоль канала. Там у Элен и Анхен случилась внезапная вспышка творческого зуда, и они принялись бегать взад-вперёд по мосту и набережной, запечатлевая на свои смартфоны окружающие полуопереточные красоты. Сержио решил воспользоваться моментом, чтобы отдохнуть, и, усевшись на низкую каменную ступеньку жилого дома, сорвал с головы кепку и бросил её наземь перед собой.
- Устал? - проявил участие Валериан.
- Многовато вина выпил, - посетовал Сержио. - Не надо было… Ничего: пять минут отдохну - и буду снова как огурец.
- Да хоть десять минут отдыхай, - сказал я. - Мы пока тут поблизости пройдёмся.
- Главное - не утрать свою внутиреннюю вертикаль, - назидательно поднял указательный палец Валериан.
- Не утрачу, не беспокойся… - Сержио хотел продолжить фразу, но вместо этого широко зевнул; и только махнул на нас рукой.
Одинокий гений локуса, охраняющий вход в жилище. Так смотрелся на залитой солнцем ступеньке этот любитель радостей жизни.
В упомянутом образе мы с Валерианом оставили Сержио отдыхать - а сами поднялись на мост и некоторое время любовались расстилавшимся вдоль канала архаико-урбанистическим пейзажем. Отсюда окрестные дома казались ещё более игрушечными, чем при взгляде с набережной. Надо сказать, здесь было не столь пустынно, как в Венеции: хотя туристы отсутствовали, но по улицам курсировали одиночные автохтоны. Ни малейшей озабоченности пандемией на их лицах я не заметил. То ли они верили в целебную силу местной цветотерапии, то ли сказывалась многовековая привычка к отъединённости от мира, и островитяне полагали, что любая зараза с материка, вознамерившаяся долететь до Бурано, неминуемо утонет в водах лагуны.
Сверху было видно, как Сержио, сидя на ступеньке чужого жилища, клевал носом над покоившейся у его ног кепкой (вероятно, именно такое состояние итальянцы называют «dolce far niente» - сладким бездействием). А потом он и вовсе задремал: после вина разморило на солнышке.
Да, с солнышком нам повезло. Не то, что Чехову в марте 1891 года, когда он писал родителям из Венеции: «Лупит во всю ивановскую дождь. Venezia bella перестала быть bella. От воды веет унылой скукой, и хочется поскорее бежать туда, где солнце». Впрочем, любовь к Серениссиме оказалась омрачённой ненадолго, и со временем разгорелась с новой силой - Антон Павлович никогда не расставался с мечтой вернуться сюда. Привезённую из путешествия раскрашенную фотокарточку «Вид Венеции» писатель вставил в резную рамку и повесил у себя в кабинете, а когда переехал в Ялту - украсил ею гостиную своего ялтинского дома. И он возвращался-таки в Венецию ещё дважды.
Мы с Валерианом достали свои фляжки и выпили по глотку граппы. Затем Симанович решил продекламировать «что-нибудь этакое» - и, вручив мне свой смартфон, дабы я вёл съёмку, озвучил «Венецию» Сергея Егорова. Это стихотворение, посвящённое Иосифу Бродскому, Валериан читал голосом, в котором явственно чувствовались интонации имярека, питерского изгнанника, чей прах покоился ныне и присночестно совсем недалеко, хотя какая разница, в любом случае он старался:

В этом городе,
Который везде и нигде,
Поскольку он
Принадлежит воде,
Чёрные лодки
Плывут в тумане,
Словно птицы
В небесной среде.
В январе, в самом
Его конце,
Изваяния-львы
Поменялись в лице
От излишней влаги,
Словно от плача,
О картавом припоминая певце.
Он мосты и каналы
Наизусть прочёл.
Он сырые стены
Подпирал плечом.
Исцелялся на набережной Неисцелимых.
Доставал сигарету,
Шурша плащом.
Он глядел в эту воду
Во все глаза,
Словно в ней хотел
Отразиться за
Пределами жизни
Своей мгновенной,
Да нашла на глаза
Бирюза-слеза.
Он искусно сумел
Замести следы.
И стал весь
«Голубятнею у воды».
Растворился в слепых
Зеркалах палаццо,
Как в воде растворяется соль звезды.

После декламации к нам подошли Анхен и Элен, закончившие фотосессию. Вчетвером мы спустились с моста и направились к Сержио.
Многого можно было ожидать, только не того, что открылось нашим взорам.

***

Ему в кепку набросали денег.
Ни у кого на нашем месте не достало бы сил удержаться от смеха. И мы принялись гоготать как ненормальные. Сержио, открыв глаза, непонимающе уставился на деньги.
- Это тебе милостыню набросали, - подсказала Элен.
- Если б спал подольше - мог бы больше заработать, - едва смогла выдавить сквозь смех Анхен.
В кепке лежали две банкноты по пять евро, а сверху - несколько одноевровых монет.
Я подивился: за то время, пока мы точили балясы на мосту, по виа Джудекка прошло не более десятка аборигенов - это что же, выходит, как минимум каждый второй из них посчитал нужным оказать посильную помощь усталому скитальцу?
- А тут можно жить! - встрепенулся Сержио, словно уловив мою невысказанную мысль. И стал выгребать из головного убора честно заработанную валюту.
- Между прочим, неизвестно, в чьих руках они побывали, - сказала Анхен. - Деньги - это же настоящий рассадник бактерий.
- Не только бактерий, но и вирусов, - добавил я. - А ещё на них живут споры грибов, яйца гельминтов и даже разновидности стафилококка, с которыми не справляются антибиотики. Ты знаешь, что на каждой бумажной купюре может обитать до сорока тысяч микроорганизмов?
- Да я про деньги знаю больше вас всех, вместе взятых! - воскликнул Сержио, пряча в карман свою нечаянную добычу. - Ничего, на этот остров ещё не завезли коронавирус! А руки я продезинфицирую - дайте мне бактерицидную салфетку!
- А ну-ка, положи кепку на место, - сказал ему Валериан. - Я сейчас сниму тебя для истории в роли христарадника. Раз уж так получилось, это обязательно надо запечатлеть.
Сержио не стал противиться:
- Да пожалуйста.
С этими словами он снова бросил головной убор к своим ногам.
- Тогда уж снимай на видео, - посоветовал я. - А он для убедительности пускай споёт жалобную песню.
- Мы вместе споём, - воодушевилась Элен.
Не дожидаясь приглашения, она подскочила к Сержио - и затянула, пританцовывая:

Uno, uno, uno, un momento,
Uno, uno, uno, santimento…

Валериан успел вовремя поднять смартфон - и теперь вёл съёмку.
А к Элен не преминул громогласно присоединиться Сержио:

- Sacramento, sacramento, sacramento!

Тут во всё горло заорала Анхен:
- Эта песня - о бедном рыбаке, который попал из Неаполя в бурное море, а его бедная девушка ждала на берегу! Ждала-ждала, пока не дождалась! Потом она бросилась в море, и пучина её поглотила! В общем, грустная песня!
С минуту они самовыражались в подобном ключе, а потом им это наскучило. Тем более что денег в кепку больше никто бросал - наоборот, местные жители старались обходить самодеятельный коллектив дальней стороной: то ли сочли представленный им перфоманс недостаточно органичным, то ли всё же в последний момент заопасались подцепить вирус от шумных варваров с континента.
…А когда мы шагали дальше по виа Джудекка, я напомнил Валериану, как ему четыре года назад тоже подвалило денег в кепку. Правда, в меньшем размере.
Это случилось в Евпатории. Побродив целый день по достопримечательным местам этого городка и вдоволь надегустировавшись местных вин, мы с ним вдвоём ехали на трамвайчике. Симанович, положив кепку себе на колени, придремал с устатку, а я глазел в окно. Когда настала пора выходить, он - хвать свой кемпель, а в нём обнаружилась денежная купюра, эквивалентная плате за проезд. Получается, кто-то заплатил не по адресу. Валериан - оказалось - сидел на месте для кондуктора: там сверху имелась соответствующая надпись…

***

После виа Джудекки мы шли, дважды сворачивая налево, и в конце концов добрались до главной площади города, которая носила имя Бальтазара Джалуппи. А посреди площади возвышался памятник оному Бальтазару Джалуппи. Ну что тут поделаешь, не имя красит человека. Это известный композитор, которого прозвали Буранелло - так сказать, по месту происхождения, поскольку он родился на Бурано. Помимо кантат, серенад и произведений клавесинной музыки, Буранелло написал двадцать опер на тексты Карло Гольдони, который говаривал, что Джалуппи «среди музыкантов то же самое, что Рафаэль среди художников». Между прочим, три года композитор прожил в Санкт-Петербурге: служил капельмейстером при дворе Екатерины II. Здесь он для императорского двора сочинил и поставил оперу «Ифигения в Тавриде», которая весьма польстила российской самодержице. Кроме того, Бальтазар Джалуппи написал шесть духовных концертов для православного богослужения на церковнославянские тексты. А ещё его учеником был русский композитор Дмитрий Бортнянский.
Вот как, оказывается, тесен мир.
Над площадью возвышалась церковь Святого Мартина с падающей кампанилой - пятидесятиметровой колокольней, построенной в шестнадцатом веке. Вообще в Венеции это уже второй на нашем счету конкурент Пизанской башни: видимо, сказывается хлипкость местной болотистой почвы - стоит строителям замахнуться на нечто чересчур высокое, и делу их рук грозит судьба превратиться в очередную достопримечательность, свидетельствующую о слабом изучении грунта средневековыми подрядчиками.
Главная улица города, отходившая от площади, носила имя всё того же Бальтазара Джалуппи. По ней мы и направились дальше.
Эта улица и площадь, равно как и все прочие улицы, пройденные нами прежде, изобиловали сувенирными магазинчиками. В которых среди стандартного общевенецианского набора масок, магнитиков-гондол и муранской стеклопродукции наличествовали буранские кружева. Дело в том, что во времена седой старины остров являлся эпицентром европейского кружевоплетения: дни напролёт местные рыбачки - пока их мужья промышляли дары моря - плели знаменитые кружева, высоко ценившиеся венецианской знатью и считавшиеся весьма ходовым экспортным товаром. Понятное дело, что цепочка перепродавцов, имея неплохую маржу, оставляла труженицам сущие гроши, с которых не разбогатеешь. Однако это не отменяет факта давнишней международной популярности буранских кружев.
Происхождение промысла связано с забавной легендой. Однажды молодой парень, помолвленный с местной красавицей, отправился рыбачить. В лагуне из волн вынырнула коварная сирена и стала его соблазнять сладострастными песнями. Но как она ни старалась, рыбак после каждой песни знай себе твердил одно: «Но, импоссибиле! Облико морале!» В конце концов сирена исчерпала свой репертуар и сдалась, поняв, что на сей раз женское счастье ей не улыбнётся. Впечатлённая такой верностью молодого буранчанина, она подарила рыбаку венчальное кружево, сотканное из морской пены. А в спустя недолгий срок все островитянки научились копировать сей образец. Так и вышло, что женщины Бурано с XVI века стали плести самое тонкое в мире кружево и затем на протяжении нескольких столетий обшивали венецианскую знать.
Как бы то ни было, ныне на острове остались лишь мастерицы стоять за прилавком да сбывать лопоухим «туристи» кружева китайского производства. Вероятно, у китайцев изделия вполне достойного качества - я допускаю, что даже лучше, нежели у средневековых рукодельниц. Однако меня, Валериана и Сержио тряпки отродясь не интересовали. А Элен и Анхен успели накупить шмоток в Местре, так что мы спокойно проходили мимо всякоразных ажурных тряпиц. Да и вообще проходили мимо. Всё быстрее и целеустремлённее шагали вдоль ярко раскрашенных домов, скользили по морю разноцветного позитива, стараясь в нём не утонуть и не размедузиться до состояния легковозможности слияния с окружающей средой, ибо нам ещё предстояло добраться до нового берега.
…От Бурано до следующего берега оказалось рукой подать.
Имя ему было Торчелло.

7 МАРТА, 2020. ТОРЧЕЛЛО

Это остров упадочный, но с большой историей.
Не сказать, что упомянутый клочок суши произвёл на меня благоприятное впечатление с первого взгляда. Однако я стремился посетить его уже хотя бы из-за того, что Эрнест Хемингуэй любил бывать на Торчелло, в ту пору мало посещаемом празднокатающейся публикой. Несколько раз он останавливался здесь в небольшом отеле: по утрам обычно работал, а во второй половине дня отправлялся на плоскодонке охотиться на уток, которые в неисчислимом множестве обитали на острове… Да и Анри де Ренье наверняка не с бухты-барахты обозначил сюда направление в стихотворении «Морская Венеция»:

Других пусть радуют прекрасные закаты.
            Что память золотят,
Триумфы, радости и песни, и кантаты,
            Всех наслаждений ряд.

Мне у дверей поёт волна, come ucello,
            Как тихий ропот струн,
И в чёрной гондоле поеду я в Торчелло
            По мёртвости лагун,

И буду вечером, в час лунного восхода,
            Дышать я всей душой
Желанным запахом солёных вод и йода
            Венеции морской.

…Сойдя на пристани, Сержио на минуту остановился перед стендом с расписанием маршрутов вапоретто. Затем - с криком, что у нас осталось всего полчаса - сорвался с места и помчался по вымощенной красным кирпичом набережной канала, который уходил вглубь острова.
Валериан пошёл за ним. Следом направился и я - впрочем, без особенной спешки, чистя на ходу апельсин.
Анхен и Элен остались позади.
Для разъяснения происшедшего привожу ниже рассказ Анхен:
«Когда приплыли, мужики решили узнать время отправления последнего вапоретто с острова, чтобы не застрять тут на ночь. Глянули на большой плакат и, с трудом разобрав английские слова, поняли для себя, что последний рейс - в 16.30. Сержио тут же рванул вперёд с криком: «Давайте быстрее, у нас всего полчаса!». Мужики побежали за ним следом. А я, посмотрев на плакат, поняла, что это расписание экскурсий, потому сочла нужным обратить внимание на маленький листочек ниже плаката с реальным расписанием общественного транспорта. Из него следовало, что последний вапоретто уходит аж в 23.00. Мужики уже скакали где-то впереди, но мы с Элен гнаться за ними не стали».

***

Allora, Анхен и Элен гнаться за нами не стали. А я, освободив апельсин от кожуры, решил поделиться с товарищами. Да и продезинфицироваться граппой, по моему разумению, было бы не лишним. Валериан внял моим призывам и, остановившись, получил несколько долек цитрусового плода. А Сержио целеустремлённо шагал вперёд, не желая ничего слушать. Лишь ругался себе под нос возмущённой частоговоркой, из которой до нашего слуха доносились лишь обрывки - примерно в таком духе:
- Полчаса! Раньше надо было! Говорил я им, а они! И всегда вот так! Что за люди!
Тщетно я кричал ему в спину:
- Погоди! Возьми у меня апельсин!
Он ничего не желал слушать. И продолжал одиночное плаванье в торчелльскую неизвестность, болбоча как заведённый:
- Да ну вас всех! А нам ещё на могилу Бродского! Нет, ну что такое полчаса, как теперь успеть? А всё эти бабы! Побыстрее надо было!
В общем, мы с Валерианом не смогли унять его пыл. Остановились над зеленоватым струением канала там, где на краснокирпичную набережную опирался одним своим концом понте дель Диаволо - Чёртов мост. Выпили граппы, закусили апельсином.
Да, Чёртов мост. Горбатенький, без парапетов (такими в старину были все венецианские мосты), он ведёт на противоположный берег канала. Но идти туда незачем, поскольку противоположный берег совершенно дик, зарос деревьями, куширями и сорняками. Правда, среди всей этой зелёной неприбранности - прямо напротив моста - висит на высоком столбе одинокий фонарь, непонятно для кого там установленный. Может быть, для чёрта. Ведь о заболоченном Торчелло венецианцы издавна говорят:
- Dove son carogne son corvi - Было бы болото, а черти найдутся.
Согласно преданию полуторавековой давности, здесь произошёл душещипательный прецедент, из-за которого мост получил своё инфернальное имечко. Во времена австрийского господства некая торчелльская девица влюбилась в офицера австро-венгерской армии. Тот, как и положено бравому вояке, не замедлил ответить взаимностью на чувство юной прелестницы. Всё бы хорошо, да случилась то ли война, то ли нечаянная вооружённая катавасия - а может, просто недовольные родственники девицы грешным делом подрезали оккупанта - словом, пал смертью храбрых офицер. Как говорится, пришла беда, отворяй ворота: безутешная торчеллка день и ночь рыдала-убивалась и пеняла на злую судьбину. Горевать она уходила подальше от людских глаз, как раз на этот мост: сидела над водой и лила горючие слёзы, размышляя о том, что хоть бы сам чёрт ей помог вернуть возлюбленного с того света - она любую цену была готова заплатить нечистому за этакое благодеяние. В общем, столь мощный гештальт сформировался у девицы, что явился таки враг рода человеческого к ней на мост. Да не один: за руку он держал искомого австрияшку.
- Отдам его тебе, - объявил козлоногий, - если пообещаешь семь лет кряду, в каждый сочельник, приносить мне мёртвого некрещёного младенца. Где их добывать станешь, меня не интересует, но чтобы прямо на этот мост - в каждый сочельник. Согласна?
- Согласна! - без раздумий выпалила юная торчеллка.
После состоявшегося уговора она получила своего офицерика; крепко ухватила его за руку - и убежала прочь.
С той поры только чёрт её и видел: обманула девица нечистого. Закрыла свой гештальт и уехала вместе с наречённым куда-то за тридевять земель - столь далеко, что следы её затерялись. А чёрт является сюда из параллельной реальности в каждый сочельник: приняв образ чёрного кота, сидит на мосту и ждёт обещанного. У него в запасе времени хоть отбавляй.
У нас с Валерианом тоже оставалось вполне достаточно времени до наступления вечера, и мы могли себе позволить никуда не торопиться. Отдав мне свой смартфон, чтобы я вёл съёмку, Симанович взошёл на мост и продекламировал над каналом одно стихотворение Юрия Рассказова и одно - Юрия Гречко.
Возможно, он декламировал бы более продолжительное время, но тут нас наконец догнали Элен и Анхен.
- Ползёте как черепахи, - сказал я им.
- Так ползите вместе с нами, - позвала Анхен.
И мы двинулись дальше по набережной. Справа от нас, за каналом, тянулись заросли неухоженных кустов и деревьев, а слева, за оградой из сетки-рабицы, раскинулись огороды и виноградники. За всё то время, что миновало после нашего прибытия на остров, навстречу не попалось ни души. Единственное исключение составила оставшаяся позади, ещё перед Чёртовым мостом, таверна «Tipica veneziana»: там трапезничала молодая пара - то ли туристы, то ли местные. Впрочем, скорее всего туристы, поскольку местного населения на Торчелло насчитывается не более полутора тысяч человек. С трудом верилось, что некогда здесь стоял богатый торговый город…


***

Как я уже упоминал, Торчелло - остров упадочный, но с богатой историей. Во времена нашествия гуннов на этот небольшой, покрытый скудными травами клочок суши бежали жители Альтинума, богатого торгового города, который стоял невдалеке от тех мест, где ныне располагается аэропорт имени Марко Поло. Поначалу средства существования переселенцам давали два основных занятия: рыболовство и выпаривание соли из солончаковых болот, кои на острове имелись в изобилии. Они сумели наладить торговлю с Константинополем, а соль в ту пору являлась весьма ходовым товаром. Одновременно с Торчелло обживались и другие острова дагуны: Маламокко, Градо, Кьоджа, Риальто - последний в ту пору представлял собой целую группу островов; в неспокойные времена многим хотелось отгородиться водой от опасностей, грозивших с материка. Но Торчелло рос быстрее других поселений и вскоре превратился в большой процветающий город. В 638 году епископ Паоло из епархии Альтинума перенёс сюда свою резиденцию и привёз на остров мощи мученика Илиодора. А в следующем году здесь была построена первая базилика - это произошло за двести лет до основания собора Святого Марка в Венеции. К слову, Рустико - один из купцов, выкравших у сарацин мощи евангелиста, - был выходцем отсюда.
Пик развития Торчелло пришёлся на одиннадцатый век; в ту пору он насчитывал до тридцати тысяч жителей и соперничал с Венецией. Купцы привозили сюда товары с Востока - специи, шёлк и благовония, которые затем отправлялись для продажи на север Италии. На острове имелись стеклодувные мастерские, здесь цвели фруктовые сады и открывались многочисленные монастыри. Однако в двенадцатом веке местная гавань обмелела и постепенно превратилась в зловонное болото; среди разросшихся камышей густо расплодились малярийные комары. Жители Торчелло стали покидать обжитые места, спасаясь от болезни. Они переселялись на другие острова лагуны, главным образом на Риальто, в Серениссиму, которая к тому времени успела возвыситься над всеми прочими островами. Епископ некоторое время бессильно наблюдал за убылью паствы, а затем и сам перебрался на Мурано, заявив:
- La speranza ; una buona colazione, ma una pessima cena (надежда хороша на завтрак, но дурна к ужину)…
В скором времени Торчелло обезлюдел. Заброшенные здания на острове постепенно разбирали: кирпичи и камни использовали для возведения венецианских палаццо, облицовочные плиты из мрамора и даже кладбищенские надгробия тоже шли в дело. Не отставали от венецианцев жители Мурано и Бурано, поскольку стройматериалы на островах стоили недёшево… Это напоминало картину извечного природного круговорота: так тушу падшего зверя растаскивают по кускам гиены и шакалы, расклёвывают птицы-падальщики, обсиживают насекомые, спеша урвать свою долю - смерть служит продолжению жизни, так устроен мир, и с этим ничего не поделать.
Шагая по вымощенной кирпичом набережной канала, я представлял себе укрытые землёй фундаменты старых дворцов и церквей, разобранных на кирпичи. Пытался воссоздать в воображении всё, что опиралось на эти фундаменты и являло собой большой приморский город. Сколько поэтов и художников рождалось и умирало в нём, сколько богословов и философов; сколько страстей бушевало под его крышами, через сколько потерь и обретений ему довелось пройти; какие трудности здесь претерпевали многие и какие озарения посещали немногих! Целый мир покоился у меня под ногами: его давно покинула жизнь, и теперь над ним лежала пустынная набережная, в стороны от которой расползались сорные травы и огороды, и виноградники, и… коронавирус, мать его. Нет, нас этой пугалкой не возьмёшь, мы ещё погуляем по срединному миру, нам здесь пока есть на что посмотреть.
Вот хотя бы на церковь Санта-Фоска.

***

Издревле покровительницей Торчелло считалась святая Фоска. Ливийская дева-мученица, происхождением из берберов, претерпевшая пытки, а затем казнённая за то, что отказалась отречься от Христа. Когда Ливию завоевали мусульмане, мощи мученицы привёз сюда некий моряк по имени Виталий. Для почитания святой девы и построена эта церковь, которая встретила нас на правой оконечности единственной площади, сохранившейся ныне на острове.
Впрочем, назвать её сохранившейся можно разве что с большой натяжкой. Это была не мощёная площадь весьма скромных размеров, покрытая клочковатым травяным ковром. Она упиралась в строения, нёсшие на себе печать давно угасшего величия - в два дворца четырнадцатого века: палаццо дель Консильо и Палаццо дель Аркивио (сейчас в них размещены музеи, которые в связи с пандемией не принимали посетителей); а третье - самое внушительное, располагалось за церковью Санта-Фоска: собор Успения Девы Марии, старейший храм в Венецианской лагуне. Он снискал всемирную известность благодаря своему внутреннему убранству с хорошо сохранившимся ансамблем византийских мозаик. Ради этих мозаик остров посещал Михаил Врубель; о своих впечатления он писал профессору Адриану Прахову: «Был я в Торчелло, радостно шевельнулось на сердце - родная, как есть, Византия. Посмейтесь над человеком, находящимся в стране Тициана»
Увы, нам не удалось взглянуть на знаменитые мозаики, поскольку двери собора тоже были затворены из-за коронавируса. Привечать гостей здесь было некому.
Единственным доступным туристическим удовольствием на площади оказалась возможность посидеть на так называемом троне Аттилы. Он установлен прямо на площади, открытый всем ветрам и крепко траченный временем. Невесть почему его принадлежность приписывают царю гуннов - это полная ерунда, Аттила никогда не бывал на Торчелло; к тому же задолго до похода на Апеннины он успел награбить столько золота и серебра, сколько измельчавшим римским августам и не снилось. На кой ляд ему сдалась эта каменюка, если он при желании мог повелеть, чтобы для него отлили сотню-другую тронов из благородных металлов?
И всё же я присел на упомянутый псевдотрон, даже развалился на нём по-хозяйски. Не оттого что решил дать волю дремавшей во мне мании величия - но почему бы не отдохнуть, в самом деле.
Здесь же, подле стены одного из музеев, стояла каменная скамья, на которой нас поджидал Сержио, уже давно завершивший осмотр достопримечательностей. Вскоре к нему присоединился Валериан. А я, Анхен и Элен обошли собор Успения Девы Марии и, повернув на восток, направились в дебри острова по узкой тропинке: мимо развалин старых сараев и похожего на окоп длинного рва, поросшего по краям осокой, мимо подобия чахлой лесополосы и зарослей невысоких кустарников…
К слову, на центральной площади Торчелло присутствовал человеческий фактор в количестве нескольких туристических единиц. Здесь же - так сказать, на задах площади - тоже обнаружились люди: они сидели в траве поодаль, на берегу то ли прудочка, то ли болотца с видом чинных пейзан, расположившихся на пикник. «Может, и впрямь местные, - подумалось мне. - Вряд ли туристам было бы интересно забуриваться в безвидную тмутаракань, чтобы выпить-закусить подле этакой лужицы…»
Пройдя ещё немного вдоль постепенно расширявшегося рва, наполненного мутной стоячей водой и утыканного камышом, мы повернули налево и в скором времени достигли унылой бугристой равнины с разбросанными там и сям лохмами зелени и с длинной полосой воды посерёдке.
- Пойдём, что ли, назад? - заскучала Анхен.
- Пойдём, - отозвалась Элен.
А я немного задержался - окинул взглядом окрестный пейзаж, пытаясь представить во-о-он у той водной полосы, за кустами, сосредоточенного Хэма в высоких сапогах и с охотничьим ружьём наперевес. В далёком 1948 году… Нет, в сорок восьмом он жил на Торчелло в конце осени, в такую пору уже за кустами не спрятаться…
Да, он приплыл сюда впервые в ноябре 1948 года и прожил здесь почти месяц. Мэри Уэлш, его четвёртая жена, уединению на острове предпочла поездку по городам Эмилии-Романьи и Тосканы. А он по утрам работал, лёжа в постели, затем вставал и шёл обедать. После этого обычно отправлялся стрелять уток. Но в погожие дни порой поднимался на колокольню собора и подолгу рассматривал в бинокль окрестности Фоссальта-ди-Пьяве - места, где в Первую мировую молодой санитар Хемингуэй получил тяжёлое ранение, возвращаясь из столовой с шоколадом и сигаретами для солдат: врачи впоследствии извлекли из него двадцать шесть миномётных осколков, а разбитую коленную чашечку ему заменили алюминиевым протезом. Благодаря этому ранению он встретил в госпитале свою первую любовь, медсестру Агнес фон Куровски, которая была старше него на семь лет. Они собирались пожениться и Хемингуэй, вернувшись в Штаты, ждал Агнес, однако та прислала ему письмо с признанием, что полюбила другого, какого-то итальянского офицера - и уже обручилась с ним… Целая жизнь прошла с той далёкой поры; печали и радости минувшего неразделимо срослись между собой.
Летом писателю исполнилось сорок девять лет, ему было что вспомнить, а кроме того, Хемингуэй много думал о смерти. Возможно, уже тогда, в часы уединённых воспоминаний и размышлений, проклюнулись первые ростки его романа «За рекой, в тени деревьев». Собственно, поначалу Хемингуэй намеревался писать рассказ об охоте на уток, но неисповедимы пути творческой мысли: так случилось, что впоследствии из небольшого рассказа вырос роман о войне и несовпадении человеческих судеб, о любви и смерти, о неизбежности разочарований и о Венеции. Впрочем, здесь, на Торчелло, он ещё этого не сознавал. Главным импульсом послужила девятнадцатилетняя Адриана Иванчич, с которой он познакомился зимой, когда уже покинул остров. И с которой затем проводил много времени в Венеции, назначал ей свидания за столиком кафе или часами просиживал с ней в баре «Гаррис», называл её «девочка моя». Да, Хемингуэй влюбился - и вот тут-то окончательно сложился у него сюжет романа о последних днях жизни пятидесятилетнего полковника Ричарда Кантуэлла, который любит девятнадцатилетнюю венецианку Ренату. «Вы вернули мне способность писать, - признался Эрнест в письме к Адриане, - и я буду вам за это вечно благодарен. Я смог закончить свою книгу, и я одолжил ваши черты моей героине».
Надо сказать, роман получился слабый, несвойственный Хемингуэю, я бы даже сказал, по-старчески наивный (экий оксюморон; однако всплески наивности случаются не только у юнцов); его сюжета хватило бы от силы на новеллу. Разве что концовка достойная: жестокая охота с подсадной уткой да финальная метафора о переправе через реку с обещанным отдыхом в тени деревьев.
А пернатых всё же старина Хэм стрелял напрасно. На кой они ему сдались? Никогда не пойму тяги людей к охоте на братьев наших меньших.
Нет, не стал бы я целый месяц зависать на Торчелло: одноразового посещения вполне достаточно. То ли дело - Серениссима.
Да. Наша программа по части островов сегодня выполнена, пора возвращаться в Венецию. С этой мыслью я поторопился вдогонку за Элен и Анхен, успевшими уйти далеко вперёд. Спустя несколько минут мы подняли с каменной скамьи Валериана и Сержио. А затем последовали: краснокирпичная набережная вдоль канала, причал, посадка в вапоретто, лагуна в лучах заката, похожего на отсвет далёких пожарищ… Снова воспоминания о варварах. Длинная череда исторических ассоциаций, порождающих одна другую и как нельзя лучше иллюстрирующих старую итальянскую поговорку: accade piu in un’ora che in cent’anni - порой за час случается больше, чем за сотню лет.

7 МАРТА, 2020. ЛАГУНА

Обратный путь был довольно продолжительным.
Островов в Венецианской лагуне более сотни; некоторые из них столь невелики, что кажется, будто возведённые на этих ничтожных клочках суши строения вырастают навстречу тебе прямо из воды.
Неудивительно, что у флорентийца Америго Веспуччи возникла ассоциация со здешними местами, когда, достигнув берегов Америки, он увидел хижины индейцев, которые стояли на сваях прямо в воде озера-лагуны Макарайбо.
- Veneziola! - восторженно воскликнул он.
Веспуччи в ту пору был штурманом испанского корабля, входившего в состав экспедиции адмирала Алонсо де Охеда. Итальянское «Veneziola» - маленькая Венеция - созвучно испанскому «Venezuella», потому меткое слово, что называется, легло на слух.
- Несомненно, если это на что-то и похоже, то более всего на Венецию, - согласился картограф Хуан де ла Коса, перегнувшись через борт и всматриваясь в диковинные индейские жилища. - Остаётся возблагодарить господа за наше благополучное прибытие сюда.
- Особенно если мы найдём здесь столько же золота и серебра, сколько имеется в сундуках у венецианских дожей, - добавил нотариус экспедиции Родриго де Бастидас.
Вернувшись в свою каюту, Хуан де ла Коса нанёс на карту новооткрытый берег и начертал уверенным пером его название: Венесуэла.
Правда, испанцы не нашли в этих землях ни золота, ни серебра. Зато у Венеции появилась младшая сестра на американском континенте, маленькая Венеция.
Поистине надо хоть раз переплыть эту лагуну из края в край, чтобы почувствовать всё мимолётное великолепие Серениссимы, рассыпанной по зыбким островам, и всю её призрачность, помноженную на врождённое одиночество. Возникшая из вод Адриатики, она словно в любую минуту готова в них вернуться. Не случайно венецианцы ежегодно в праздник Вознесения устраивали церемонию «обручения с морем». Происходила она следующим образом. Дож в красных башмаках, пурпурной мантии с горностаевым воротником и в сшитой монахинями монастыря Сан-Дзаккария парчовой шапке-колпаке со стилизованным рогом, подпоясанный мечом, поднимался на борт своей галеры «Букентавр»: та отчаливала от пристани и в сопровождении множества гондол и судов покрупнее выходила в Венецианскую лагуну. Близ храма Святого Николая, считавшегося покровителем мореходов, галера останавливалась; церковные служители читали молитву, окропляли дожа святой водой, затем остатки воды под звуки торжественных песнопений выливались в море. После этого дож бросал освящённый золотой перстень в море со словами: «Desponsamus te, Mare» («Мы женимся на вас, Море»). И объявлял народу, что отныне Серениссима и море неразделимы.
Фёдор Тютчев в стихотворении «Венеция» коснулся упомянутой церемонии следующим образом: 

Дож Венеции свободной
Средь лазоревых зыбей,
Как жених порфирородный,
Достославно, всенародно
Обручался ежегодно
С Адриатикой своей.
И недаром в эти воды
Он кольцо своё бросал:
Веки целые, не годы
(Дивовалися народы),
Чудный перстень воеводы
Их вязал и чаровал...
И чета в любви и мире
Много славы нажила -
Века три или четыре,
Всё могучее и шире,
Разрасталась в целом мире
Тень от львиного крыла.
А теперь?
В волнах забвенья
Сколько брошенных колец!..
Миновались поколенья, -
Эти кольца обрученья,
Эти кольца стали звенья
Тяжкой цепи наконец!..

Нет, волны забвенья - это не для Светлейшей, я её вижу совсем по-другому. Разумеется, Венеция современная не может не совмещаться в моём сознании с тем давнишним, овеянным историческими ветрами городом, о котором рассказывали бессчётные гении минувших лет. Множество стихов и романов, гравюр и живописных полотен, пьес и художественных фильмов наложили на это место неизгладимый отпечаток, и мой образ Венеции не свободен от видения великих мастеров, я не могу отделить её, нынешнюю, от той, какой она была прежде. С грядущим всё определённее, там в моём воображении возникает Венеция окончательная: это застывший, безлюдный и мертвенно-прекрасный город, над которым перекатываются волны Адриатики.
Да, действительно, так и будет. Ибо вернуться в воды лагуны, из которой она родилась, Венеция стремится с неизбывным упорством: каждый год её уровень понижается примерно на полсантиметра. Не зря об этом городе говорят: bella in vista, dentro ; trista - снаружи краса, а в душе печаль.
Американский писатель Генри Джеймс утверждал, что самая очевидная вещь, которую следует сказать о Венеции, это то, что не осталось ничего из того, что надо сказать. Но он ошибался, о Серениссиме можно говорить столько, сколько она будет существовать; вот только отмеряно ей впереди не так уж много. Неизбежно придёт пора, когда Венеция уйдёт на дно лагуны, и ветер станет беспрепятственно прогонять над ней стада лазурных волн, и лупоглазые рыбы, проплывая мимо, будут сторожко разглядывать стройные колонны и горбатые мосты, крыши дворцов и шпили обелисков, купола соборов и навсегда утратившие голоса величественные кампанилы… А на них будут устремлены бесстрастные взгляды каменных святых и крылатых львов.

***

Но что проку печалиться о неизбежном? Жизнь возникла из моря и вернётся в свою первостихию, замкнув предписанный природой круговорот; вода здесь - закономерный символ рождения и смерти. В любом случае, прежде чем Венеция опустится на дно морское, не станет и меня самого, равно как лягут в землю - и, наверное, даже успеют превратиться в гумус - многих из тех, кому приведётся читать эти строки. Разумеется, это совсем не значит, что я рад перспективе её исчезновения, меня почти всё устраивает в этом городе - в отличие от основоположника европейского футуризма Филиппо Маринетти, который в венецианском театре «Ла Фениче» обратился к местным жителям с обличительной речью:
- Венецианцы! Когда мы крикнули: «Убьём лунный свет!», мы подумали о тебе, старая Венеция, насквозь прогнившая от романтизма! Но сейчас наш голос звучит громче, и мы заявляем во всеуслышание: «Освободим мир от тирании любви! Мы сыты эротическими похождениями, сладострастием, сентиментализмом и ностальгией!» Так зачем же ты упрямо предлагаешь нам, Венеция, женщин, скрытых вуалью, на каждом сумеречном повороте твоих каналов? Довольно!
По залу прокатился недовольный гул.
- Довольно нашёптывать непристойные предложения всем земным путникам, о Венеция, старая сводница! - продолжал Маринетти. - Под тяжестью своей мозаичной накидки ты всё еще упорно готовишь изнурительные романтические ночи, заводишь жалобные серенады, устраиваешь коварные засады! Я тоже любил, о Венеция, роскошную полутьму твоего Большого канала, пропитанного редкостной похотью; любил я и лихорадочную бледность твоих красавиц; под звон скрещенных шпаг они скользят с балконов по лестницам, сплетённым из молний, струй дождя и лунных лучей! Но довольно! Вся эта нелепая, омерзительная, назойливая суета вызывает у меня тошноту!
Гул в зале быстро усиливался; теперь он стал похож на рокот надвигающегося шторма, который вот-вот накроет всех присутствующих гигантской волной… Собравшиеся на сцене футуристы вели себя по-разному: одни улыбались другие старались выглядеть невозмутимо, третьи озабоченно переглядывались. А Филиппо Маринетти говорил и говорил; казалось, он вдохновлялся собственным голосом. В эти минуты скандальный поэт походил на одержимого разрушительными идеями диктатора… И в самом деле, в ту пору многие государства Европы были беременны диктатурой.
- …Но вы готовы пасть ниц перед всеми иностранцами, и ваше раболепство отвратительно! - с пафосом превосходства развивал свои пламенные инвективы Маринетти. - Венецианцы! Венецианцы! Зачем вечно оставаться покорными рабами прошлого, мерзкими хранителями величайшего борделя истории, санитарами самой печальной больницы мира, где чахнут души, смертельно больные сифилисом и сентиментализмом? О, мне не занимать сравнений, когда я хочу уподобить вашу надменную и глупую инертность инертности сына великого человека или мужа прославленной певицы! Разве не могу я сравнить ваших гондольеров с могильщиками, размеренно роющими могилы на затопленном кладбище? Но ничто не может оскорбить вас, ибо ваше смирение безмерно!
Из зала раздавались возмущённые возгласы:
- Это неправда!
- Ты наглый лжец!
- Не смей трогать наш город грязными лапами!
- Не тебе судить нас!
- …А ведь когда-то вы были непобедимыми воинами и гениальными художниками, отважными мореплавателями, неутомимыми, предприимчивыми фабрикантами и купцами! - звучал, перекрывая выкрики из зала, голос Маринетти. - И вот вы превратились в гостиничных портье, экскурсоводов, сводников, антикваров, мошенников, изготовителей старинных картин, художников-плагиаторов и копиистов. Выходит, вы забыли, что прежде всего вы итальянцы и что на языке истории это слово означает «строители грядущего»? О, не оправдывайтесь, сваливая всё на пагубное воздействие сирокко! Именно этот знойный и воинственный ветер некогда раздувал паруса героев Лепанто! Тот же африканский ветер внезапно взвихрит адским полднем глухую работу разъедающих вод, которые подмывают ваш именитый город. О, как мы будем танцевать в этот день! О, как будем рукоплескать лагунам, побуждая их к разрушению! В каком огромном хороводе будем мы кружиться по славным руинам! Все мы будем безумно веселы, мы, последние мятежные студенты этого излишне мудрого мира! Так, венецианцы, мы пели, танцевали и смеялись, взирая на агонию острова Филы; он сгинул, как жалкая мышь, за Асуанской плотиной, громадной ловушкой с электрическими люками, в которую футуристический гений Англии поймал священные воды неукротимого Нила!
В зале топали и свистели. Венецианцы были оскорблены и не желали принимать обвинений этого заезжего гордеца, который обманул их ожидания. Со всех сторон неслись выкрики:
- С чего ты взял, что имеешь права наставлять нас?!
- Ничтожный стихоплёт!
- Жалкий фигляр!
- Варвар!
- Гнать этого пустозвона пинками из нашего города!
Однако ничто не могло смутить Маринетти, скандал был его стихией. Исполненный футуристического нигилизма, он рубил воздух правой рукой и уверенно гнул свою линию:
- …Можете пожимать плечами и кричать, что я варвар, неспособный оценить божественную поэзию, чьи волны омывают ваши чарующие острова! Полно! У вас нет оснований особо ими гордиться! Освободите Торчелло, Бурано, Остров мёртвых от всей болезненной литературы, от всех нескончаемых романтических выдумок, которыми их окутали поэты, отравленные венецианской лихорадкой, и вы сможете, рассмеявшись вместе со мной, считать эти острова кучами навоза, тут и там наваленного мамонтами, пока те переходили вброд ваши доисторические лагуны!
Финал речи Филиппо Маринетти утонул в шквале выкриков, свистов, топота. А как только он закончил, часть публики рванулась к сбившимся в кучку деятелям искусства, и началась драка. Особенно крепко не поздоровилось художникам-футуристам Руссоло, Боччони и Кара: те оказались на острие атаки и рьяно обменивались ударами с разъярёнными венецианцами. Гости города были в меньшинстве, и им могло достаться ещё сильнее, если б не кулаки здоровяка Армандо Мацы: этот поэт-футурист сшиб с ног нескольких нападавших, после чего пыл горожан быстро пошёл на спад. И вскоре, как сказал бы юморист, драчующиеся стороны разошлись. Баталия закончилась вничью, но Маринетти достиг своей цели: весть о скандале в театре «Ла Фениче» широко разнеслась по всей Италии. Правда, венецианцы с тех пор сильно его невзлюбили.
Нет, я, в отличие от основоположника футуризма, не стал бы ни в чём их обвинять. Каждый зарабатывает как может. Туристические услуги - не худшее занятие в мире; да и «тирании любви» - не самая жестокая тирания в подлунном мире.
Да вот, собственно, и Венеция уже показалась на горизонте. Выросла из воды и стала расти и шириться, постепенно приближаясь… Самое время и место для приветственных строк Всеволода Рождественского:

Не счесть в ночи колец её,
Ласкаемых волной.
Причаль сюда, Венеция,
Под маской кружевной!

Кольца - это, по всей видимости, упомянутые Тютчевым «кольца обрученья», те самые, которые дожи бросали в море на церемонии «обручения с морем». А «маска кружевная» - это взгляд издалека на дворцовые фасады, с рядами колонн и арочных окон, довольно часто встречающееся сравнение. Но встречное движение города, восприятие себя как точки отсчёта, вокруг которой всё вертится, вот в чём суть происходящего, ведь каждому ведомо, что Солнце вращается вокруг Земли, если верить своим глазам и чувствам.
- Причаль сюда, Венеция! - повелевает поэт, исполненный веры в своё всемогущество.
И она послушно приближается, растёт на горизонте. Потом распадается надвое: это от неё отделился остров Сан-Микеле. Он ближе, оттого кажется, что Венеция отстаёт от него, но всё равно приближается и скоро причалит…

***

Когда по левому борту мимо нас проплывал остров Сан-Микеле, Сержио встрепенулся:
- Здесь надо сойти! Мы должны посетить могилу Бродского!
Валериан его поддержал:
- Давайте сойдём на Сан-Микеле. Я думаю, это не займёт много времени. Всё-таки - Бродский…
- Поздно уже, - сказала Элен.
- Кладбище закрыто, - подтвердила её слова Анхен.
- Уточни в интернете часы работы, - попросил я. - А вдруг всё-таки успеем.
Анхен поискала в своём смартфоне. И озвучила результат:
- Открыто с семи тридцати до восемнадцати ноль ноль. Сегодня уже никто нас туда не пустит. Я же говорила: не успеем, как бы вам ни хотелось туда попасть. Изыскивайте для этого другой день.
- Жаль, - расстроился Сержио. - И куда мы теперь?
- На Сан-Марко, - сказала Элен. - А на конечную трамвая вернёмся по Гранд-каналу.
Вапоретто огибал окружённый высокой стеной Сан-Микеле, чтобы взять курс на восточную оконечность района Кастелло. Теперь справа по борту была Венеция, а слева - её кладбище.
Сан-Микеле, остров мёртвых, получил своё название в честь возведённой на нём церкви Архангела Михаила. Изначально это был не один, а два острова: Сан Кристофоро и Сан-Микеле. По указу Наполеона в 1807 году оба острова были отданы под городское кладбище, и разъединявший их канал засыпали; а стену из красного кирпича возвели позже, в семидесятых годах девятнадцатого века. Это было вполне оправданное решение. Прежде венецианцы хоронили своих покойников где придётся: в церквях, в подвалах, в частных садах. Подобное отношение к погребению нередко приводило к эпидемиям.
Кладбище разделено на три участка: православный, католический и протестантский. Когда встал вопрос о захоронении Бродского, православные и католические священники отказались принять его прах на своей стороне погоста. Потому его погребли в секторе, отведённом для протестантов. Впрочем, Иосифу Александровичу это уже всё равно.
Свою последнюю встречу с Бродским и похороны поэта на Сан-Микеле описал его друг Евгений Рейн в поэме «Через окуляр»:

В последний раз мы вышли на канал,
на Гран-канале, где он жил в палаццо
у друга своего, и он сказал: «Зайдём.
Зайдём и выпьем. Завтра улетаю».
И я прошёл по лестнице известной
в просторный зал в портретах и коврах.
Мы вышли на балкон, и он принёс
бутылку, два стакана... Поздний вапоретто
спешил к Сан-Марко, пёстрые огни
в канале разбегались, где-то пели
под фортепьяно. «Ну, теперь пора, -
сказал он мне, - увидимся в Нью-Йорке».
И мы увиделись уже на Бликер-стрит,
где похоронный подиум стоял...
Июньским утром резвый вапоретто
Доставил нас на Сан-Микеле,
по выложенным гравием дорожкам
прошли мы в кипарисовой тени.
Могильщики на новенькой коляске
катили гроб, и двести человек
могилу окружили. Протестантка
прочла молитву. Землю я привёз
из Ленинграда в малом узелке -
простите мне мою сентиментальность…

Есть грустная отрада в том, что Бродский лежит на Сан-Микеле, омываемом тёплыми волнами Адриатики, а не где-нибудь среди колымской мерзлоты. Хотя Колыма его, вероятно, миновала бы, не те времена. Но всё-таки.
К сожалению, нам так и не удалось попасть на его могилу, поскольку через несколько дней все наши планы перековеркала пандемия. Но об этом речь впереди. А пока наш вапоретто двигался вдоль берега Кастелло, самого восточного района острова Риальто. Мы как раз сидели у правого борта, мимо которого плыла Венеция, плыла и ускользала (так рыба ускользает из рук: снова - рыба, первое пришедшее на ум сравнение, привет от Тициано Скарпы), смотрели во все глаза. Пространство воды несло нас вблизи призрачных берегов, растворяя в себе контуры зыбкой реальности прошедших минут и оставляя доступным восприятию только настоящее, сиюмоментное. Позади осталась длинная череда жилых кварталов, затем постепенно ушли за корму внушительная стена и башни венецианского Арсенала; далее последовали старые верфи, всякоразные лодочные и яхт-клубы, сады Биеннале… И наконец - широкий створ на слиянии канала Джудекки и Гранд-канала, откуда (в третьем лице, в предзакатном флёре и в плавном движении) читатель может узреть картину нашего приближения к берегу глазами Марселя Ренодье, протагониста романа Анри де Ренье «Страх любви»:
«Великолепная Венеция вставала из вод, позлащённых солнцем, и медленно вырастала на светлом небе, словно ещё слабая и влажная от своего погружения в морскую стихию… Направо, вблизи, деревья сада сливали в массы свою зелень. Налево церковь Джорджо Маджоре круглила свой купол и высила свою красную колокольню. Прямо против него расстилался город, в уровень с водою. Розовая стена Дворца дожей казалась шёлковой дымкой. Две порфировые колонны Пьяцетты поднимались внезапным и уверенным взмахом. Далее фасады домов наклонялись у входа в Большой канал, а в воздухе золотая статуя Фортуны на башне Догана ди Маре блестела, крылатая и переменчивая, и так сверкала, словно сейчас должна была запылать…».
Не скажу, что все детали в приведённом отрывке досконально соответстввуют тому, как это увидел ваш покорный слуга, однако весьма похожий образ ныне рисуется в моей памяти. Вдобавок залучить в качестве лоцмана знаменитого парнасца и члена Французской академии - возможность редкая, и я не считаю нужным от неё отказываться.
Таким образом, наше судёнышко пришвартовалось близ площади Сан-Марко, на Рива-дельи-Скьявони, и мы впятером сошли на берег.

7 МАРТА, 2020. РИВА-ДЕЛЬИ-СКЬЯВОНИ, ПЬЯЦЕТТА, БОЛЬШОЙ КАНАЛ

Рива-дельи-Скьявони - Славянская набережная - получила своё название благодаря тому, что в седой веницейской древности здесь торговали рабами-славянами. Во всяком случае, так гласит предание. Впрочем, по другой версии причиной этому наименованию послужили славянские купцы из Далмации, имевшие обыкновение швартовать свои суда у этих берегов.
Когда-то по Славянской набережной прогуливались Оноре де Бальзак и Чарльз Диккенс, Марсель Пруст и Томас Манн, Иван Бунин и Дмитрий Мережковский (последний, естественно, под ручку с Зинаидой Гиппиус)… Пожалуй, не хватит толстенной книги, чтобы перечислить череду известных личностей, меривших неспешными шагами Рива-дельи-Скьявони и устремлявших взоры отсюда на островок Сан-Джорджо-Маджоре, омытый водами лагуны... Отныне последним в упомянутом списке буду значиться я… Впрочем, уже не последним, ибо мне в затылок дышат Валериан и Сержио, и Анхен, и Элен.
Allora, мы никуда не торопились: программа на сегодняшний день была и так внушительная, и мы её выполнили.
Анхен и Элен хотели было устроить фотосессию под конным памятником королю Виктору Эммануилу II, возвышавшемуся посреди набережной, но я воспротивился их намерению:
- Лучше сфотографируйтесь где-нибудь в другом месте.
- Почему? - удивилась Анхен.
- Потому что этот курвец Крымскую войну развязал. Его солдаты участвовали в осаде Севастополя.
- А-а-а, ну ладно, - согласилась она.
Собственно говоря, я несколько погрешил против истины: войну развязал не этот курвец, он просто присоединился к Франции, Британии и Османской империи, вознамерившимся сообща завалить медведя. Однако это не меняет дела, Сардинскому королевству было нечего ловить на крымских берегах; Виктор Эммануил просто желал выслужиться, как шавка, перед покровительствовавшим ему Наполеоном III. И выслужился-таки, после чего Франция помогла ему отвоевать у Австро-Венгрии обширные территории. Виктор Эммануил стал первым королём объединённой Италии, и здесь его весьма почитают. Но это дутая фигура. На самом деле страна обязана своим объединением  Гарибальди и тысячам безвестных добровольцев, сражавшихся под его началом…
Между тем, повсюду окрест царила пустынная атмосфера. Пандемия разогнала немцев, французов, британцев и прочих евроинтегро, а китайских вирусоносителей уже с неделю как не пускали в страну. Как всякая красавица, Венеция привыкла, чтобы ею восхищались толпы понаехавших, а теперь стало некому. Однако аборигены здесь продолжали торговать сувенирами, рестораны и кафе работали при полном отсутствии посетителей, и по набережной чинно прогуливались полицейские в медицинских масках.
А нас не интересовали ни сувениры, ни рестораны, ни тем более полицейские; нам было устало и безмятежно, оставалось добрать лишь чуточку впечатлений.
День ото дня наш пофигизм расцветал пышным цветом; мы бродили по городу, акклиматизируясь среди культурных ценностей прошлого с ощущением собственной железобетонной неуязвимости, подобные персонажам романа, с которыми не может случиться ничего фатального согласно синопсису. Мы не придумывали себе Венецию, и она не придумывала нас; редкая пора установилась здесь, неромантическая, гигиеническая, очень подходящая для досужего наблюдения - такая, быть может, только через несколько веков повторится. Хотя вряд ли.
Славянская набережная, слывущая главным променадом Венеции, привела нас к Соломенному мосту. Разумеется, он сделан не из соломы: просто в старину по нему регулярно перетаскивали соломенные тюки, предназначенные для нужд расположенной здесь тюрьмы. А нужды простые: средневековым зекам полагалось почивать на соломе.
С упомянутого моста открылся вид на его более знаменитого собрата - мост Вздохов над Дворцовым каналом: соединяя стены тюрьмы и Дворца дожей, тот имеет крышу и стены с двумя квадратными окошками. Вздохи, которые дали ему название - это вам не сюси-пуси средневековых венецианских влюблённых, а печальные отголоски страданий несчастных арестантов. По мосту из Дворца дожей уводили в тюрьму осуждённых на казнь и приговорённых к длительным срокам заключения; узник шагал по мосту - и, оказавшись над каналом, имел возможность совершить последний глоток вольного воздуха, а заодно бросить прощальный взгляд на синее небо над лагуной… Однажды стражники провели по мосту и Джакомо Казанову. К слову, это единственный персонаж, которому впоследствии удалось совершить удачный побег из здешней тюрьмы. Задав стрекача, Джакомо набрал столь резвый темп, что объездил многие города Европы, даже Москву и Санкт-Петербург умудрился посетить, а на старости лет написал завиральные мемуары, ну и чёрт с ним, он для меня вообще фигура проходная. Тем более это ещё неизвестно, как станут отзываться люди о моих собственных мемуариях, когда их прочитают.
Хаживал по мосту Вздохов и Джордж Байрон. Более того, в поэтическом порыве возжелалось ему провести ночь в одной из камер местной тюрьмы - чтобы как следует прочувствовать горькую долю венецианского сидельца. Поэту, конечно, сказали то, что всегда говорят в подобных случаях:
- Не положено.
Но Байрон как-никак был лордом, а не безродным приблудой с Кубани. Потому умел разговаривать с цириками на правильном языке:
- Я заплачу сколько надо, - заверил он. - Бабла немеряно!
И его заперли-таки на ночь. Которая впоследствии очень плодотворно сказалась на его творчестве, особенно на четвёртой песне поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда».
Между прочим, рассказывают, что вздохи здесь продолжаются по сей день. Правда, уже не на мосту, а под ним. Ибо согласно одной из более поздних городских легенд считается, что если парочка влюбленных поцелуется, проплывая на гондоле под этим мостом, то они будут жить вместе долго и счастливо. Фейк не фейк, но традиция есть традиция, и местным гондольерам она весьма на руку.
К слову о последних. Мы этих наследников Харона видели здесь предостаточно: повсеместно с унылым видом зазывали они на водную прогулку. Вообще-то в обычное время покататься на гондоле стоит от восьмидесяти до сотни евро (это если без песен, плясок и акробатических трюков для русскоговорящих затейников подшофе за пределами рациональности), но сейчас - судя по осипшим голосам нарядных лодочников - каждый из них был готов заплатить из собственного кармана любому желающему, лишь бы не утратить квалификацию. Увы, желающих на горизонте не виднелось. Пандемиозо!
- Может, всё-таки сплаваем разок? - спрашивал иногда Сержио в минуты слабости.
Но мы не соглашались. Варвары на гондолах не плавают: в отличие от евростандартных потребителей пафоса они предпочитают передвигаться на своих двоих. Тем более что канализационные стоки изо всех венецианских жилищ изливаются прямиком в городские каналы - а учитывая совокупную ловкость Сержио и Валериана, у нашей компании существовал отнюдь не нулевой шанс опрокинуть хлипкую лодчонку и основательно нахлебаться забортной субстанции.
Пока мы на мосту фотографировали друг друга в разном составе, деятельная натура Сержио не вынесла заминки, и он отчалил в свободное плавание, бросив через плечо:
- Некогда стоять на месте, я тут ещё ничего толком посмотреть не успел!
А мы отправились на Пьяцетту, до которой от Соломенного моста было рукой подать.

***

Пьяцетта в переводе на русский означает «маленькая площадь», даже, пожалуй, «площадёнка». Собственно, так она и выглядит. Зажатая между Дворцом дожей и библиотекой, Пьяцетта примыкает к площади Сан-Марко: по ней обычно все и ходят к собору от набережной. Однако мы на сей раз проигнорировали главную площадь города, поскольку на ней уже были, да и впереди - полагали - достаточно времени, чтобы вернуться туда при свете дня. В общем, остановились на Пьяцетте, где возвышаются колонны святого Марка и святого Феодора. У венецианцев считается дурной приметой пройти между этими исполинскими столбами, высеченными из гранита, поскольку в средние века здесь казнили преступников. Приговорённого к смерти разворачивали лицом к Часовой башне, зачитывали приговор и - хрясть! - рубили голову бедолаге, пока тот слушал прощальный бой часов. Из-за этой традиции - ставить казнимого лицом к курантам - в Венеции по сей день идиому «покажу тебе время» могут воспринять как угрозу расправой (я не суеверный, потому, шагая между колоннами, не стал делать крюк или плевать через какое-нибудь плечо, а зря: через несколько дней аукнулось мне это хождение по лобному месту).
На капители одной из колонн возвышается мраморный великомученик Феодор с копьём в руке, а у его ног лежит на брюхе крокодил. Некогда этот святой считался покровителем Венеции, но после умыкновения из Александрии мощей апостола Марка первый уступил должность патрона города второму… С другой колонны взирает на мир отлитый из бронзы крылатый лев, символ города. Подобных львов венецианцы вышивали золотом на своих знамёнах, вырезали на галерах, помещали в виде барельефов на стенах жилых домов и оборонительных бастионов. Доныне в городе повсюду, куда ни кинь взор, увидишь львов; каждый из них держит в лапах раскрытую книгу или опирается на неё, а в книге написано: «Pax tibi, Marce, evangelista meus» - «Мир тебе, Марк, евангелист мой».
Касательно книг здесь бытовало поверье: в преддверии войны или другого большого бедствия, которое будет угрожать гибелью Серениссиме, все львы разом захлопнут свои книги. Пожалуй, именно об этом вспомнил Иосиф Бродский, когда писал нижеприведённые строки:

Тонущий город, где твёрдый разум
внезапно становится мокрым глазом,
где сфинксов северных южный брат,
знающий грамоте лев крылатый,
книгу захлопнув, не крикнет «ратуй!»,
в плеске зеркал захлебнуться рад…

Постояв подле колонн, Анхен хотела продолжить прогулку. Я тоже был не против, но Валериан взбунтовался:
- Мы сюда приехали отдыхать, а не бродить от зари до зари и выбиваться из сил! Не пойду больше никуда, во всём надо знать меру!
Элен его поддержала:
- Завтра ехать в Виченцу, надо успеть отдохнуть и выспаться.
Что поделать, пришлось согласиться.
Я перед уходом только на минуту заглянул на пьяццу Сан-Марко: ещё раз обвёл взглядом обрамлявшие площадь здания, чтобы покрепче запечатлеть их в памяти; задержался на соборе, перед фасадом которого не было ни души… На площади тоже народ отсутствовал. Для меня такой вид обеих площадей - Сан-Марко и Пьяцетты - уже стал привычным, в другом образе мне их даже представить было трудно. А ведь совсем иначе они выглядели неделю-другую назад. Да что там неделю-другую назад - вон какое оживление рисует Пётр Толстой, описывая пьяццу Сан-Марко и Пьяцетту конца семнадцатого века:
«На средней части тое площади сидят острологи, мужеска и женска полу, на подмосках высоко в креслах з жестеными долгими трубами; и кто похочет чего ведать от тех острологов, те им дают ине по сколку денег, и острологи через те трубы шепчут приходящим в ухо. На той же площади многие бывают по вся дни забавы: куклы выпускают, сабаки ученые пляшут, также обезьяны пляшут; а иные люди бандерами, то есть знаменами, играют; иные блюдами медными играют на одной палке зело изрядно и штучно: высоко мечет то блюдо палкою вверх, и сверху паки упадает то блюдо на тое ж палку; и иные люди огонь едят; иные люди каменья немалые глотают и иные всякие многие штуки делают для забавы народу - и за то себе берут денги от тех, которые их смотрят.
На тех же площадях во время ярмонки делают многие лавки деревеные и в них торгуют. В то время в тех лавках премногое множество бывает всяких предивных и богатых таваров. В то ж время по тем лавкам по вся дни гуляют венецыяне, честные люди, и жены, и девицы, в предивных уборах; также и фарестиры, то есть приезжие всякие люди, между тех лавок, убрався харашо, ходят и гуляют и, кому что потребно, купят в тое ярмонку и во время каранавалу. На той ж площади при море бывают построены анбары великие и сараи; в тех анбарех тонцуют люди по веревках, мужеска полу и женска, преудивително, также их девицы, между которыми я видел одну жену беременную, уже близ рождения, и та там танцовала по веревке зело удивително. В других анбарех делают камеди куклами власно, как живыми людми. В ыных анбарех показывают удивителные вещи, между которыми видел я человека, имеющаго две головы: одна на своем месте, где надлежит быть, и называется Ияков, а другая на левом боку и называется Матвей; также и та, которая на боку, имеет волосы долгие, и глаза, и нос, и рот, и зубы, толко не говорит и не ест, а временем гледит, а сказывают, что и пищит; а настоящею головою тот человек говорит, пьет и ест. А хотящему о том человеке подлинно ведать, потребно смотрить ево персоны, которых ныне и в России обретается немало; а ежели кто возжелает ево самово видеть, тот бы не обленился во Итталию ехать. Там же видел я быка о пяти ногах; там же видел черепаху безмерно велику; там же видел барана о двух головах, имеющаго шесть ног и два хвоста, и иные многие натуралные удивителные вещи. А кто того похочет видеть, за все то повинен платить денги, от всякаго входу по четыре солды с человека венецкой манеты, а московских будет три деньги»…
Нет, сейчас на обеих площадях не было ни астрологов, ни кукольников, ни ряженых, ни учёных собак, ни обезьян, ни жонглёров, ни канатоходцев, ни пожирателей огня и каменьев, ни торговцев, ни больших черепах, ни двухголовых баранов, ни человеческих уродцев, ни даже их призраков - никого. Всё глубже погружавшаяся в сумерки Венеция напоминала черновик той жизни, которая миновала много лет назад… Кто знает, быть может, она представлялась черновиком и Франческо Петрарке в конце 1362 года, когда тот бежал сюда от чумы из Падуи. Он поселился в палаццо на Славянской набережной, и к нему вереницей потянулись патриции, дабы засвидетельствовать своё почтение и выразить восхищение творчеством прославленного поэта. А в те часы, когда ему удавалось остаться в одиночестве, Петрарка подолгу просиживал у окна, глядя на паруса кораблей, плывущих к Риальто из Византии, Сирии, Далмации, Египта, Греции, Испании и других земель, коих не счесть на карте мира. Или выходил прогуляться вдоль Большого канала - наблюдал, как с торговых судов выгружают на причалы персидские ковры, выделанные шкуры, слоновьи бивни, красное и сандаловое дерево, бочонки с вином и оливковым маслом, узлы и короба с аптекарскими товарами, тюки с шелками, кашмирскими шалями и хлопковой пряжей, ларцы с жемчугом, камфарой и тибетским мускусом, мешки с гвоздикой и корицей, сахаром и финиками, перцем и мускатным орехом, имбирём и восточными благовониями… Серениссима поразила воображение Петрарки своим богатством и величием:
«Благороднейший город. Венеция - ныне единственный дом свободы, мира и справедливости, единственное убежище для честных людей, единственная пристань, к которой направляются потрепанные бурей плоты всех тех, кто стремится жить преуспевая и спасается от военных бедствий и тирании, - город, богатый золотом, но ещё более богатый славою, великий своими запасами, но ещё более великий своими добродетелями, стоящий на мраморе, но также и на более прочном фундаменте гражданского единения...»
Весной следующего года, откликнувшись на настойчивые приглашения поэта, к нему в гости приехал Боккаччо и прожил у Петрарки  всё лето.
Каждый вечер они выходили прогуляться по набережной. Поднимались на Соломенный мост, который построили всего три года назад - и, не задерживаясь, следовали далее. Грузный Боккаччо, тяжело отдуваясь, едва поспевал за слегка прихрамывавшим, однако не по летам быстрым и порывистым Петраркой - и наконец не выдерживал:
- Мессир, видит бог, такая скачка мне не по силам!
- О да, прости, - с этими словами его визави, опомнившись, сбавлял темп. - У меня, как обычно, за мыслями ноги не поспевают.
- Похоже, это удел многих учёных мужей, - удовлетворённо замечал Боккаччо, отирая платком пот со лба. - Хотя если б я испустил дух, надорвав жилы в погоне за вашими мыслями, то у меня на небесах появился бы достойный повод для гордости.
- Ну-ну, не стоит себя недооценивать. Твоё сердце тоже открыто всевышнему, и кто знает, чей ум более сопутен его промыслу… Однако смерть на ходу, пусть даже в прекраснейшем месте на земле - это совсем не то, чего я хотел бы для себя. Знаешь, о какой кончине я мечтаю?
- О какой же?
- За письменным столом, над раскрытой книгою.
Разные бывают мечты у людей, подчас весьма причудливые, несоразмерные и совершенно неосуществимые. Но упомянутая мечта непритязательного Петрарки сбылась летом 1374 года, в канун его семидесятилетия. Утром домочадцы обнаружили скончавшегося поэта за письменным столом: его голова покоилась на раскрытой рукописи, а рядом лежало выпавшее из руки перо…
Боккаччо узнал о смерти своего старшего друга и учителя много позже от Франческо да Броссано, зятя Петрарки. Эта весть столь сильно потрясла его, что он заболел и спустя год с небольшим тоже умер.
С тех пор сменились тысячи поколений, миллионы имён, фамилий и прозвищ проследовали друг да другом; мне трудно их представить, они сливаются в единый поток, струящийся в туманные нети - и где-то там, за окоёмом, сыплются сквозь незримые пальцы вечности на колесо сансары, на мельницу хтонических богов или, может быть, просто в тартарары. Но я хорошо представляю, как тени Франческо Петрарки и Джованни Боккаччо каждый вечер выходят прогуляться по набережной Рива-дельи-Скьявони. Я вижу, как грузный Боккаччо, тяжело отдуваясь, едва поспевает за слегка прихрамывающим, однако не по летам быстрым и порывистым Петраркой - и наконец не выдерживает:
- Мессир, видит бог, такая скачка мне не по силам…
И тьма веков сгущается над ними. И тьма сгущается над Венецией, которой больше нет, лишь черновик остался; и это меня нисколько не огорчает, скорее наоборот, ведь черновик - он гораздо откровеннее скрупулёзно отредактированного чередой переиздателей фолианта, автор коего давно почил в бозе.

***

…На обратном пути, миновав Соломенный мост, мы вспомнили, что надо позвонить Сержио - сказать, чтобы тот подтягивался к остановке вапоретто, если не хочет добираться домой в одиночку.
Анхен набрала его номер, предупредила о скором возвращении.
- Да я уже иду назад, - сообщил Сержио. - Скоро буду.
Мы медленно шагали по набережной, глядя по сторонам. Поодаль, отделённый от нас водным пространством, высился собор Сан-Джорджо-Маджоре на фоне усыпанного звёздами небосвода.
- Красота, - сказал Валериан.
 - Не то слово, - согласился я. - А наши родители всю жизнь провели за железным занавесом и ничего этого увидеть не могли.
- Да и у нас-то не сразу появилась возможность, - вздохнул Валериан. - В советское время разве только в социалистические страны могли съездить.
- Ну да, по профсоюзной путёвке, один раз в жизни. Максимум - два.
Он махнул рукой:
- Нас с тобой не выпустили бы как неблагонадёжных.
- Так ведь в том и заключается счастье, что мы можем ощутить контраст: сначала пожили за железным занавесом, а теперь перед нами распахнулся мир. Следующие поколения уже вряд ли будут способны так остро сознавать свою свободу. Для них она станет чем-то само собой разумеющимся, в порядке вещей: контраст потеряется.
- Верно, контраста они не почувствуют, - кивнул Валериан. - Лишь бы снова железный занавес не опустили. Не с нашей, так с другой стороны.
- Как сказал министр Лавров, если будут опускать железный занавес, могут ненароком себе что-нибудь прищемить. Хотя зарекаться ни от чего нельзя.
- Вот именно. Ну ничего, мы уже на своём веку достаточно посмотрели. Одной Венеции, считай, не всю жизнь хватило бы…
С этими словами он сделал глоток и своей фляжки и протянул её мне. Я тоже глотнул граппы и вернул фляжку Валериану.
…Анхен на ходу полистала путеводитель, сверилась с навигатором в смартфоне - и взяла меня за руку перед следующим мостом, переброшенным через неширокий канал (за ним уже располагался наш причал подле памятника королю Виктору Эммануилу).
- Это понте-дель-Вин. Назван так, потому что возле этого моста швартовались корабли виноторговцев.
- Винный мост, понятно.
- Типа того, - подтвердила она. Затем указала на стоявшее слева здание пыльно-розового цвета:
- А это палаццо Дандоло. Построен семейством Дандоло, из которого вышли четыре дожа и один адмирал венецианского флота. Потом его много раз перепродавали, а в девятнадцатом веке очередной владелец устроил здесь отель. Название с тех пор не менялось - отель «Даниэли». В нём останавливались Рихард Вагнер, Клод Дебюсси, Оноре де Бальзак, Чарльз Диккенс, Марсель Пруст, Трумен Капоте, Жорж Санд и Альфред де Мюссе.
 Да, Жорж Санд и Альфред де Мюссе, известная история. О ней столько судачили современники, что нашлось не одно бойкое перо, спроворившееся изложить её на бумаге. Если вкратце, дело обстояло следующим образом.
Аврора Дюдеван - более известная по своему писательскому псевдониму как Жорж Санд - жила с мужем Казимиром в открытом браке и ни в чём себе не отказывала по мужской части. Однажды она встретила Альфреда де Мюссе, который был на шесть лет моложе неё, и между двумя инженерами человеческих душ пробежала искра, послужившая причиной любовного пожара, угара и перманентного марафонского сексодрома. Причём писательница имела обыкновение подчёркивать существовавшую между ними разницу в возрасте, обращаясь к де Мюссе на людях: «Мой мальчуган Альфред» или «Моё дорогое дитя». Это его изрядно уязвляло. И как-то раз - во время совместного путешествия, когда любовники остановились в венецианском отеле «Даниэли» - вдруг подумалось Альфреду: «В самом деле, она скоро станет старухой, а я-то буду ещё орёл. Надо что-то делать!» И он сделал. Самое простое и бесспорное, что делают другие в подобных случаях: ударился в загул.
Через некоторое время его принесли из местного борделя, пьяного, избитого, окровавленного. После этого несколько дней он лежал в бреду. Приглашённый доктор Пьетро Паджелло объявил, что у Альфреда нечто вроде воспаления головного мозга, но случай не безнадёжный, и взялся за лечение. Служитель Эскулапа был молод и хорош собой, Аврора томилась подле не на шутку занемогшего «мальчугана Альфреда» - и тут между ней и доктором пробежала искра…
Дальше стало веселее. Они сидели у постели бредившего де Мюссе, а когда тот затихал, погрузившись в объятия Морфея, Пьетро Паджелло жарил Аврору как сидорову козу в соседнем номере. Впрочем, если учесть её темперамент, то ещё вопрос, кто кого жарил и успевали ли они ретироваться  в соседний номер. По крайней мере позже, когда болезнь отступила, де Мюссе кричал Авроре:
- Распутница! Ты отдавалась ему прямо у изголовья моей кровати!
- Тебе привиделось! - не принимала обвинений она. - Я всегда говорила, что опий не доведёт тебя до добра!
- Выставляешь меня на посмешище! - не унимался он. - Перед кем, перед этим ничтожеством? Я не позволю так с собой поступать!
- А как я должна поступать с тем, кто проводит ночи не в моей постели, а в домах терпимости - с куртизанками?
- Если я это и делал, то лишь потому что ты неумелая любовница!
- А ты нерадивый любовник!
В общем, нашла коса на камень, и Альфред де Мюссе укатил в Париж. Правда, придя к выводу, что их отношения исчерпаны, они нашли в себе силы помириться и расстались по-доброму. Аврора даже проводила его до Местре и по-матерински поцеловала на прощание. Затем вернулась в Венецию и, прожив здесь ещё пять месяцев, написала роман «Жак»... В Париж она приехала вместе Пьетро Паджелло. Тот, впрочем, довольно скоро наскучил романистке и был вынужден вернуться восвояси. Дома доктор Паджелло не стал горевать и убиваться, а предпочёл сразу жениться. Он дожил до девяносто одного года и слыл в Венеции весьма достопримечательным человеком из-за вышеупомянутой куртуазной истории. А Жорж Санд, случайно встретившись в Париже с Альфредом де Мюссе, умудрилась снова завлечь его в свои сети. Правда, второй сезон у них получился недолгим: как ни крути, разбитые горшки плохо склеиваются. Это я хорошо знаю, сам проверял неоднократно.

***

Ночь простёрлась над Венецией.
Если сделать фотографический снимок описываемого момента, то к нему вполне подошло бы начало стихотворения Афанасия Фета «Венеция ночью»:

Лунный свет сверкает ярко,
Осыпая мрамор плит;
Дремлет лев святого Марка,
И царица моря спит…

В роскошных палаццо, длинной чередой выстроившихся вдоль Рива-дельи-Скьявони, светились редкие окна: в каждом - одно-два, не более. Это неудивительно, ведь все высившиеся над нами старинные дворцы ныне являли собой фешенебельные гостиницы, кои впали в жестокий форс-мажор из-за отсутствия постояльцев.
После нескольких минут ожидания у причала мы погрузились на подошедший речной трамвайчик.
Сержио едва успел к отправдению: с разбега запрыгнул в вапоретто, когда наше судёнышко отчаливало, и зазор между его бортом и причальной стенкой составлял уже не менее полуметра.
- А если бы ты свалился в воду? - попеняла ему Анхен. - Как бы мы тебя оттуда вытаскивали?
- Вода тут не отвечает санитарным нормам, - добавил Валериан. - Я бы не стал в неё нырять ради твоего спасения.
- Утонуть в Венеции - это так романти-и-ично, - протянула Элен, мечтательно закатив глаза. - Мы бы каждый год приезжали сюда и в память о тебе пускали по воде вено-о-очки.
- Да не случилось бы со мной ничего страшного, - махнул рукой Сержио. - Я плаваю нормально.
- Ты - главное, кепочку береги, - напомнил я. - Досадно будет, если она отправится на дно вместе с тобой.
- Не дождёшься, - заверил он. - А если стану тонуть, то перед тем как идти на дно, сниму её и зашвырну подальше, на середину канала…
Сержио - он такой.

***

Ночное плаванье по Гранд-каналу запомнилось мне в этом путешествии, пожалуй, ярче всего. Было чертовски красиво и продолжительно, сюрреалистично и даже немного пугающе, поскольку величественные палаццо, струившиеся мимо, уставились в пространство тёмными окнами, подобными глазам покойников; редко в каком строении теплился одинокий огонёк. Там же, где в водах канала было нечему отражаться, они имели свинцовый оттенок. Густые и непроглядные, эти воды представлялись мне соразмерными толще веков, напластовавшихся на илистом дне, они были неподвижны и пустынны, лишь наше судёнышко скользило между дворцовых стен, выраставших из пучины - скользило и оставляло за собой утлый след, серебрившийся за кормой отражённым светом.
«Венеция умирает, Венеция опустела», - говорят вам её жители; но, быть может, этой-то последней прелести, прелести увядания в самом расцвете и торжестве красоты, недоставало ей», - писал Тургенев в романе «Накануне». Знал бы Иван Сергеевич, насколько он окажется прав, когда в город придёт пандемия!
Да, в ту ночь действительно нетрудно было представить, что опустевший город умирает.
Я смотрел на проплывавшие мимо балконы и барельефы, на шпили и колоннады, на цветные стены и покрытые плесенью цоколи старинных палаццо, и для меня эти здания не были по-тургеневски «легки и чудесны, как стройный сон молодого бога», а совсем наоборот: они являли собой нечто сумрачное и вместе с тем манящее, как попытка суггестии воды и камня, которой было трудно противиться. А ещё, скользя взглядом по тёмным глазницам окон, я не переставал дивиться тому, что может сотворить с людьми паника. И ведь сколько уже возникало напастей на моей памяти: птичий и свиной грипп, лихорадки Эбола и Денге, атипичная пневмония, синдром иммунодефицита - сегодня, вот поди ж ты, коронавирус... Ну да, люди умирают. Так ведь они всегда, сколько существует человечество, покидали сей бренный мир - и что же изменилось? На планете каждый год полтора миллиона человек умирает от туберкулёза, немногим меньшее число жизней уносит гепатит - и никто не объявляет чрезвычайное положение по этому поводу. Коронавирус тоже теперь никуда не уйдёт из человеческого общества, придётся как-то с ним сосуществовать. Отчего же вдруг стал возгоняться этот инфекционный психоз, доведя людей до такой крайности, что они, подобно улиткам, наглухо втянулись в панцири своих квартир, на работу не ходят, в турпоездки не подрываются, общаются по удалёнке, устраивают вечеринки по скайпу, сходят с ума, самым настоящим образом слетают с катушек?
Порядок жизни поломался у всех, кроме таких, как мы, раздолбаев, отродясь не испытывавших тяготения ни к какому порядку. Образ наших повседневных действий определяют многие обстоятельства, но смерть стоит за спиной всегда, это экзистенциальная данность каждого человека; если начать бояться болезней, несчастных случаев, разновероятных, а то и мнимых неблагоприятностей - это будет не жизнь, а сущий ад. Нет, такое не по мне.
А может, кому-нибудь нынешний переполох очень нужен? Раньше война являлась удобным средством, чтобы сдувать денежные пузыри и рушить закоснелые экономики для их обновления, но теперь, когда в мире накоплено столько совершенных средств человекоубийства, глобальные конфликты чреваты всеобщей гибелью. И вот - нате вам, готово новое средство: пандемия. К тому же с её помощью можно получить дополнительный контроль над населением: карантин, пропуска на выход в город, наблюдение за всеми поголовно посредством современных технологий - всё законно, всё ради общего блага. И чтобы на разные там митинги и демонстрации не собираться: опасность заражения, нельзя, нельзя…
Нет, эти параллельные мысли нисколько не мешали мне наслаждаться красотами ночной Венеции. Всё равно она была великолепна - даже в своём паническом, пандемическом, упадочном образе.
И ещё я пытался представить, какой её увидел Александр Блок. Несомненно, он совершил прогулку по Большому каналу. И вряд ли на гондоле, поскольку поэт не умел плавать и побаивался воды. Между прочим, не напрасно побаивался, ибо имел шанс утонуть ещё в апреле 1912 года, когда его позвал на отдых в рыбачий посёлок художник-символист Николай Сапунов. К счастью, поэт отказался составить ему компанию. А Николай Сапунов с друзьями перевернулся на лодке - и утонул, поскольку тоже плавать не умел. Упомянутая история произвела сильное впечатление на Блока, так что, скорее всего, он предпочёл для прогулки выбрать вапоретто. В самом деле, ведь уже с 1881 года по венецианским каналам бегали небольшие паровые судёнышки (слово «vaporetto» в переводе с итальянского означает «пароходик»; пусть паровые двигатели давно отошли в прошлое, но консервативный язык сохранил прежнее название), а Блок был здесь в мае 1909 года. Он приехал в Венецию вместе с женой Любовью Дмитриевной. Его Прекрасная Дама недавно родила мальчика от любовника-актёра, но ребёнок через восемь дней умер; и теперь Блок надеялся воскресить прежние чувства, замыслив эту поездку как второй медовый месяц. К сожалению, ничего воскресить не удалось; они покинули Венецию и поехали дальше по Италии, однако всё между ними становилось только хуже. Видно, это сыграло не последнюю роль в том мрачном умонастроении, которым поэт впоследствии делился с читателями в своих «Итальянских впечатлениях»:
«Жить в итальянской провинции невозможно, потому что там нет живого, потому что весь воздух как бы выпит мёртвыми и по праву принадлежит им. Виноградные пустыни, из которых кое-где смотрят белые глаза магнолий; на площадях - зной и стрекочущие коротконогие подобия бывших людей. Только на горах, в соборах, могилах и галереях - прохлада, сумрак и католические напоминания о мимолётности жизни. Туда, в холод воспоминаний невозвратных, зовёт русского современная северная и средняя Италия. На земле - лишь два-три жалких остатка прежней жизни, истовой, верующей в себя: молодая католичка, отходящая от исповедальни с глазами, блестящими от смеха; красный парус над лагуной; древняя шаль, накинутая на ловкие плечи венецианки. Но все это - в Венеции, где сохранились ещё и живые люди и веселье; в Венеции, которая ещё не Италия, в сущности, а относится к Италии как Петербург к России - то есть, кажется, никак не относится. Чем южней, тем пустынней; чем меньше живого на земле, тем явственней подземный голос мёртвых».
Что бы там ни было, а Венеция вдохновила его на три стихотворения.
Какой виделась она Блоку, когда он плыл по Большому каналу на судёнышке с тарахтящим и пускающим в небо клубы дыма паровым двигателем?
Никогда не узнать. Только эти стихотворения и остались.

***

«Chi vive nel passato, muore disperato», - говорят здесь. Живущий прошлым умрёт от отчаяния, - так это переводится с итальянского.
Но мы не жили прошлым. Окунались в него с головами - это да. Ныряли и погружались, насколько хватало дыхания, с каждым днём всё глубже; однако затем каждый вечер выныривали на поверхность и добирались до берегов настоящего, в котором для нас приобретала незамедлительную актуальность другая итальянская поговорка: l’acqua corre alla borana - всё в мире идёт своим чередом.
Загогулина в том, чтобы не утонуть в сознании собственной  значимости. Год от года слишком многие ждут и вожделеют, подкарауливая день и час, когда Венеция созреет и даст слабину, чтобы отдаться им до самозабвения. А мы не такие, как все, мы оказались другими в силу обстоятельств, не было бы счастья, да несчастье помогло: кто назовёт это групповым изнасилованием - пусть первым бросит в меня камень.
Да, по утрам мы ныряли в Серениссиму почти вневременную (поскольку время носят в себе люди, а сейчас переносчиков этой заразы стало чрезвычайно мало), но вечерами благополучно выныривали из неё и возвращались к привычному темпу жизни… Так и теперь, сойдя на причале возле площади Рима, мы пересели на трамвай и поехали домой, на виа Франческо Баракка. Усталые, но довольные, как достигшие родной гавани Ибн Баттута и Бугенвиль вместе взятые.
Пока монорельсовый трамвайчик трюхал по Местре, я размышлял о Венеции. О том, что, с одной стороны, она необъятна, с другой же - её сравнительно нетрудно обойти вдоль и поперёк, стоит лишь задаться целью: достаточно недолго прожить в городе, чтобы понять и первое, и второе. Вместе с тем Венеция представляет собой нечто гораздо большее, нежели то, что можно увидеть и пощупать, обонять и попробовать на вкус. Под размеренную вибрацию трамвайного вагона мне умиротворённо и широко размышлялось о многом, однако ныне хоть убей не вспомнить, о чём конкретно, ибо очень скоро я грешным делом задремал на своём сиденье. Завидев это, Анхен и Элен отчего-то необычайно оживились - и стали, хихикая, снимать на видео благородного синьора на отдыхе; эка невидаль. Хотя, конечно, чистой воды амикошонство со стороны этих вертихвосток. Ну да ладно, я не в претензии, что с них взять.
А всё-таки жаль, что хомо сапиенсы не умеют спать как дельфины (которым необходимо регулярно подниматься на поверхность воды, чтобы сделать очередной вдох, потому они никогда не теряют над собой контроль и не застывают в полной неподвижности). Два полушария дельфиньего мозга спят поочерёдно: пока одно бодрствует, другое отключается… Если бы человеческий мозг обладал способностью отдыхать этаким попеременно-половинчатым образом, у нас отпала бы необходимость ежевечерне возвращаться на улицу Франческо Баракка, чтобы завалиться в постель на всю ночь. Прогуливались бы по Венеции круглосуточно, от рассвета до заката и от заката до рассвета, оторвались бы на полную катушку! Пусть получали бы впечатления полусновидческого толка - ничего страшного: вспоминать хорошие увлекательные сны подчас бывает не менее приятно, чем события реальной жизни. Недоработала нас эволюция, не дотянула до уровня дельфинов. Остаётся только завидовать своим водоплавающим собратьям.

***

Дома на ужин были артишоки, маленькие пельмешки-тортеллини, горгонзола и буррата, наполненная жидкой сырной массой. Последняя привела всех в многословный восторг. Вообще сыры в Италии - это нечто, достойное отдельного славословия. А вот артишоки мне не понравились. Может, Элен и Анхен просто неправильный рецепт в интернете нашли, не знаю.
Кроме того, благородные синьоры пили граппу, а наши донны - местное игристое просекко.
Хорошо провести вечер после хорошо проведённого дня - что может быть лучше?
Мы с Валерианом вышли на балкон и прикурили по сигарете. Он сделал первую затяжку и устремил взгляд на звёзды
- Представь, в созвездии Ориона учёные нашли облако чистого спирта, - сказал он после короткого молчания. - Его объём - что-то около четырёх миллионов кубических километров. Это миллиарды гектолитров, больше всего нашего мирового океана.
- Созвездие Ориона далеко, - заметил я. - Вряд ли людям удастся туда долететь.
- Вряд ли, - согласился он. - Но молекулярный спирт - не такое уж редкое явление в окрестностях Солнечной системы. Есть облака поменьше, чем в Орионе, зато гораздо ближе.
Я скептически покачал головой:
- Всё равно не долететь.
Он не стал спорить:
- Даже если б долетели в познавательных целях, это ничего не изменило бы. А вот спиртопровод от Земли до любого из этих скоплений мог бы решить все проблемы человечества.
- Это точно, океан спирта мог бы решить проблемы. Но граппа-то намного вкуснее. И у нас её пока хватает.
- Да уж, за ней так далеко лететь не надо…
Потом мы ещё несколько раз возвращались к столу и снова выходили на балкон покурить. Пуская сизые струйки дыма навстречу затерянным в небе спиртовым туманностям, Валериан звонил друзьям в Россию: Виговскому, Есипову, Егорову. Рассказывал им веницейские сказки о наших похождениях и рассылал ролики со своей стихотворной декламацией. А мы с Элен и Анхен строили планы на завтра.
Нам предстояла поездка в Виченцу.

NOTA BENE

Я стою у открытого окна и курю, выпуская дым наружу. За окном цветут персик, груша и черешня; на ветвях последней лотошится стайка дроздов. А на бетонную крышу сарая прилетела синичка - и принялась, склоняя голову то на один, то на другой бок, разглядывать человека, который стоит у окна с дымящейся сигаретой в руке и наблюдает за ней… Отовсюду доносится жизнеутверждающий воробьиный щебет. Весна, благодать, и никакой пандемии у меня во дворе. Остановись, мгновенье…
Может, снова позвонить Василию Вялому и попросить пива? Впрочем, нет, что это я: карантин-то у меня сегодня закончился, вполне могу и сам выбраться в магазин. А то совсем обнаглел: негоже злоупотреблять чужой добротой.
С другой стороны, вчера по всей стране объявили так называемый «режим добровольной самоизоляции»: по сути, тот же карантин, только хитро обставленный властями. Потому что этак  выходит, будто граждане самостоятельно сподвигнулись запереться в своих жилищах - и, соответственно, все риски по пропуску работы и недополучению зарплаты они берут на себя. Другое дело, если бы ввели полноценный карантин, без увиливаний. Тогда государство было бы обязано растрясти свою кубышку и возместить людям денежную убыль. Вот так всегда наши чинушки: считают себя умнее других, охламоны-говоруны. Да ну их к лешему.
Как бы там ни было, теперь мы с Василием находимся в равном положении.
Нет, не пойду в магазин. А то буду возвращаться с полным сумарём пива - ещё оштрафуют за появление на улице без уважительной причины. С наших полиционеров станется, они такие. Тем более у меня ещё есть немного агуарденте. Да и помимо него в кладовке имеется неслабый запас спиртного, коего вполне достаточно для необременительного уединения и посильного эскапизма…
Размышляя в таком ключе, я стою у окна и слушаю телевизор, привычно не смолкающий у меня за спиной. Из мирового эфира льётся поток новостей:
…В Нью-Йорке медицинские учреждения переполнены. Больных размещают в полевых госпиталях, в парках. Кафедральный собор Иоанна Богослова переоборудован в госпиталь.
…Британского премьер-министра Бориса Джонсона перевели в реанимацию.
…Семьдесят четыре российских школьника застряли в США. Они прибыли сюда по учебной программе, но из-за пандемии её свернули. Теперь дети не могут улететь домой. США до сих пор даже не предоставили списков и сведений о конкретном местонахождении школьников.
…Европарламент, перейдя на работу в удалённом режиме, временно передал свои здания пострадавшим от пандемии. В брюссельском корпусе разместят бездомных, кормить их будут парламентские повара.
…Аргентинка сбежала из-под карантина к возлюбленному в багажнике такси, теперь её ищет полиция.
…В Германии из-за пандемии закрыты бордели, запрещена уличная проституция. Но проститутки, среди которых много мигранток из Восточной Европы, перенесли поиск клиентов в интернет. Резко возросло число сайтов, предлагающих секс-услуги.
…В украинском селе Черногородка медики, которые работают в Киеве, заявляют о грозящей им опасности от односельчан. Несмотря на то, что их тесты на covid-19 отрицательные, глава села обещает им огромные штрафы, если они  выйдут из дома. Соседи пытались поджечь дом одной из медработниц.
…В Саудовской Аравии сто пятьдесят принцев заразились коронавирусом.
…Стагнирующий итальянский бизнес скупает мафия. По данным полиции, крёстные отцы выходят на контакт с обедневшими предпринимателями и предлагают расстаться со своей собственностью за бесценок или навязывают денежную помощь в обмен на долю в предприятиях.
…В Москве мужчина выпал из окна, делая селфи, и в течение пятнадцати минут висел, пока его держала за руки женщина. На помощь пришли проезжавшие мимо полицейские. Затем они выписали мужчине штраф: оказалось, тот находился в гостях, нарушив режим самоизоляции.
…Член законодательного собрания Нью-Йорка Марк Левин заявил, что погибших от коронавируса, возможно, придётся временно захоранивать в братских могилах, которые могут организовать в городских парках.
…Пандемия стала причиной увеличения числа бродячих котов и собак. Хозяева оставляют их на улице из-за коронавирусной истерики, считая, что животные разносят заразу.
…В Барселоне задержаны участники гей-оргии, планировавшие заняться групповым сексом во время карантина. Одного задержанного протестировали на коронавирус из-за того, что он кашлял, но мужчина оказался здоров.
…В составе американских ВМС уже на четырёх авианосцах выявлен covid-19.
…Мэрия Москвы закрыла кладбища для посещений. Запрет не распространяется на похоронные процессии.
…Жена индийца Дхирая Кумара уехала погостить к родителям в другой город. После объявления карантина она не смогла вернуться домой, так как движение транспорта прекратилось. Кумар был взбешён и женился на своей прежней возлюбленной. Теперь он арестован за двоежёнство.
…Европа столкнулась с нехваткой сезонной рабочей силы из-за пандемии. Так, Германии не хватает трёхсот тысяч приезжих из стран Восточной Европы для работы на фермах. В Италии созрели спаржа и клубника, но ограничительные меры не дают работникам-мигрантам попасть в страну. Урожай может погибнуть.
…Король Таиланда Рама X снял целиком престижный отель в Мюнхене, чтобы переждать пандемию в окружении двадцати наложниц.
…Французские учёные Жан-Поль Мира и Камиль Лохт выступили с предложением испытать вакцину против коронавируса на африканцах.
…Министр здравоохранения Израиля Яков Лицман, заявлявший, что заболевание covid-19  является «божественным наказанием за гомосексуализм», заразился коронавирусом вместе с супругой.
…В странах Европы срочно выпускают из тюрем некоторые группы заключённых, поскольку в условиях тюрьмы трудно соблюдать социальное дистанцирование.
…По словам президента Белоруссии Александра Лукашенко, пандемия не должна мешать проведению посевной. «Ввести карантин - не проблема, заявил он. - Но жрать что будем?». Он потребовал завершить посевную в запланированные сроки.
Я слушаю телевизор и курю, выпуская дым в открытое окно и пытаясь представить себе весь мир, рассаженный по гнёздам, по карантинным клетушкам миллионов жилищ, в которых людям предписано самоизолироваться на неопределённое время. Мир безлюдных улиц, дворов и скверов, опустевших офисов, магазинов и ресторанов; городской транспорт без пассажиров и полицейские патрули в медицинских масках. Всё это мне уже случилось увидеть совсем недавно на берегах Венецианской лагуны.
Кто бы мог подумать, что зараза расползётся столь далеко и что ей удастся посеять такие разброд и смятение. Белорусский президент ещё только и держится, но вряд ли его надолго хватит, уж коли все остальные дрогнули и поддались вирусному психозу. Большинство стран мира закрыли свои границы, нарушив принцип свободного перемещения людей и товаров. Капитализм, оторванный от национальных территорий, дал слабину. Ещё недавно многие считали, что весь цивилизованный мир - их общий дом, и что с последними ограничениями вот-вот будет покончено, однако Фукуяма ошибся, предсказав конец истории. Пандемия оказалась лакмусовой бумажкой, показавшей, что государственный суверенитет не потерял актуальность, и экономика не заменит политику - по крайней мере, в обозримом будущем. Накрылось медным тазом международное разделение труда: границы-то закрыты. Мир шагает в завтрашний день под девизом: «В это трудное время все должны дружно размежеваться, чтобы постараться выжить поодиночке!» Прежде такое случалось лишь в тёмную пору средневековья, когда «чёрная смерть» выкашивала иные города едва ли не подчистую. Ожидание коронавируса оказалось для людей страшнее самого коронавируса.
Теперь, даже когда ковидофобия схлынет и границы снова откроются, люди хорошо запомнят пандемический разброд и обособление друг от друга не только государств, но и городов, и даже соседей по подъезду… Похоже, мне доведётся наблюдать ренессанс тридцатых годов двадцатого века и ещё немало удивительных превращений в окружающем человейнике.
А пока я смотрю в окно и радуюсь ласковому солнышку и цветению деревьев в моём саду, птичьему щебету и дуновениям свежего ветерка, пронзительной небесной синеве и медлительно-серебристым точкам самолётов, заходящих на посадку над далёким краснодарским аэропортом… Особенно самолётам радуюсь, да. Потому что они навевают воспоминания о моём недавнем путешествии…
Самые разные явления и предметы могут служить триггерами, способными пустить человека в плаванье по волнам дней минувших. Например, у поэта Валерия Брюсова имелась папка с надписью «Реликвии», в которую он собирал старые билеты, счета, расписки, визитные карточки, ресторанные меню и прочую бумажную мелочь, оставшуюся от путешествий. Порой Иоанна Матвеевна, супруга поэта, принималась укорять его:
- У папки твоей скоро тесёмки порвутся, так она распухла. Мы ведь отовсюду привозим открытки, неужто их тебе недостаточно? А бумажки эти, право слово, ни к чему. Сущие клочки! Выбросил бы, и дело с концом.
- Не могу, хоть убей, ведь в каждом клочке - частица памяти, - возражал он. - Ты же знаешь, как часто я их перебираю.
- А я о том и говорю, что понапрасну время твоё занимают все эти счета, билетики… Какой от них прок, если у нас есть открытки?
- Ну, во-первых, открытка - это всего лишь образ места, а во-вторых, на все места, где мы побывали, открыток не напасёшься. А вот, к примеру, возьму я счёт из венецианской гостиницы - и тотчас вспоминаю, как мы туда всеселялись и как вечером, отправляясь из неё в гондоле, чуть не перевернулись, и того смешного портье, вечно клевавшего носом - много разного приходит на ум… Или попадётся под руку билет в театр «Ла Фениче» - так сразу в ушах звучит опера, которую мы слушали, а затем - грустная шарманка на выходе: помнишь того старого шарманщика с обезьянкой на плече?… Да, Венеция чаще других мест приходит на память, дивное время мы там провели.
И они оба погружались в воспоминания лета 1902 года, когда Брюсов с женой и сестрой Надеждой Яковлевной, путешествуя по Италии, остановились в Венеции. Напоминали друг другу события давних дней, множество приятных пустяков - ностальгировали… Свои путевые впечатления поэт публиковал в «Русском листке»:
«Всего более по сердцу пришлась мне Венеция. Люди выведены здесь из обычных условий существования людей и стали потому немного не людьми. При всей своей базарности Венеция не может стать пошлой. И потом: это город ненужный более, бесполезный, и в этом прелесть. Ещё: это город единственный - без шума, без пыли. Прекрасно в нём деление на две части: город для всего грязного, это город каналов; город для людей - это улицы. Мечта Леонардо! Только иностранцы пользуются гондолами, да очень богатые собственники. Средний венецианец живёт на улице. Венецианцам не было пути в ширину - и они ушли в глубь, в мелочь, в миниатюру. Каждая подробность в их создании прекрасна, и именно подробности-то и прекрасны…»
Валерий Яковлевич и Иоанна Матвеевна - теперь уже вместе - перебирали старые билеты, счета, расписки, визитные карточки, меню ресторанов и прочую бумажную мелочь, оставшуюся от венецианского путешествия. И подолгу не могли вернуться из своей счастливой молодости, из незабываемого венецианского лета, которое, быть может, по сей день хранится в каком-нибудь архиве, в старой пожелтевшей папке с надписью «Реликвии»…
В отличие от Валерия Брюсова, я не перебираю на досуге иноязычные музейные билеты, проспекты турагентств и гостиниц, карты городов, путеводители и прочие бумажки, сохранившиеся от моих закордонных вояжей. Грешен, накопил немало подобной макулатуры, но затем поймал себя на том, что не тянет перебирать; и теперь вся эта полиграфическая продукция покоится с миром в давно вышедшем из употребления потёртом «дипломате», на одной из полок в кладовке. Зато у меня имеется свой триггер для запуска воспоминаний: самолёты за окном. Прежде, наблюдая, как они заходят на посадку над далёким краснодарским аэропортом, я мысленно возвращался во многие города и страны. В последнее же время - только в Венецию.
Впрочем, сегодня пришла пора вспомнить другой город в области Венето.
Имя ему - Виченца.

8 МАРТА, 2020. ВИЧЕНЦА И БЕЗЗАБОТНЫЕ ПЕНДОЛАРИ

Так здесь называют людей, которые утром садятся в поезд, а потом на нём же возращаются вечером, от слова «pendolo» - маятник. Вот в кого мы превратились этим восьмимартовским днём - в натуральных пендолари.
Вообще-то изначально в наши планы входило взять в аренду автомобиль и от души поколесить не только по Венето, но и по Эмилии-Романье, да и в Тоскану завернуть по возможности. Но, во-первых, вскоре после прибытия в Венецию стало ясно, что этот город засасывает, и оторваться от него нам удастся от силы разок-другой; во-вторых, мы не ведали, что творится на дорогах в связи с пандемией и предполагали обилие полицейских постов плюс чрезмерную придирчивость местных блюстителей. И в-третьих, Анхен - единственная, кто среди нас умеет водить машину - вдруг объявила:
- А я забыла дома права.
Едрит-раскудрит, о чём думала эта голова садовая? Значит, не видать нам ни Болоньи, ни Равенны, ни Флоренции. Ни тем более Рубикона. По железной дороге-то особенно не наездишься: времени жалко, да и комфорт не тот. На авто ведь можно где угодно остановиться, завидев живописное место, или свернуть по пути в какую-нибудь деревушку, чтобы отовариться у пейзан разными неожиданностями, не то вообще взять и устроить пикник на уединённом берегу моря или озера, или того же Рубикона… Эхма, не получилось.
А всё эта голова садовая.
Анхен - она такая.

***

Впоследствии мы были довольны, что обошлись без автомобиля. Если б осуществили все свои планы относительно посещения других городов, то не успели бы нагуляться по венецианским улицам и набережным, ибо в конце путешествия нам пришлось в экстренном порядке ретироваться с берегов Адриатики. Однако об этом речь впереди.
А пока мы добрались до Виченцы на совершенно пустом двухэтажном поезде «Венеция - Верона». Дорога заняла не более часа; я со второго этажа смотрел на пробегавшие за окном поля, которые казались скудными и малопривлекательными; Сержио звонил домой и широкоформатными словами поздравлял свою вторую половину с восьмым марта; Элен и Анхен обсуждали что-то по-женски, но я не особенно прислушивался.
На сей раз нас было четверо, поскольку Валериан поездке в Виченцу предпочёл одиночный дрейф по Венеции.
Вокзал старинного городка, столь восхищавшего Гёте, что тот нанял рисовальщика, дабы запечатлеть некоторые его строения, встретил нас полицейскими патрулями в медицинских масках и двумя-тремя представителями отъезжающего контингента, выскочивших на перрон с таким видом, словно здесь принято любого слабоподвижного человека подвергать чему-нибудь нехорошему.
По виа Рома наша компания вышла на проспект Андреа Палладио, и тот скоро влился в небольшую площадь Кастелло, на которой всё кардинально переменилось: если по дороге сюда нам встретились лишь несколько случайных пешеходов, то здесь клубилась густая толпа народа. Повсеместно были расставлены столы, выполнявшие роль импровизированных прилавков; местные жители разложили на них всякую всячину, коей обычно торгуют на блошиных рынках: подсвечники, статуэтки, столовые приборы, кинжалы, колокольчики, деревянные поделки, вазы, брошки, бусы, старые открытки, часы, книги, пластинки, карнавальные маски, брелоки, курительные трубки, шкатулки для украшений, изделия из муранского стекла, медные чайники, чугунные сковороды, детские игрушки, альбомы с коллекциями марок, фарфоровые сервизы, ветхозаветные магнитофоны, проигрыватели, радиоприёмники, мотоциклетные шлемы, металлические навесные замки, дверные ручки, фотографии начала прошлого века, резные сундучки, женские сумочки, платки, шляпы, подстаканники, пивные кружки, картины, вышивки, иконки, крестики, медали и ордена, инструменты, в том числе и музыкальные, пустые бутылки необычной формы, рамки для фото, каски и армейские планшеты старых образцов, коробки с монетами и значками, пуговицами и пёстрой бижутерией, разные предметы интерьера - в общем, перечислять можно до бесконечности.
Покупатели (судя по всему, это были аборигены, к тому же среди них преобладали дамы пожилого возраста) неторопливо прохаживались вдоль столиков: перебирали значки, брали в руки то вазочку, то статуэтку, то шкатулку для украшений. Приценивались, что-то обсуждали с продавцами, улыбаясь и умеренно жестикулируя.
Мы тоже прогулялись по «блошке», поглазели. Ничего особенно стоящего не обнаружили и собрались идти дальше. Но тут Сержио резко шагнул в сторону и уселся за столик уличного кафе:
- Пора выпить по бокалу вина.
- Зачем вино, у меня есть граппа, - я потянулся к фляжке.
- Нет, не годится употреблять крепкое в первой половине дня. Давайте выпьем итальянского вина.
- Я не хочу, - отказалась Элен.
- И я не хочу, - присоединилась Анхен к подруге.
А я только махнул рукой.
- Ну, тогда идите, - решил Сержио. - Позже встретимся, я вас догоню.
Далее улица, по которой мы шли, и следующая площадь, значительно больше первой, тоже были уставлены столами с подержанными вещами. Площадь называлась Дуомо, и она кишмя кишела людьми. Коронапсихоз оказался слабее, чем жажда местных жителей купить-продать-пообщаться. Здесь мы побродили с полчаса, и я приобрёл у одной приветливой бабульки серебряный колокольчик за пять евро: так Анхен получила подарок на восьмое марта.
Затем объявился Сержио:
- Вы не видели здесь чайничков? Мне нужен заварной чайничек.
- Зачем везти из-за границы такую ерунду? - удивился я. И напомнил ему:
- Когда я ездил в Португалию, ты заказывал привезти оттуда самогонный аппарат. Вот и поищи здесь аппарат для перегонки граппы. А я посмотрю, как ты попрёшь в багаже этакую бандурину.
- И куплю, если попадётся медный, - согласился он. - Но в багаже не повезу: транспортной компанией отправлю. А сейчас мне важнее чайничек, я сегодня должен найти.
- Этого добра у нас и дома полно, - пренебрежительно скривилась Элен. - Нашёл, на что время тратить. Купишь, когда вернёшься.
- Нет, мне надо купить здесь, я жене обещал. И не ерунду, а хороший.
- А-а-а, подарок на восьмое марта, - догадалась Анхен. - Нет, я не видела заварных чайничков. Здесь продаются только большие, медные.
- И я не видела, - сказала Элен. - Походи по площади, поищи: может, попадётся. А мы пока посетим храм.

***

Кафедральный собор Санта Мария Аннунчата выходит фасадом на площадь Дуомо.  Готический четырёхъярусный фасад отделан мраморными плитками двух цветов, уложенными в шахматном порядке. В стрельчатых арках первого этажа прячутся высокие узкие окна и входной портал. Пройдя через него, мы обозрели внутреннее убранство храма, постояли перед картинами «Успение Богородицы» кисти Лоренцо Венециано, «Поклонение волхвов» Франческо Маффеи,  «Мадонна с младенцем» Бартоломео Монтанья… А когда вернулись на площадь, то снова встретили Сержио.
Мы его увидели первыми: он стоял около напыщенно-безвкусного памятника королю Виктору Эммануилу II и оживлённо беседовал с незнакомой шатенкой бальзаковского возраста. Потом заметил наше появление, что-то сказал даме - и, оставив её в одиночестве, направился к нам.
- Ну ты даёшь! - воскликнула Элен.
Анхен конкретнее сформулировала своё женское удивление:
- Каждый день у тебя здесь новые знакомства. Казанова, наверное, в гробу переворачивается от зависти.
- Просто я коммуникабельный, поэтому люди ко мне тянутся, - весело заметил он.
- Супруге твоей надо рассказать, какой ты коммуникабельный, - погрозила пальцем Элен. - Ишь, вырвался на волю.
- Так я ведь сейчас как раз для супруги стараюсь! - возмущённо вздрюкнул головой Сержио. И принялся объяснять:
- Это Людмила - видите, ждёт меня возле памятника - она русская, но давно живёт в Виченце и всё здесь знает. На «блошке» я чайничек не нашёл. Сейчас мы с Людмилой уйдём: она обещала показать, где его можно купить. А вас я потом разыщу. Или созвонимся.
- А по-моему, она совсем не чайничек собирается тебе показать, - с ехидством в голосе предостерегла его Элен. - Или не только чайничек!
- Вспомни, как в фильме «Бриллиантовая рука» Светличная заманила Никулина в гостиницу, - добавила Анхен. - Он тоже хотел купить подарок для жены, только не чайничек, а халатик.
- Попрошу без инсинуаций, - сказал он. - У неё и в мыслях нет ничего подобного, а у меня - тем более.
- Так мы тебе и поверили, - рассмеялась Элен. - Лучше бы уж признался по-честному: нашёл себе фам-фаталь на выезде, взыграло ретивое.
- Взыграло-взыграло, - повторила на ней Анхен.
- Да ну вас!
С этими словами Сержио развернулся и устремился к своей новой знакомой. Людмила нам улыбнулась и помахала ручкой; а затем они вдвоём удалились в неизвестном направлении, оживлённо беседуя.
Мы втроём тоже покинули площадь Дуомо. Неторопливо шагали по улице Гарибальди и воспроизводили по памяти реплики героев фильма «Бриллиантовая рука»:
- У вас нет такого же халатика, но с перламутровыми пуговицами?
- Извините, я услышала - случайно у меня есть то, что вы ищете! И как раз с перламутровыми пуговицами! Только он у меня в гостинице. Вам очень нужно? Тогда я сейчас дам адрес! В девять часов вас устроит?
- Достаточно одной таблэтки!
Мы хохотали и фантазировали относительно перспектив Сержио на сегодняшний вечер. Несколько раз Элен и Анхен затягивали хором песню из комедии Леонида Гайдая:

Слова любви вы говори-и-или мне
В го-о-ороде ка-а-аменном!
А фонари с глазами жё-о-олтыми
Нас вели сквозь туман!

Любить я раньше не уме-е-ела так
О-о-огненно, пла-а-аменно.
В душе моей неосторо-о-ожно вы
Разбуди-и-или вулкан!

Итальянцы смотрели на нас с любопытством. Один дедушка даже зааплодировал и прокряхтел:
- Браво, белла!
Разумеется, на свой счёт я эту реплику не отнёс, поскольку не принимал участия в исполнении ретро-шлягера.
А народа на улице Гарибальди было хоть отбавляй (за дни, проведённые в Венеции, я успел отвыкнуть от подобного густолюдья); причём здесь тоже повсеместно на тротуарах стояли столы-прилавки с наваленными на них товарами, которые десятилетиями пылились на чердаках и в кладовках, а теперь получили шанс на вторую жизнь. Мы шли, а блошиный рынок не заканчивался; казалось, жители Виченцы поголовно вышли на городские улицы и площади, дабы устроить невиданный распродажный флэшмоб. Мы периодически приближались к столам, чтобы повертеть в руках то венецианскую маску с длинным загнутым носом, то пивную кружку двухлитрового объёма, то сувенирную тарелку с изображением горы Титано и надписью «Сан-Марино». После чего дружно возвращались мыслями к Сержио, вырванному из нашей компании внезапной женской рукой. И принимались строить прогнозы развития событий, а заодно возобновляли посильное цитирование реплик из «Бриллиантовой руки»:
- Ой, я же вам не сказала: подружка должна принести халатик с минуты на минуту! Вы не торопитесь? Может, пока бокал вина? Хорошо бы пива! Нет, только вина!
- Где же подружка? Может, я приду завтра?
- А зачем нам подружка? Мой халатик почти как тот, взгляните!
Так, с шутками-прибаутками, мы миновали улицу Гарибальди и вышли на площадь Синьории.

***

Allora, пьяцца Синьории оказалась гораздо больше двух предыдущих площадей. В античные времена на этом месте находились форум и рынок римского города, но теперь от них не осталось и следа. Площадь, застроенную средневековыми зданиями, тоже заполнял оживлённый блошиный рынок. Это было похоже на душераздирающий сон Плюшкина или, может быть, на галлюцинацию человека, страдающего синдромом патологического шопоголизма. Нас уже порядком утомило лицезрение разнообразного сувенирного и посудо-хозяйственного винтажа, однако мы добросовестно обследовали торговые ряды до конца. Не обнаружили ничего, достойного покупки, и на том покончили с помыслами о материальном, обратившись наконец к сфере духовной. В этом отношении здесь было на что посмотреть. Базилика Палладиана, башни Торре-делла-Биссара и Торре Джироне, дворец Монте ди Пьета со встроенной церковью Сан-Винченцо, палаццо Капитаниато и две высокие колонны, одна из которых венчалась венецианским крылатым львом, подпиравшим лапой раскрытую книгу, а на капители второй стоял Христос с воздетой в благословении десницей.
Базилика Палладиана и палаццо Капитаниато, два совершенно не похожих друг на друга великолепных строения, обязаны своим созданием гению Андреа Палладио, единственного зодчего на планете, чьим именем назван архитектурный стиль - палладианский:  это ранняя форма классицизма, основанная на принципах античной храмовой архитектуры. Неожиданные - хотя вполне понятные мне - мысли навевали Иоганну Гёте творения Андреа Палладио: «Когда здесь, на месте, рассматриваешь величественные здания, возведённые этим человеком, и видишь, как они изуродованы мелкими, грязными людскими потребностями, когда понимаешь, что планы по большей части превосходили возможности исполнителей, и ещё: сколь мало эти бесценные памятники высокого духа соответствовали жизни всего прочего человечества, то поневоле начинаешь думать, что везде происходит одно и то же. Люди не поблагодарят тебя за стремление возвысить их внутренние потребности, внушить им более высокое представление о самих себе, заставить их почувствовать величие доподлинно благородного существования…»
Огромная ажурная базилика Палладиана - это первый проект Палладио в Виченце. Прежде тут стояла готическая ратуша, угол которой обрушился. Полвека никто из именитых архитекторов не решался реставрировать здание, пока за дело не взялся молодой, ещё никому не известный Палладио. Он произвёл реконструкцию, окружив ядро старой ратуши галереями в виде двухъярусной ордерной аркады из белого мрамора. С двух сторон к зданию примыкают башни. Высокая и тонкая, как минарет, Торре-делла-Биссар возведена ещё в двенадцатом веке. На ней установлены часы, которые не только показывают время, но и лунные фазы, и несколько раз в день играют приятную мелодию. С противоположной стороны к базилике примыкает гораздо более широкая и приземистая башня Торре Джироне; в ней долгое время помещалась городская тюрьма.
Дворец Капитаниато, расположенный напротив базилики, являлся резиденцией венецианских наместников, которых называли капитанами. Его краснокирпичный фасад с массивными колоннами искусно декорирован; один из боковых фасадов устроен в виде триумфальной арки в честь победы венецианцев над турками в битве при Лепанто. Если палаццо Капитаниато Андреа Палладио возвёл за год, то базилика строилась десятилетиями, а отделку фасада завершили уже после смерти.
Палладианские здания разбросаны по всей Виченце, уж мы-то вдоволь побродили вокруг них, разинув рты. Правда, иногда я заставлял Анхен и Элен прополаскивать ротовые полости граппой из моей фляжки: всё-таки коронавирус вьётся вокруг, а они открывают варежки, не заботясь о последствиях. Обе мои спутницы, надо отдать должное, покорно производили процедуру. После которой ненадолго отвращались умами от высоких сфер, чтобы вспомнить о Сержио:
- Уже часа полтора прошло, а его всё нет.
- Да он уже почти два часа ищет чайничек со своей Людмилой! За это время она могла б уже пересказать ему полную инструкцию по пользованию Падуей.
- Похоже, ему нужно кое-что другое, а не чайничек.
- А потом, как все мужики, будет делать невинные глаза.
- Да хоть бы к поезду успел, чтоб уехать с нами. А то ведь останется здесь ночь куковать.
- А может, он совсем не против того, чтобы остаться на ночь. Нет, мы его ждать не будем!
Пересуды побуждали их к новым репликам по мотивам «Бриллиантовой руки» - приблизительно таким:
- Лёлик, а если он сейчас уйдёт? Геша, ты б ушёл от такой женщины? Я - нет, но он - верный муж! Ха, как говорит наш дорогой шеф, нет такого мужа, который не мечтает хоть на час стать холостяком!
- Что с вами, что с вами? Да вот - запонка закатилась! Ох, как вы меня напугали, я думала, что-то случилось! Послушайте, как бьётся сердце! Стучит? Стучит?!
- Не винова-а-атая я-а-а! Он са-а-ам пришё-о-ол!
Стоит ли удивляться, что появление Сержио вызвало новый всплеск эмоций. Пока он к нам приближался, Элен и Анхен затянули жалобными голосами:

Помоги-и-и мне! Помоги-и-и мне!
В желтогла-а-азую но-о-очь позови-и-и!
Видишь, ги-и-ибнет, ах, сердце ги-и-ибнет
В огнеды-ы-ышащей лаве любви…

- Ну что, купил наконец чайничек? - поинтересовался я.
- Нет, не нашёл.
Его ответ вызвал взрыв хохота со стороны Элен и Анхен.
- Да чего вы смеётесь? - рассердился он. - Навоображали себе каких-то глупостей и смеётесь!
- Мы знаем жизнь, - парировала Элен. - Поэтому нам нетрудно представить, какими глупостями ты мог заниматься со своей Людмилой.
- Да ничем я не занимался!
- Врёшь? - спросила Анхен.
- Врёт, - уверенно подтвердила Элен.
- Я никогда не вру, - стоял на своём Сержио. – Говорю же, мы чайничек искали, но не нашли. Зато Людмила объяснила мне, где он может продаваться. Здесь рядом, в пригороде, есть большой торговый центр. Надо туда съездить на автобусе.
- Пиликать куда-то за чайничком - это не самая хорошая идея, - возразила Анхен.
- Я бы даже сказала: это очень плохая идея, - присовокупила Элен. - И вообще, я устала, надо немного отдохнуть.
С этими словами она уселась на ступеньку близлежащего палаццо. Анхен не преминула последовать её примеру. Я выдал им по апельсину из своего рюкзака, а сам вместе с Сержио отправился прогуляться по городу.
Впрочем, ушли мы недалеко.

***

Возле памятника Андреа Палладио Сержио остановился и достал из полиэтиленового пакета литровую бутылку граппы:
- Вот, купил по дороге. Давай выпьем.
- Выпить-то можно, - согласился я. - Только не здесь.
- Почему? По-моему, хорошее место, заметное. Будешь потом вспоминать, как пил граппу в Виченце, на центральной площади.
- Ага, если только не придётся вспоминать, как нас тут забрали в околоток.
- Да чего бояться-то, чего бояться? Никто нас не заберёт. А если появятся полицейские, мы станем кашлять и чихать, и они обойдут нас стороной.
- Нет уж, давай лучше мы отойдём в сторонку. Хотя бы вон туда, за угол.
Он со вздохом сунул бутылку обратно в пакет и направился в указанном мною направлении.
Сразу за углом базилики, на площади Трав, обнаружилась остерия «Грот». Обстановка внутри соответствовала её названию: тёмные стены, зал с рассеянным светом, и внутри - ни души, если не считать бармена и двух официанток. Мы сели за столик в глубине зала, и Сержио для начала заказал четыре бокала вина разных марок. Когда два бокала опустели, он извлёк из пакета бутылку и наполнил их граппой.
Затем примерно час мы беседовали о том о сём, опустошали и снова наполняли бокалы, расслабились и позабыли об Анхен и Элен. А потом я спохватился:
- Ё-моё, они ведь там на ступеньках сидят, а мы - тут. Пойдём, не то скандала не оберёмся.
- Не надо никуда идти, - возразил Сержио. - Здесь хорошо, да и граппы мы даже полбутылки ещё не выпили.
- Говорю тебе, скандал будет.
- А ты позови их сюда. Закажем девочкам вина, поздравим с праздником.
- Вот это правильное решение, - согласился я.
Дальнейшее пересказываю так, как это излагала потом Анхен:
«Мы продолжали отдыхать на ступеньках. Минут через пятнадцать начали беспокоиться. Но как ни вглядывались во все стороны, оба наших мужика исчезли без следа. Практически час загорали мы вдвоём на площади, проклиная на чём свет стоит это сраное восьмое марта, и уже было собрались уезжать домой. Но тут появился весёлый Женя и сообщил, что они горят желанием поздравить нас, поэтому Сержио занял лучший столик в шикарном кабачке и ждёт там всю компанию. Почему на выбор кабачка потребовался целый час, Женя объяснить затруднился. Дошли мы туда за две минуты, остерия «Грот» находилась прямо за углом палладианской базилики, на пьяцца дель Эрбе - площади Трав. Зал был тёмный, уютный, со стенами из грубого камня, на них висели портреты странных людей. Сержио сидел за столиком, на котором толпились полудопитые бокалы с разными винами и миска с чипсами…»
Примерно так оно и было.
Мы посидели в остерии ещё полчаса, а затем с новыми силами отправились гулять по городу.
Вернулись на пьяцца Синьории, пересекли её и - возле двух колонн, со львом и Христом, - вышли на улицу Санта-Барбары: по-нашему - святой Варвары.
Сержио взялся нудить:
- Надо найти автобусную остановку, я должен купить чайничек.
Я не собирался тратить время на шопоголизм нашего неуёмного товарища, однако отмалчивался. А Элен и Анхен всю дорогу с ним переругивались:
- Никуда не поедем, глупо тратить время на то, что можно купить и дома.
- Мы хотим осматривать древности и красоты, а не шастать по магазинам.
- Я жене обещал, - пытался играть на струнах женской солидарности Сержио. - Красот и древностей мы уже насмотрелись достаточно! Давайте отыщем автобусную остановку и поедем в торговый центр.
- Ищи, если тебе надо, а мы не хотим.
- Нам не надо ничего покупать.
Таким манером, миновав улицу святой Варвары и проспект Палладио, мы вышли на площадь Маттеотти. Блошиного рынка здесь уже не было; стояли только два стола, на одном из которых торговали сувенирами, а на другом - травяным чаем и настойками. Однако нам настоек не требовалось.
А на противоположном краю площади Сержио наконец узрел автобусную остановку - и не преминул исторгнуть глас вопиющего в пустыне:
- О! Поехали!
- Даже не пытайся нас уговаривать, бесполезно, - отрезала Элен. - Поезжай сам.
- Ну как же - сам-то? - растерялся он. - Я ведь не сумею спросить по-итальянски, где мне надо выходить.
Анхен сделала непреклонное лицо:
- На этот счёт у итальянцев есть поговорка: сhi cerca, trova e chi domanda intende - кто ищет, тот найдёт, кто спросит, тот поймёт.
Сержио обиделся. И удалился в направлении автобусной остановки.

***

С двух краёв площади Маттеотти расположены ещё два творения Андреа Палладио: театр Олимпико и палаццо Кьерикати, в котором размещена картинная галерея. Как и следовало ожидать, оба заведения оказались на карантине, так что внутрь мы не попали. На театр, скрытый за стеной и запертыми воротами, даже снаружи взглянуть не удалось. Зато дворец Кьерикати мы созерцали минут двадцать, пока сидели на скамейке, ели апельсины и отхлёбывали граппу из моей фляжки.
Для описания этого здания воспользуюсь словами русского писателя и путешественника начала прошлого века Павла Муратова из его трёхтомного труда «Образы Италии»:
«Того, кто стал бы искать в Палладио классического примера, великий мастер заразит скорее творческим своеволием. Не близок ли к абсурду фасад палаццо Кьерикати, с его портиком во всю длину нижнего этажа и двумя лоджиями, едва оставляющими место для пяти окон на середине верхнего этажа, и не есть ли в то же время этот необычайный фасад шедевр движения? Не «проектно» видел Палладио свои фасады и не судил их с той несуществующей точки, с которой заставляет нас видеть их чертёж. Проходя по площади перед палаццо Кьерикати, не стену видим мы перед собой, но всю массу здания, которая вступает в зрительное впечатление, чтобы восстановить равновесие, кажущееся нарушенным лишь в чертеже. И не колоннами заканчивается «в жизни» этот фасад, как заканчивается он только на геометрической схеме, но видимыми сквозь верхний и нижний портик прекрасными арками, которыми выходят оба портика на боковой фасад».
В общем, словесно выразить возможно немногое, однако настроение путешественника, восхищённого красотой палладианского здания, Павел Муратов передал как нельзя лучше.
Да, от Андреа Палладио в этом городе никуда не скрыться, посему считаю нужным написать несколько слов о нём.
Настоящее имя зодчего Андреа ди Пьетро делла Гондола. Он родился в Падуе, в семье мельника; начал работать в камнерезной и скульптурной мастерской Бартоломео Кавацца из Соссано, известного дурным характером и плохим отношением к своим работникам. От него юноша вскоре сбежал в Виченцу - и устроился в мастерскую, которой владели известные скульпторы Джироламо Питтони и Джованни ди Джакомо. Там Андреа выполнял работу подмастерья: изготовлял капители, фризы, рельефы. Покровительствовавший ему итальянский поэт и драматург Джан Джорджо Триссино помог юноше получить архитектурное образование и убедил взять псевдоним в честь Афины Паллады. Триссино стал и его первым заказчиком. Андреа Палладио творил под влиянием лучших образцов античной архитектуры, но ему удавалось придавать классическим элементам новое звучание, потому вскоре у него уже не было недостатка в заказах - не только в Вероне, но и в Венеции, и в Риме. Он разработал новый тип городского дворца - палаццо; строил церкви, мосты, виллы, возводил разнообразные общественные здания. А когда ему исполнилось шестьдесят два года, зодчего удостоили титулом «прото делла Серениссима» - «виднейшего гражданина Венеции». Кроме того, Палладио оставил после себя сочинения: «Римские древности» и «Четыре книги об архитектуре».
Надо сказать, я был очень удивлён, когда прочитал в книге «Гений места» отзыв Петра Вайля о творчестве Андреа Палладио - весьма иронический, я бы даже сказал, язвительный:
«Чтобы не вдаваться в архитектурные подробности, проще всего вызвать в воображении Большой театр или районный Дом культуры - они таковы благодаря Палладио. И если составлять список людей, усилиями которых мир - по крайней мере мир эллинско-христианской традиции от Калифорнии до Сахалина - выглядит так, как выглядит, а не иначе, Палладио занял бы первое место.
Палладианские здания - архитектурное эсперанто, пунктир цивилизации. Самое представительное сооружение на свете - широкие ступени, ряд колонн, треугольник с барельефом, высокие окна: там тебе непременно что-нибудь скажут, объяснят, покажут. Одинаковые парламенты, суды, театры, музеи, особняки и виллы покрыли планету задолго до «Макдоналдса» - назойливые, но необходимые ориентиры. Огонёк в лесу. Хуторок в степи. «Земля-я-я!!!»
Заповедник палладианства - Виченца. Консервативные венецианцы не дали Палладио поработать во всю силу в их городе, и он разгулялся тут.
От вокзала пересекаешь по виале Рома широкое Марсово поле и сразу погружаешься в нечто, с одной стороны, невиданное, с другой - знакомое. Монументальные фасады вичентинских палаццо на узких улицах не рассмотреть: хрустят шейные позвонки. Похоже на Нью-Йорк в районе Уолл-стрит, на деловые районы Филадельфии или Бостона. В общем, на впитавшую палладианство Америку».
Впрочем, даже язвительный Вайль не отрицал того, что своим нынешним обликом Виченца обязана великому зодчему:
«За прошедшие пять столетий многое изменилось до неузнаваемости. Сохранились: благодаря воде - Венеция, а на твёрдой земле - Виченца. Вичентинские власти всех времён оказались верны памяти Палладио, продолжая его стиль, не соблазнившись даже повсеместным в Италии барокко, - и это единственно правильное решение. Без Палладио Виченцы не существует. Виченца - его музей…»
Пожалуй, верно то, что на узких улочках старого города творениям Палладио тесновато: величественным колоннам и лоджиям, высоким окнам и барельефам требуется гораздо больший обзор. Однако я уверен, что не ошибусь, если завершу этот экскурс словами итальянской пословицы: la bellezza ha una verita tutta sua - у красоты своя правда.

***

Allora, подкрепившись чем бог послал (а он послал немного), мы отправились бродить по улочкам этого прекрасно сохранившегося средневекового городка.
Системной информации я предпочитаю несистемную, а она присуща не столько густо исхоженным улицам и площадям, сколько неожиданным закоулкам, удалённым от туристических троп - как показывает опыт, именно они вернее всего выводят к широкоохватным ландшафтам бессознательного, к колосистым полям метафорической действительности. Здесь был именно тот случай (стыдно признаться, но против правды не попрёшь: даже осмотр выдающихся архитектурных сооружений не доставил мне такого удовольствия, как размеренная прогулка по тихим, уютным и, разумеется, узким улочкам поодаль от центра Виченцы). Даже какая-то благость накатила, и подумалось мне: «Вот бы снять здесь квартирку дня на три-четыре - и просто гулять вот так, как сейчас, с фляжкой граппы в кармане, по городку, где всюду есть за что зацепиться взгляду, где от каждого камня легко оттолкнуться мыслям - и улететь чёрт знает в какую стародавнюю далечизну…». Но график-трафик нашего путешествия не мог вместить подобных вольностей. Жизнь - она вообще слабовместимая штука. Особенно для вольностей, внезапно штыряющих тебя в мозг.
Народ ближе к окраине рассасывался, и вскоре мы уже снова, как в Венеции, вышагивали по совершенно пустым улицам, глазея по сторонам. Дважды перешли по мостам через речушку Ретроне, узкую, точно глубокий овраг, с неокультуренными, густо заросшими травой берегами. На втором - мосту Сан-Паоло - остановились перед памятником Нери Поцца, местному поэту, журналисту, автору исторических изысканий о художниках позднего Возрождения, снискавшему титул «Вазари нашего времени». Примечательный памятник: поэт сидит, склонившись над огромной книгой. И место хорошее, уютное, над речушкой Ретроне. К слову, с моста Сан-Паоло хорошо виден и первый - горбатый каменный мост Сан-Микеле. Пасторальная окраина, полная зелени и дышащая вековым покоем, благодать.
Течение в речушке спокойное: если пустить по воде кораблик - он будет столь долго плыть вдоль зелёных берегов, не исчезая из вида, что за это премя можно измыслить увлекательный сюжет о путешествии на край света, о приключениях и опасностях, о взлётах и падениях при монаршьем дворе в далёкой северной стране и наконец о пышном обручении с царевной при благословении самого папы римского… О разных сюжетах своего будущего мечтал Джан-Батиста делла Вольпе, когда мальчишкой приходил на берег Ретроне пускать по воде кораблики, но такого, в который вплелась линия его жизни, он вообразить во всех красках, конечно же, не мог. Ещё бы, ведь даже имя ему дали другое - Иван Фрязин. Случилось это в середине пятнадцатого века, когда молодой Джан-Батиста приехал в Москву, принял православие и стал служить монетным мастером при дворе великого князя Ивана III.
Более десяти лет прожил он в столице московского государства, за это время успел жениться, и жена нарожала ему детишек. И тут пришла пора снова собираться в путь: Иван III отправил его в Рим, к папскому двору, сватать «царьгородскую царевну» Софию Палеолог (та, несмотря на свой юный возраст уже побывала замужем за богатым итальянским князем и теперь вдовела)
Иван Фрязин съездил в Рим и привёз великому князю портрет невесты. Кроме того, без ведома Ивана III он предложил венецианскому правительству помочь сговориться с Золотой Ордой о войне против Османской империи. Сенат Венеции принял его предложение и отправил к Фрязину своего секретаря Жан-Батиста Тревизана, уполномоченного вести переговоры с татарским ханом.
Однако сюжет развивался быстрее, чем рассчитывал хитрый монетный мастер: великий князь снова послал его в Рим - на сей раз за невестой. А Тревизан, которого Вольпе-Фрязин представил всем в качестве «простого купца из Венеции» и своего родича, застрял в Москве. И это для него чуть не закончилось трагически, ибо Ивану III донесли, что венецианский гость собирается ехать в Орду.
- Хотят сговориться против меня с ханом Ахматом! - решил князь. И повелел:
- В цепи его! Дознаться, чей он посланец и о какой надобе умышлял рядить с супостатом!
Положение на рубежах было тревожное. Клонился к зиме 1472 год, и земля русская в этом году окропилась немалой кровью. Едва в середине лета московская дружина под водительством Данилы Холмского разбила новгородское ополчение на реке Шелони, а уже татары тут как тут: сожгли город Алексин на правобережье Оки и объявились у Тарусы против подоспевшего русского войска. По счастью, до битвы дело не дошло: хан Ахмат получил известие о вторжении в его собственные земли отряда узбекского правителя Мухаммеда Шейбани - и увёл несметную татарскую конницу для отражения набега. Между тем Ивану III стало известно, что польский король Казимир IV заключил против него союз с Ахматом; новая война была не за горами. Мог ли он спокойно терпеть козни венецианцев за своей спиной?
- Когда прибудет Фрязин - на дыбу отправлю собачьего вымеска, - пообещал он. - А пока наказываю отобрать у него дом со всем борохном! И жёнку с чадами фрязинскими сей же час согнать со двора!
Тем временем Иван Фрязин находился в Риме. От имени Ивана III он сочетался браком с Софией Палеолог в базилике апостолов Петра и Павла. В числе гостей на церемонии присутствовали королева Боснии Катарина и Клариче Орсини, жена правителя Флоренции Лоренцо Великолепного; невеста получила в приданое от папы шесть тысяч дукатов. В конце июня Вольпе-Фрязин и София Палеолог с большим обозом подарков выехали из Рима, а Москвы они достигли двенадцатого декабря. Тут бы и попасть Ивану Фрязину в руки заплечных дел мастеров, но он оказался настолько ловок, что сумел выкрутиться из этой ситуации, уговорив разгневанного князя снестись с венецианским правительством - и тот в конце концов получил заверения, что посольство к татарам имеет целью направить степняков против султана Мехмеда II. Подобный оборот событий оказался бы на руку Ивану III, ведь война с османским султаном могла отвлечь татар от русского порубежья. И он позволил бывшему монетному мастеру выехать к хану Ахмату. Тревизан между тем оставался в московском заточении ещё более года, и лишь затем был отпущен.
Съездив в Орду, Фрязин прибыл в Серениссиму и доложил, что Ахмат готов совершать регулярные набеги на турок, но за это требует выплаты шести тысяч дукатов единовременно и кроме того - по десять тысяч дукатов каждый год. Сенат счёл чрезмерными такие траты. Через четыре года Тревизано добрался-таки до ханской ставки и вернулся в Венецию с двумя посланцами от Ахмата, подтвердившими готовность степного властителя к выступлению в поход. Однако тут вмешался король Казимир IV, отказавшийся пропустить татар через свои владения в Северном Причерноморье, и военный союз так и не состоялся…
А Иван Фрязин больше не объявлялся ни в Москве, ни в Серениссиме. Вернее всего, вернулся в родную Виченцу, дабы вновь превратиться в Джан-Батиста делла Вольпе. Может, оно и к лучшему, ведь известно: чем дальше человек от глаз сильных мира сего, тем вернее у него шансы спокойно встретить старость.

***

Одним из плюсов пустоты улиц являлось то, что можно было вести себя как угодно. Хоть колесом ходи, хоть разыгрывай сценки из жизни идиотов - никого не фраппируешь своим поведением, поскольку ни души кругом. Нет, мы, разумеется, колесом не ходили и никаких сценок не разыгрывали, вели себя более-менее пристойно. Двигались то по прямой, то короткими галсами, неторопливо взбалтывали коктейль из осколков прошлого, поминутно пробовали его на вкус, и единственной нашей заботой было не упиться к вечеру в усмерть.
Мы живём в удивительном и непостижимом мире. Далеко в космосе взрываются сверхновые звёзды, сталкиваются галактики, планеты кружат по миллионолетним орбитам, а ненасытные чёрные дыры, прогибая пространство, пожирают всё окрест - от скудных молекул газа и пыли до необъятных звёздных систем. Но какое нам дело до этой труднопредставимой бездны, если вокруг клубится столь же прекрасная, сколь и неизведанная область обозримого универсума, которую можно пощупать и обойти по кругу и наискосок, и зигзагом, и как угодно; а ещё можно попробовать на вкус, перекатывая на языке её имя: Виченца, Ви-чен-ца, Ви-и-иче-е-енца-а-а… Полуигрушечная и вместе с тем самоочевидная субструктура бытия (которая нисколько меня не удивила бы, если б обернулась одним из сверхсмыслов нашего жизнеучастия), ощущение укоренённости моих собственных мыслей, упований и тому подобных умственных разнобрызгов не предполагали более широких вариантов перед вечным абсолютом. Да и на хрен бы они мне сдались?
Нас вела Анхен - бессменный наш чичероне в этом путешествии. Она лучше всех подготовилась к поездке, потому составляла маршруты и указывала путь к достопримечательностям (правда, мы не всегда следовали её указаниям, но это уже вопрос дисциплины и внезапных вспышек несанкционированный любознательности плюс перманентные лирические позывы то у одного, то у другого, то у третьего члена команды, от них никуда не денешься - словом, с пути мы сбивались регулярно, о чём я задним числом нисколько не жалею).
Когда наш маршрут нарисовал петлю на плане города и вновь устремился к центру Виченцы, навстречу снова стали появляться прохожие - неторопливые одиночные аборигены. Туристов по-прежнему не наблюдалось.
Спустя некоторое время Анхен и Элен захотели есть. Однако с этим вышла непредвиденная загвоздка: все траттории и остерии на нашем пути оказались на замке.
- Ну надо же, - сокрушалась Анхен. - Хоть бы забегаловка какая-нибудь завалящая подвернулась.
- Если ничего не найдём, то к вечеру окажемся ужасно голодными, - тревожилась Элен.
- Странно, - недоумевал я. - Прямо как сиеста в Испании. Но я нигде не читал, чтобы в Италии было заведено нечто в подобном роде. Да и поздний час уже для сиесты… Может, это из-за вируса здесь всё позакрывали?
Между тем человеческий фактор становился всё гуще. Мы вертели головами по сторонам, высматривая заведения общепита - и каждый раз, когда обнаруживали очередную вывеску, оказывались перед запертыми дверями.
- Мы ещё ни разу не ели итальянской пасты, - вспомнил я. - Когда найдём открытую харчевню, обязательно надо пасты заказать.
- Или пиццы, - добавила Элен.
- Нет, пицца - это слишком примитивно, не хочу, - возразил я. - У нас её и дома готовят на каждом углу.
- Так то дома, а здесь она - итальянская. Сможешь сравнить с той, которую дома пробовал
- Всё равно не хочу. Вы ешьте что хотите, а я закажу себе пасту или что-нибудь из морепродуктов. А ещё лучше - пасту с морепродуктами.
- А я хочу суп риболли-и-ита, - мечтательно протянула Анхен. - Или суп минестра ди ночи, с грецкими орехами.
- Перестаньте травить душу, - нервно сказала Элен. - Нам бы уже хоть что-нибудь найти!
…Мои слова касательно сиесты оказались косвенно пророческими, если развернуть их на сто восемьдесят градусов да изрядно присыпать пищевой иронией крупного помола. Потому что в конце концов, уже крепко проголодавшись, мы обнаружили себя перед дверью испанского бара-закусочной, на вывеске которого красовалось: «100 Montaditos». Сто бутербродов, если по-русски. Зашли, что делать - выбора у нас всё равно не имелось: бутерброды так бутерброды. Я взял себе кружку пива и монтадидосов с хамоном, чоризо и сыром, синьоры заказали по «шприцу» и что-то травянисто-помидорно-сырное. Через десять минут среднегрупповой градус нашего настроения достиг положительной планки, и мы снова были готовы к дальнейшим свершениям во благо…
Ну, в общем, во благо.

***

Улочки сменяли одна другую; брусчатка мостовых струилась под нашими ногами, и стены домов с барельефами на фасадах проплывали мимо, подобно обрывистым берегам нескончаемой реки. Затем мы и в самом деле вышли к речке, но это была уже не Ретроне, а другая - Баккильоне. Затем последовали новые улочки, стены из красного кирпича и белого мрамора, с узорами и мордами венецианских львов…
Виченца - по нынешним временам город небольшой, насчитывающий чуть более ста тысяч жителей, но раскинулся он широко: старинные дома, хоть и сгрудившиеся в тесноте средневековых кварталов, всё же не чета современным компактным многоэтажкам… Когда сюда пришли римляне, они прозвали городок Висетией, от латинского «vicus» - деревня. Деревня деревней, но до завоевания латинянами здесь люди жили уже более тысячи лет: сначала это были доиндоевропейцы эвганеи, потом их вытеснили венеты (позже по имени венетов всю северную Адриатику нарекли Венетией). Затем был период, когда эта область перешла под власть галлов. Но упомянутые народы оставили после себя только звуки, осколки имён, измышления историков. Да и от построек времён Римской империи тоже ничего не осталось, разве только суровый камень мостовых да полуразрушенные арки водопровода. После падения империи сюда пришли варвары под предводительством Одоакра; при лангобардах Виченца обрела независимость и получила право чеканить собственную монету; а в конце десятого века новой эры Виченца вошла в состав Священной Римской империи. Потом было много войн и междоусобиц, пока - в начале пятнадцатого века - город не попал под власть Венеции. Вся его дальнейшая история была связана с Серениссимой.
…Возле какого-то палаццо мы присели на скамейку отдохнуть. Я, прикурив сигарету, выбросил спичку в урну. Но плохо её затушил; не сразу заметил, как в урне загорелись бумажки. Элен первая обратила внимание:
- Смотрите, огонь.
Тут и я увидел:
- Да, неловко получилось. Ну ладно, ничего страшного, урна-то железная, а бумажки быстро прогорят.
Однако вокруг урны стал собираться народ. Местные подтягивались по одному, по двое - в итоге человек семь оживлённо переговаривались вокруг неё, делали фото, снимали на видео. Потом бумажки прогорели, огонь погас, и аборигены разошлись.
- Ну надо же, - удивилась Элен. - Я думала, они пожарных вызывали, а им, оказывается, интересно огонь поснимать на видео.
- Похоже, чересчур спокойная жизнь тут у людей, раз им даже горящая урна кажется увлекательным зрелищем, - сказал я.
- Культурным людям несвойственно поджигать мусор, - ехидно заметила Анхен. - Для них это необычная картина, а всё необычное кажется увлекательным.
- Даже подобная ерунда?
- Почему бы нет.
- Вот я и говорю: слишком спокойная у них жизнь. Нам до такой ещё далеко…
Мы встали со скамейки и отправились дальше. Минут через пять навстречу нам по дороге промчалась пожарная машина, завывая сиреной. По всей видимости, какой-то непуганый чудик вызвал-таки огнеборцев для спасения урны.
…Близились сумерки; мы шли вдоль старой городской стены, имея в виду мысль, что пора возвращаться на вокзал. Сержио отсутствовал, но мы уже привыкли к его отсутствию, потому не особенно тревожились.
Стена была высокая, тёмная и от роду насчитывала более семи столетий. Возвели её при Альберто делла Скала, втором правителе Вероны из рода Скалигеров. Он присоединил Виченцу к своим владениям, после чего велел возвести здесь замок с четырьмя оборонительными башнями по углам. Замок защищала мощная стена, внутри располагались казармы, склады и конюшни. Но со временем замок утратил оборонительное значение и стал разрушаться. Ко времени наполеоновских завоеваний башни и многие участки стен были настолько повреждены, что генерал Массена приказал их разобрать. Остались только центральная башня и участок стены с городскими воротами.
Через эти ворота мы утром вошли в город, а теперь через них же покинули Виченцу - и по широкой улице Рима направились к вокзалу. Мимо теснившихся к тротуару деревьев, мимо изумрудной травы (Анхен предложила: «Давайте поваляемся на травке», но я возразил: «Зачем тратить время: скоро вокзал, там будут скамейки»), мимо памятника мореплавателю Антонио Пигафетте…
Да, Антонио Пигафетта. Этот человек заслуживает здесь отдельного рассказа. Уже хотя бы потому, что именно его дневники стали основным источником сведений о кругосветной экспедиции Магеллана.
Уроженец Виченцы, отпрыск дворянского рода Антонио Пигафетта в молодости служил на кораблях госпитальеров и был посвящён в рыцари ордена. Однажды ему поручили сопровождать в Испанию, ко двору Карла V, папского нунция Франческо Кьерикати. Попав сначала в Барселону, а оттуда в Севилью, Пифагетта проведал, что испанцы ведут приготовления к таинственной экспедиции в неведомые моря - и не замедлил испросить разрешения участвовать в ней у Карла V. Тот не мог отказать споспешнику папского нунция и отрекомендовал его Магеллану. Так среди прожжённых морских волков, честолюбцев и охотников до поживы оказался любознательный искатель приключений из Виченцы. Его взяли на борт флагманского судна «Тринидад» в качестве добровольца с невысоким окладом в тысячу мараведи.
Магеллан поначалу с недоверием отнёсся к чужеземцу, однако Пигафетта, сведущий в астрономии и картографии, сумел доказать свою полезность и в конце концов не только завоевал его доверие, но стал важнейшим участником экспедиции, ибо во время трёхлетнего плавания вёл дневники, в которых описывал текущие события, а кроме того, заносил в них подробные сведения о географии, климате, флоре, фауне и жителях тех земель, которые попадались на пути.
На протяжении пяти столетий сочинение Антонио Пигафетты даёт богатую пищу для историков и писателей. В частности, относительно предпосылок экспедиции - вот какие умозаключения делал Стефан Цвейг в беллетризированной биографии «Магеллан. Человек и его деяние»: «Первое упоминание о данных, на основании которых Магеллан твёрдо уверовал в успех своего дела, мы находим у Антонио Пигафетты, преданнейшего его спутника и биографа, который сообщает следующее: даже когда вход в этот пролив уже был у них перед глазами, никто во всей флотилии не верил в существование подобного соединяющего океаны пути. Только уверенность самого Магеллана невозможно было поколебать в ту минуту, ибо он, дескать, точно знал, что такой, никому не известный пролив существует, а знал он об этом благодаря начертанной знаменитым космографом Мартином Бехаймом карте, которую он в своё время разыскал в секретном архиве португальского короля. Это сообщение Пигафетты само по себе вполне заслуживает доверия, ибо мы знаем, что Мартин Бехайм действительно до самой своей смерти (1507 г.) был придворным картографом португальского короля, как знаем и то, что молчаливый искатель Магеллан сумел получить доступ в этот секретный архив».
Экспедиция достигла Филиппин, где в битве с туземцами Магеллан погиб, Антонио Пигафетта был ранен, но сумел выжить и на корабле «Виктория» под командованием капитана Хуана Себастьяна Элькано продолжил обратный путь. Восемнадцать выживших моряков достигли берегов Испании. Последняя запись в дневнике Антонио Пигафетты такова:
«В понедельник, 8 сентября, мы бросили якорь у набережной Севильи и дали залп из всех наших пушек.
Покинув Севилью, я направился в Вальядолид, где преподнёс его священному величеству дону Карлу не золото и не серебро, а предметы, гораздо более ценимые столь могущественным государем. Между прочими предметами я дал ему книгу, собственноручно мною написанную и содержащую описание всего того, что происходило изо дня в день на всём протяжении нашего плавания. Уехал я оттуда, как только мог, скорее и прибыл в Португалию, где рассказал королю Жуану обо всём мною виденном. Из Испании затем я направился во Францию, где преподнёс некоторые предметы из другого полушария матери христианнейшего короля дона Франциска, государыне-регентше. После этого я поехал в Италию, где и обосновался».
Доживал свои последние дни Антонио Пигафетта в Виченце, в доме, построенном его дедом. Этот трёхэтажный готический дом по сей день стоит улице Ораторио де Протии. Каза Пигафетта - жаль, не дошли мы до этого здания, красивое, я позже на фото увидел.
…Миновав памятник, мы уже приближались к вокзалу, когда нас догнал Сержио
Оживлённый, запыхавшийся, он не преминул поведать о своих злоключениях. Расставшись с нами на площади Маттеотти, он сел не на тот автобус и поехал в неправильном направлении, пришлось выйти и несколько часов блуждать в каких-то тьмутараканях: едва отыскал дорогу к вокзалу. Зато чайничек удалось-таки купить: Сержио увидел его на витрине - как элемент оформления - в магазине, где торговали чаем, и уговорил хозяина за щедрую плату расстаться с аксессуаром.
Мы подшучивали над ним и просили показать чайничек. Но он обиделся и не показал.
А потом мы сели на поезд и поехали домой, на виа Франческо Баракка, 80-B. К слову, позже я поинтересовался в интернете, чьим именем названа улица, на которой мы жили в Местре. И выяснил, что Франческо Баракка - это лётчик, считавшийся лучшим итальянским асом в годы Первой мировой. Его убили выстрелом с земли, когда он вёл штурмовку близ городка Монтелло.
История окружала нас повсюду.

***

Вечером Анхен и Элен приготовили нам пасту с трюфельным соусом. Ещё на столе были курица-гриль из близлежащего супермаркета, клубника, грана падано, горгонзола в смеси с маскарпоне и разные другие сыры.
- Завтра будем гулять не спеша, сидеть в кафешках, наслаждаться видами Венеции, - строил планы Валериан, разливая граппу по рюмкам. - Пора актуализировать литературные мифы о ней.
- Пора, - согласился я. - А то мы всё бегаем галопом, уже впечатления в голове не укладываются. Я хочу разглядеть женское начало Венеции-Афродиты, но в спешке не успеваю.
- Ты не успеваешь, потому что всё время пьёшь граппу, - съязвила Анхен.
- А ваш друг успел разглядеть женское начало, - сказала Элен. - Правда, в Виченце.
- И актуализировал, - добавила Анхен.
- Да ничего он не актуализировал, - заступился я за Сержио. - Вот так и рождаются мифы… Сержио чайничек искал.
- Весь день искал - и нашёл не только чайничек, но и новую итальянскую подружку! - рассмеялась Элен. - Никогда бы не подумала, что он такой бонвиван.
- Она не итальянка, - поправила Анхен. - Людмила - русская.
- В том-то и зерно, что лучшие русских женщин в мире нет, - заметил я. - У кого-то из писателей было в путевых заметках - то ли у Чапека, то ли у Твена: он познакомился с венецианской красоткой, а та оказалась русской.
- Суета это всё, - вздохнул Валериан. - В мире много красивых женщин.
- Страшно даже представить, насколько много, - подтвердил я.
- Каждая женщина может быть красивой по-своему, - добавил он. - Важно, каким взглядом ты на неё смотришь.
- И это верно, - снова согласился я.
Мы с ним чокнулись стаканами, на дне которых желтела выдержанная граппа. Выпили и отправились курить на балкон, беседуя в том ключе, что лучше приезжать в Венецию со своим самоваром, когда по миру гуляет коронавирус. Да и в любую другую пору лучше, ибо здесь творческого человека ожидает много такого, что способно занять его помыслы без остатка, и не стоит отвлекаться на разную ерунду.
Ощущение пира во время чумы, покинувшее меня на весь этот день, теперь постепенно возвращалось. К Валериану, по всей видимости, тоже, поскольку он не преминул продекламировать с балкона стихотворение Александра Черепанова «Пир во имя чумы». Длинное, исполненное гибельного пафоса, оно заканчивалось следующим образом:

…Я пью судьбы своей цикуту,
Неведомый и тёмный злак.
Я ничего не перепутал.
Всё так и есть. Да будет так.

Да будет так, как мир поставлен.
Рванём судьбой не впопыхах.
И будет голос чаш расплавлен.
И загудит в колоколах!

Во имя чумы, да. Во имя пандемии? Почему бы и нет; если нельзя предотвратить это безобразие, то надо его возглавить, пока другие представители человечества, проявляя благоразумие, разбегаются по укромным норам. На моих глазах мир менялся уже неоднократно - правда, медленно и не сразу была понятны масштабы перемен; теперь он, вероятно, тоже изменится, но гораздо быстрее. Ну что же, пусть будет как будет, где наша не пропадала. С каждым днём я снова и снова убеждался в правильности своего решения забить на всепланетное буйство страха перед очередным моровым поветрием и продолжаться в беззатейливом русле с полным своим удовольствием.
Заключительные метафоры чумного стихотворения Александра Черепанова разлетелись во тьму и осыпались на крыши и мостовые Местре, распластавшегося под нашими ногами. Пытаясь представить, как они просачиваются дальше, в хтонические глубины планеты, я затушил окурок в банке из-под маслин, приспособленной нами под пепельницу (банка была переполнена, и окурок в неё едва удалось втиснуть); Валериан сделал последнюю затяжку и втиснул свой окурок вслед за моим (банка оказалась безразмерной и волшебным образом продолжала служить нам до самого отхода ко сну). После этого мы покинули балкон - и, усевшись за стол, налили себе ещё по сто грамм…

NOTA BENE

Ночь за окном. Настроение совершенно не рабочее, но я упёртый, да и глупо было бы, перевалив за середину своих воспоминаний, вдруг взять да и бросить их кропать (в моём случае кропать - от слова кропотливо, никак иначе). Нет уж, я обязательно доведу дело до конца. Надо только настроиться хорошенько.
И я настраиваюсь. Попиваю «Жигулёвское» и настраиваюсь.
Да, у меня теперь много пива. Каждый день кто-то подсовывает под ворота - по два, не то и по три полуторалитровых флакона, всегда по-разному.
Я подумал было, что это Василий Вялый приносит. Позвонил ему, спросил: оказалось - нет, не он.
- А ты рассказывал кому-нибудь, - спрашиваю, - что я тебя просил пиво принести, когда карантинил?
- Ну да, рассказывал.
- Кому?
- Да всем.
- А-а-а, ну тогда понятно.
Впрочем, понятно-то оно понятно, что нашлась ещё одна добрая душа. А может, и не одна. Но только - кто конкретно? Ума не приложу. Надо ведь поблагодарить человека. Да и деньги отдать не помешало бы, всё-таки вокруг меня не так уж много миллионеров…
С этими мыслями я попиваю «Жигулёвское», настраиваясь на работу, попиваю пиво, а работать страшно лень, да всё равно надо себя заставить, деваться некуда, попиваю пиво, краем уха слушая телевизор и автоматически откладывая в уме пандемические новости:
…Число смертей от коронавируса в США достигло сорока тысяч. На заброшенный остров Харт в черте города Нью-Йорк приехали люди в защитных костюмах и привезли с собой гробы с телами: умерших хоронят в общей могиле.
…Авианосец «Шарль де Голль» вернулся на базу в Тулон раньше срока, поскольку на его борту многие заражены коронавирусом.
…В Крыму, Оренбургской и Липецкой областях из-за пандемии запретили продавать разливное пиво.
…Британский секс-шоп для любителей медицинского фетишизма пожертвовал госпиталю комплекты одноразовой одежды санитаров, внеся таким образом свою лепту в борьбу с пандемией.
…Массовые увольнения американцев через смс и электронную почту становятся нормой.
…В Кирово-Чепецке двое мужчин избили врача, приехавшего брать анализ на covid-19 и отказавшегося сообщить им адрес пациента.
…В Молдове медики составляют двадцать процентов всех больных коронавирусом.
…В Кении восемь приятелей ради путешествия во время карантина купили гроб, привязали его к крыше автомобиля и отправились из Найроби в другой город. Им удалось отъехать триста восемьдесят километров от кенийской столицы, пока обман не разоблачили. Всем нарушителям провели тест на covid-19, и у водителя результат оказался положительным.
…Председатель правительства РФ Михаил Мишустин заразился коронавирусом.
…Карантин в Италии сильнее всего бьёт по самым бедным: у многих закончились деньги. В супермаркетах Палермо и Неаполя люди всё чаще заполняют тележки, но отказываются платить. Бедняки собираются перед магазинами, требуя выдать им продукты, и грозят устроить штурм. Мафия подстрекает недовольных.
…В Санкт-Петербурге коллапс из-за коронавируса: к Покровской больнице выстроился караван машин скорой помощи.
...В Греции тысячу мигрантов переселят в отели, которые из-за пандемии пустуют по всей стране.
…В Якутии на Чаяндинском месторождении взбунтовались вахтовики «Газпрома»: более десяти тысяч человек вышли на митинг из-за того, что среди них многие заражены, но их никто не лечит. Здоровые рабочие боятся заразиться, так как руководство не принимает мер для изоляции больных.
…Граница между США и Канадой останется закрытой ещё как минимум месяц.
…В Хабаровске массово выявляют нелегальные детские сады, работающие вопреки режиму самоизоляции. Как правило, речь идёт о мини-группах для дошкольников, которые организовали у себя на дому оставшиеся без работы воспитатели.
…Премьер-министр Великобритании Борис Джонсон вылечился от covid-19.
…Передвижной цирк из-за карантина застрял в Краснодаре. Сотрудники цирка обратились к горожанам через соцсети с просьбой помочь деньгами и кормом для животных, который закончился. В цирке сейчас находятся: крокодил, питон, морские котики, львы, кошки и голуби.
…В Германии каждому третьему отелю и ресторану грозит банкротство из-за пандемии.
…Криминальные банды ввели комендантский час в фавелах Рио-де-Жанейро. Жителям пришли уведомления с требованием не покидать их дома в вечернее время.
…В магазине «Фаренгейт 451» петербуржцам выдают книги на лопате, чтобы снизить риск заражения.
…В США отмена спортивных мероприятий из-за пандемии лишила криминальные группировки незаконных доходов, получаемых от азартных игр, что стало историческим ударом по мафии. Также остановилась деятельность ресторанов и закусочных, парализованы грузоперевозки и строительная отрасль, где преступные кланы имели свой процент. Мафия теперь может полагаться лишь на сбыт наркотиков, употребление которых не снижается.
…В Уфе из закрытой на карантин больницы сбежали семеро врачей. Их принудительно вернули в клинику по решению суда.
…Бодибилдер из Казахстана отменил свадьбу с силиконовой куклой из-за пандемии.
…В Мичигане, Мэриленде, Техасе, Огайо, Кентукки и Висконсине прошли акции протеста против карантина. Протестующие требуют возвращения к работе, так как у них закончились средства к существованию.
…Предложенный около месяца назад новый финпродукт - страховой полис от коронавируса - востребован гражданами, сообщают российские страховщики.
«От вируса не надо, - прорастает мысль в моей голове. - А вот печень, похоже, будет не лишним застраховать мне и многим моим друзьям - да, в принципе, почти всем россиянам мужского пола, если те ещё месяц-другой посидят дома, запертые на карантин».
Да, в мире творится нечто невообразимое. Перефразируя Руссо, можно сказать, что коронавирус принуждает людей вернуться к себе самим, именно это и делает его особенно невыносимым для большинства. Общество вступило в полосу грандиозного шухера, в войну с самим собой; все испытывают необходимость защититься, и мало кто помнит утверждение Эпикура о том, что необходимость есть бедствие, однако нет никакой необходимости жить с необходимостью. Грядущее лишилось даже той минимальной определённости, которую прежде в нём было можно предполагать, завтрашний день окутан туманом тайны. Если ещё недавно виртуальность норовила взять верх над реальностью, то не повернётся ли теперь это колесо в обратную сторону?
Впрочем, не стоит углубляться умозрительные материи, для меня не особенно актуальные. Ибо я уже давно выбрался из беспокойного моря общественной жизни, усталым тюленем выполз на тихий берег, вернувшись к посконному и земному: к тому месту, к тем вещам и делам, а главное - к тем людям, к которым душевно привязан.
В чрезвычайной ситуации каждый решает и действует сам за себя? Ну нет, не всё так плоско. Хотя…
Интересно, кто же всё-таки подсовывает мне пиво под ворота?
Не враг какой-нибудь, не вредитель-отравитель, факт. Поскольку я его пью - и ни разу ещё ни в одном боку не закололо и не потянуло, не засвербело и не зюкнуло. Хорошее пиво, доброкачественное… Кто-то из друзей, вероятно, заботится о моём положительном умонастроении, а я не знаю, в какую сторону своё любопытство обращать, кого спрашивать. Со временем-то выяснится, само собой, но пока - непонятно. На многих могу подумать.
Да, мои друзья - они такие.

9 МАРТА, 2020. ОТ САНТА-КРОЧЕ ДО НАБЕРЕЖНОЙ НЕИСЦЕЛИМЫХ

Этот день мы решили посвятить неспешной прогулке по Венеции. Встали поздно, поэтому приехали на пьяццале Рома незадолго до полудня. Сержио с нами не было: он пожелал отдохнуть от нашей компании и отправился в город одиночным образом. А мы, наметив конечной точкой маршрута базилику Санта-Мария-делла-Салюте, сошли с трамвая и углубились в район Санта-Кроче.
По дороге мы с Анхен спорили по поводу стихотворения Ивана Бунина «Венеция», зацепившись за его начальные строки:

Восемь лет в Венеции я не был...
Всякий раз, когда вокзал минуешь
И на пристань выйдешь, удивляет
Тишина Венеции, пьянеешь
От морского воздуха каналов.
Эти лодки, барки, маслянистый
Блеск воды, огнями озарённой,
А за нею низкий ряд фасадов
Как бы из слоновой грязной кости,
А над ними синий южный вечер,
Мокрый и ненастный, но налитый
Синевою мягкою, лиловой, -
Радостно всё это было видеть!

- Пусть Бунин описывает вечернее время, но со слоновой грязной костью у меня всё равно цвет зданий никак не ассоциируется, - говорил я. - Ни здесь, ни тем более на набережной.
- А у меня ассоциируется, - возражала она. - Именно так город и выглядит: слоновая грязная кость.
- Ну ладно, допустим меня подводит художественный вкус. Но где ты видишь низкий ряд фасадов? Это же не какой-нибудь хуторок с вросшими в землю мазанками. Нормальные фасады, низкими их никак не назвать.
- Нельзя подходить к поэтическим образам настолько дотошно. Даже если ты видишь Венецию не такой, какой Бунин её описал.
- Ну да. Опьянел «от морского воздуха каналов» - и описал.
- А чем тебе морской воздух в стихотворении не нравится?
- Да ты понюхай-понюхай: чувствуешь морскую свежесть? Или, может быть, запах водорослей, йода и всякого тому подобного улавливаешь? Нет, морской воздух - он совсем другой. А здесь разве только амбре из каналов.
- Но сейчас нет никакого амбре.
- Да иногда всё же попахивает слегка… Ладно, запах ещё можно воспринимать индивидуально. А как быть со львом, который смотрит одновременно и туда, и сюда, и вообще чёрт знает куда?
С этими словами я озвучил ещё один отрывок из «Венеции»:

За каналы, за лежавший плоско
И сиявший в тусклом блеске город,
За лагуны Адрии зелёной,
В голубой простор глядел крылатый
Лев с колонны. В ясную погоду
Он на юге видит Апеннины,
А на сизом севере - тройные
Волны Альп, мерцающих над синью
Платиной горбов своих ледяных...

- Ну, очень далеко видит лев, зоркий он, - сказала Анхен. - А что тут такого?
- Хорошо, пусть зоркий. Но не может ведь он в одно и то же время смотреть и на юг, и на север, согласна?
- Не согласна. То есть, в одно и то же время, конечно, не может. Но ему ничто не мешает посмотреть сначала на юг, а потом на север.
Я скептически усмехнулся:
- Бронзовому льву ничто не мешает вертеть головой?
- А как ты хотел, это же метафора, - парировала она. - Никто же не удивляется тому, что у Пушкина в «Каменном госте» статуя командора приходит к Дону Гуану и жмёт ему руку.
- Тогда вдобавок ко всему и колонна, на которой стоит лев, должна вырасти как минимум раз в десять. Не может ведь он видеть сквозь стены. Да и город у Бунина лежит «плоско». Значит, зверюшка смотрит с большой высоты. Или, по-твоему, это тоже поэтическая метафора?
- Почему бы и нет.
- Но любая метафора должна опираться хоть на какое-то основание. Выдумка должна звучать правдоподобно. Нельзя лепить образы друг к другу как бог на душу положит.
- А по-моему, главное - чтобы звучало красиво. В конце концов, это поэзия серебряного века, а не произведение соцреализма.
Примерно в таком духе мы беседовали, пока не подошли к церкви Сан-Никола-да-Толентино. Она расположена невдалеке от площади Рима, потому добраться до неё не заняло много времени. В середине девятнадцатого века её обстреливала австрийская артиллерия, пушечное ядро пробило купол и упало возле главного алтаря. В память об этом событии ядро вмуровано в церковный фасад. Который, к слову, сильно смахивает на фасады множества советских домов культуры, сохранившихся по сей день в российских районных и областных центрах.
Пока мои спутники фотографировали церковь и окрестности, я прохаживался поодаль и думал о том, что, возможно, не стоило так уж придираться к Бунину, поскольку дело не в соотношении правды и вымысла в его стихотворении, не в оторванности метафор, найденных поэтом, от реального пространства, в котором размещена Венеция, а в том, что все чувствуют её по-разному. Например, Аполлон Григорьев в поэме «Venezia la bella» представляет Серениссиму вечной, непреходящей, но антиномично отражённой в самой себе. В таком призрачном городе общего вида человеку невозможно найти ни единого опорного локуса, это грёза чистого вида, романтический абрис без цвета и тени. А у Иосифа Бродского Венеция совсем иная: она живёт и дышит одиночеством, и врастает в творческую вселенную поэта своеобразным отражением Петербурга. Впрочем, это можно вообразить и как встречу в космосе двух галактик, когда одна, с большей массой, притягивает и поглощает другую; в конце концов, именно так всё и закончилось для поэта на острове Сан-Микеле… Да, в следующий раз, если мне суждено снова сюда приехать, обязательно схожу на могилу Бродского.
На набережной я заметил любопытный кабачок: перед его открытыми дверями были приспособлены под столы большие винные бочки, и с десяток пожилых итальянцев подле этих бочек цедили из бокалов красное и белое, чинно переговариваясь между собой. Меня потянуло к ним присоединиться.
- Если вино домашнее, то надо бы его попробовать, - высказал я своё желание спутникам.
- У тебя есть граппа, - возразила Анхен. - Ты обещал растянуть фляжку до вечера.
С этими словами она взяла меня за руку и потянула прочь от кабачка.
- Раз аборигены пьют, значит, здесь наливают хорошее вино, - пытался настаивать я. - Валериан, ты как насчёт этого, не желаешь попробовать?
- Нет, у меня есть граппа, - разрушил он мои надежды на внеплановую дегустацию местного vino della casa.
Мы перешли по мосту через канал и направились далее.
Однако история кабачка с винными бочками перед входом имела продолжение. Для восстановления коего привожу вечерний рассказ Анхен:
«Сержио выехал из дому вскоре после нас и шёл, буквально наступая нам на пятки. Знаю это, поскольку он весь день названивал мне и справлялся, где мы. Я отвечала всегда одно и то же: «Ну-у-у, где-то в Венеции…», - поэтому к вечеру он обиделся и звонить перестал (но сам перед этим каждый раз точно сообщал своё местонахождение, и я понимала, что он идёт по пятам). Так вот, он задержался в вышеописанном кабачке, выпил несколько бокалов и попросил налить ему бутылку с собой. Какими словами или жестами он пользовался для налаживания коммуникации - не знаю. Но в итоге хозяин заведения его понял, налил под прилавком пластиковую полторашку, тайком сунул в руки настырному иноземцу vino della casa и не взял за это денег, только жестами показал, что всё надо хранить в секрете, ибо розлив на вынос здесь запрещён».
Следующая наша остановка была уже в районе Сан-Поло, перед базиликой Санта-Мария Глориоза деи Фрари.
Умирая от чумы, Тициан просил похоронить его в этом соборе, где находятся две его величайших картины: «Успение богородицы» и «Мадонна Ка’Резониго». Желание художника было исполнено. Кроме него, здесь похоронены композитор Клаудио Монтеверди, скульптор Антонио Канова, три или четыре дожа и ещё разные знатные особы. А главное - в храме собраны живописные шедевры Тициана, Беллини, Сальвиати и других мастеров эпохи Возрождения. К сожалению, взглянуть на упомянутые творения нам не удалось, поскольку собор оказался закрыт. Пришлось удовлетвориться наружным осмотром.
Здание построено из кирпича  в готическом стиле. Центральный портал и круглые окна фасада декорированы белым истрийским камнем; кроме того, над центральным порталом возвышаются три статуи: Мадонна, святой Франциск и воскресение Христово. Фронтон и боковые фасады украшены кирпичным фризом. Слева храм имеет четыре входа, оснащённых скульптурами и барельефами. Семидесятиметровая колокольня базилики - вторая по высоте в городе после кампанилы Сан-Марко - украшена статуями девы Марии и святого Франциска. Фасад собора обращён к одноимённой площади, которая выходит на канал Рио деи Фрари.
Пока мы прохаживались перед базиликой, возле изогнувшегося над каналом горбатого моста маячил одинокий гондольер. Как и все его собратья по цеху, весьма колоритно разодетый. (В первый день своего венецианского вояжа я решил, что местным лодочникам полагается этакая полутеатральная униформа единообразного вида, но затем убедился, что одежда является плодом персональной фантазии каждого из них. Не зря Марк Твен писал: «Гондольер - всё-таки очень живописная каналья, хоть он и не носит атласного камзола, шляпы с перьями и коротких шёлковых штанов»). Он непрестанно зазывал на водную прогулку, причём особенно зычно напирал на фразу:
- …Ultimo jorno!
Анхен перевела мне с итальянского эту присказку:
- Последний день.
- Что значит - последний день? - не понял я.
- С завтрашнего дня катать на гондолах уже не будут, городские власти запретили, - пояснила она. - Ужесточают карантин.
- Вот оно что. Ну ладно, ультимо джорно так ультимо джорно, не очень-то и хотелось. Главное, чтобы нам не запретили гулять по городу.
Это мы говорили уже по дороге, оставив позади разочарованного гондольера («туристи», желающих пуститься в плаванье по каналам, нигде окрест не виднелось). Оба посочувствовали бедолаге: пока Италию плющит жёсткое карантино, мужичку будет нечем зарабатывать себе на пасту с пармезаном, а ведь у него, наверное, семья, дети, ещё какие-нибудь заморочки типа любовницы или собачки… С другой стороны - здоровый дядька, не пропадёт, нам и не в таких ситуёвинах доводилось выживать, причём не месяцы и даже не годы: десятилетия.
Как бы то ни было, в продолжение всех наших прогулок по Венеции нам ни разу не довелось увидеть весёлых гондольеров - таких, какими их описала Маргарита Алигер:

Ах, гондольеры на Пьяцетте!
Они как птицы на рассвете,
как голуби или скворцы.
Они на все лады щебечут, -
орёл иль решка, чёт иль нечет?
А утро размывает дали,
и отражаются в канале
венецианские дворцы.

Ах, гондольеры на Пьяцетте!
Они как птицы на рассвете,
как ласточки или дрозды,
на солнцепёке у воды,
трещат себе на все лады…

К слову о гондольерах и Маргарите Алигер. Она вспоминала, как приехала в Венецию с группой советских писателей, среди которых был поэт-песенник Михаил Матусовский. Однажды, увидев рассаживавшихся в гондоле иностранных туристов, Матусовский сказал:
- Интересно, какие песни предпочитает слушать буржуазия.
Его спутникам тоже стало любопытно. Они задержались на набережной - и вскоре услышали, как гондоловожатый, отчалив, затянул «Подмосковные вечера», песню на слова Матусовского! Автора чуть кондратий не хватил от изумления… Откровенно говоря, мне тоже слегка удивительно и до крайности непонятно, на каком языке исполнял сын Адриатики советский шлягер. С другой стороны, всё равно ничего не остаётся, кроме как поверить поэтессе на слово. В конце концов, Серениссиме свойственно порождать мифы, услаждая сердца поэтов.
Нет, в наши веницейские дни песен над каналами и набережными не разносилось; и вообще работники весла и уключины (впрочем, есть ли уключины у гондол?) имели прежалкий вид… А дворцы - это да. Они никуда не делись и сопровождали нас повсеместно, отражаясь в каналах (всё очевиднее становилось день ото дня, что мрамор и кирпич вот-вот возобладают над людьми: пандемия встроилась в симбиоз человека и города, нарушила баланс, сдвинув его в сторону дворцов и соборов, памятников и мостов, мощёных камнем улиц и площадей). Люди отсутствовали; стараясь не отравлять себе (возможно, последние - так им представлялось) дни жизни; они прятались в тесных коробках жилищ в надежде, что там их не настигнет паника. Но паника, по всей видимости, неотступно следовала за ними, хотя на приличном расстоянии, ибо нигде подле себя мы не ощущали её присутствия и нисколько не удивлялись этому; нам было самодостаточно и весело, в меру лирично и совершенно беззаботно. С анонимным видом мы шагали по пустому городу, восполняя своими персонами нехватку всех венецианцев сразу и не забывая в связи с этим фактом испытывать чувство глубокого удовлетворения.
Через два поворота наша четвёрка обрисовалась перед домом с табличкой, на которой значилось: «Лета 1707 - Карло Гольдони здесь появился на свет при рукоплесканиях муз». Этот дом представляет собой филиал музея венецианского сеттеченто. Львиная доля упомянутого века в Серениссиме принадлежит Гольдони, который от комедии дель арте совершил, можно сказать, космический перелёт к новым театральным вселенным. Впрочем, о нём вряд ли стоит здесь долго распространяться, равно как и обо всех его бесконечных Труффальдино, Мирандолинах и Панталоне, поскольку каждому ведомы сии персонажи.
А что касается комедии дель арте и прочих театральных жанров, исстари бытовавших в ходу, то Венеция предоставляла богатую пищу любителям зрелищ. Можно сказать, здесь было настоящее раздолье для поклонников Талии и Мельпомены. Так за десять лет до рождения Карло Гольдони царский стольник Пётр Толстой записал в своём дневнике:
«В Венецы бывают оперы и камеди предивные, которых в совершенство описать никто не может, и нигде на всем свете таких предивных оперов и камедей нет и не бывает. В бытность мою в Венецы были оперы в пяти местех. Те полаты, в которых те оперы бывают, великие, округлые, называют их италияне театрум. В тех полатах поделаны чуланы многие в пять рядов вверх, и бывает в одном театруме чуланов двести, а в ыном триста и болши. А все чуланы поделаны изнутри того театрума предивными работами золочеными; иные оклеиваны толстою чеканною бумагою, так что невозможно познать, чтоб не сницарская была работа дивная, и вызолочены все. В том театре пол зделан мало накось, к тому месту, где играют, ниже, и поставлены стулы и скамьи, чтоб одним из-за других было видно, которые в те стулы для смотрения оперов садятца. И за те стулы и скамьи дают платы; а кто хочет сидеть в особом чулане, тот повинен дать за чулан болшую плату; а за пропуск в тот театрум особая, со всех ровная, плата.
И с единой стороны к тому театруму приделана бывает великая и зело длинная полата, в которой чинится опера. В той полате бывают временные переспективы дивные, и людей бывает в одном опере в наряде, мужеска и женска полу, человек по сто, и по полтораста, и болши. Наряды на них бывают изрядные, золотные и серебреные, и каменья в тех уборех бывает много: хрусталей и вареников; а на иных бывают и алмазы, и зерна бурмитцкие.
И играют в тех операх во образ древних исторей; кто которую гисторию излюбят, так в своем театруме и зделает. И музыка в тех операх бывает предивная, с розными инструментами человек по пятьдесят и болши, которые в тех операх играют. И ставитца одна опера на год по 30000 и по 40000 дукатов венецкой манеты, а во всяком дукате московских по пятнадцать алтын. Камедии в Венецы бывают хуже оперов, однако ж зело забавны…»
Allora, в театр мы, конечно, идти не собирались (правда, поначалу Сержио порывался, но ему объяснили, что из-за вируса все театры закрыты). Зато нам удалось полунечаянно отыскать дом, в котором родился Гольдони. Тот самый чудаковатый Карло Гольдони, который любил разгуливать по городу и наблюдать народную жизнь, а когда видел что-нибудь особенно интересное, то непременно записывал уличную сценку, дабы затем использовать её в очередном своём произведении.
Да, мы нашли дом Гольдони, однако радоваться оказалось нечему: здесь тоже всё было на запоре - нам оставалось лишь посмотреть через решётки на внутренний дворик Каза ди Карло Гольдони, на том и баста.
Элен - в качестве компенсации за несостоявшееся соприкосновение с эманациями возлюбленного питомца муз - скорчила нам несколько препотешных гримас, и мы пошагали дальше.

***

Миновав площади Сан-Поло и Сан-Тома с одноимёнными - запертыми - храмами, мы шагали по району Дорсодуро. И в скором времени на значительном возвышении над набережной обнаружили  нечто наподобие минималистского садика за железной оградой: несколько деревьев, кусты, скамейки - как раз то, что надо для уединённого отдохновения четырёх странников. Поднявшись по каменным ступеням, мы уселись подле ограды над каналом, извлекли из моего рюкзака бутерброды, апельсины и граппу…
Место было настолько чудесное, что трудно передать словами. Дело в том, что когда ходишь по Венеции, то почти физически ощущаешь, как история распирает её изнутри, поддерживая город в состоянии на грани взрыва; из-за этого практически все твои органы чувств довольно скоро перегружаются капитальным образом... И вдруг - на пути возникает нечаянный крохотный садик, подобный оазису в пустыне тишайший уголок, одна из немногих лакун, где можно отдохнуть от упомянутого ощущения. Просто благодать, и всё тут.
Никакая сила не смогла бы заставить нас немедленно идти дальше. Это была ловушка времени. Или не так: это была ловушка хитро переплетённого городского пространства, в которой замедлялось время.
…Наскоро подкрепившись, Валериан подошёл к ограде - и, устремив над водой затуманившийся взгляд, принялся декламировать венецианское стихотворение Михаила Миховича:

Жаль, что вода не отражает слов.
Архитектуру, гондолу,
Облако - да.
Видимо, надо сказать,
Повезло
Им, в смысле том,
Что кругом вода.
Гондольера, голубя,
Чужака,
Отражение плодит их,
Хоть пруд пруди.
Но, сорвавшемуся
С языка,
Отражаться только
В другой груди.

Пока Валериан под тарахтенье проплывавших внизу катерков предавался декламации, я, Анхен и Элен, глядя на него, продолжали есть апельсины да изредка прикладывались к горлышку фляжки.
Напротив нас, за каналом, высился готический дворец, построенный дожем Франческо Фоскари (фасад роскошного палаццо выходит на Гранд-канал, а к нам он был обращён другой, непарадной стороной). Сегодня здание Ка’Фоскари имеет несколько альма-матерный оттенок, поскольку в нём размещён государственный университет. Но его история уходит далеко за университетские пределы, в эпоху итальянского Rinascimento. Это один из самых знаменитых дворцов Венеции, под стать правителю, чьему велению он обязан своим возникновением и чьим именем он наделён.
Франческо Фоскари избрали дожем, когда ему исполнилось сорок девять лет, а Венецианская республика достигла вершины могущества и благосостояния. Его правление было беспокойным, однако Фоскари оставался у власти продолжительнее всех прочих венецианских дожей. Мастер интриги, он умело пресекал козни мощной оппозиции, которую возглавлял его предшественник Томмазо Мочениго (незадолго до смерти последний выступил с речью, убеждая сенаторов не голосовать за Фоскари). И в череде затяжных войн с Миланом, стремившимся доминировать в Северной Италии, удача долгое время сопутствовала Франческо Фоскари. Правда, затем возвысившийся кондотьер Франческо Сфорца привёл миланцев к победе, но это произошло уже на закате жизненного пути старика Фоскари. Ничего не поделаешь, история помнит не так уж много несокрушимых правителей. Ахиллесовой пятой одряхлевшего дожа оказался его сын Джакопо: за получение взятки легкомысленного отпрыска сослали на Пелопоннес; а спустя некоторое время Фоскари-младшего, обвинённого в покушении на жизнь одного из судей, отправили в заточение на остров Крит, и там Джакопо вскорости скончался. После этого его отца, морально сломленного и утратившего волю к сопротивлению, заставили отречься от власти.
Так сложилось, что опозоренный Франческо Фоскари вселился в новый дворец сразу после своего низложения. Правда, расхаживать по залам этого палаццо ему довелось всего неделю, а потом настал срок, когда восьмидесятичетырёхлетний старик схватился за сердце - и отправился следом за Джакопо в горние пределы или уж куда им обоим там назначено… Зато похоронили великого дожа с почестями. Его гробница находится в базилике Санта-Мария деи Фрари - там же, где покоится прох Тициана. Судьба несчастного дожа-патриарха послужила сюжетом пьесы Джорджа Байрона «Двое Фоскари», а позднее Джузеппе Верди, основываясь на этой пьесе, сочинил одноимённую оперу.
Согласно старинной городской страшилке дож Томмазо Мочениго, уже находясь на смертном одре, никак не унимался и требовал не избирать Франческо Фоскари себе на смену - в противном случае предрекал Венеции войны и бедствия. Поскольку его не послушали, предсказание сбылось, а душа Мочениго не упокоилась. Теперь призрак дожа-пророка безлунными ночами бродит по городу. Дара речи он лишён, однако при встрече с живыми людьми Томмазо Мочениго не может удержаться от упрёка - и из его рта выпадает пергаментный свиток, на коем начертано одно слово: «Истина». Этот свиток длинным языком волочится по брусчатке и путается под ногами мертвеца. Рассказывают, что среди прохожих находились смельчаки, которые, проникшись жалостью к неприкаянному старцу, собирали свиток и запихивали его призраку обратно в рот. Однако стоит тому возобновить путь и встретить нового прохожего, как свиток непременно выпадет снова.
…Элен созвонилась с кем-то из своего театра и узнала, что по возвращении домой ей предстоит на две недели самоизолироваться в собственной квартире. Это означало, что спектакль, в котором она должна была играть, теперь выпустят без неё.
- А как же твоя роль? - сочувственно поинтересовалась Анхен.
- Да не проблема, введут другую актрису, - Элен пребывала в расстроенных чувствах. - А мне придётся сидеть взаперти на этом дурацком карантине.
- Ну надо же: карантин, - я удивлённо покачал головой. - Значит, переполох и до наших краёв докатился.
- Погоди, то ли ещё будет, - предрёк Валериан.
Да, мой друг оказался пророком. Элен напрасно переживала из-за своей роли: когда она вернётся домой, все массовые мероприятия будут запрещены, её спектакль отложат на неопределённый срок, а театральный коллектив распустят по домам до лучших времён. Потому что - пандемия.
А пока, не заглядывая в будущее дальше завтрашнего дня, мы сидели на скамейке над каналом, доедали апельсины, пили граппу и взирали с возвышения на спокойную воду: палаццо Фоскари и соседние здания отражались в ней, создавая впечатление сказочного подводного города, подступающего к берегам вечности. Это было отрадно и трансцедентно, и нам не хотелось никуда уходить оттуда.

***

Allora, нам трудно было побороть искушение зависнуть в этом укромном месте до самого вечера, но мы не могли себе позволить остаться на берегах вечности: живым всегда недостаёт времени.
Мы тронулись с места и направились по району Дорсодуро сначала на юг, потом повернули на восток; миновали церковь Сан-Барнаба (здесь размещён музей Леонардо да Винчи с экспозицией механизмов, собранных по эскизам мастера, но - мимо, мимо, заперто, пандемиозо). Галерея Академии, где выставлена самая большая коллекция венецианской живописи - тоже не запоре…
Масштаб Венеции не соотносился с занимаемым ею пространством; гораздо легче казалось соотнести его со временем, но это тоже была ловушка: я неоднократно пытался - и находил множество точек подобия, а затем наступал неизбежный момент, когда они переставали вмещаться в моё сознание, и эйдос города расплывался, подобно клочьям тумана, оставшись непостижимым.
Мы плутали по улицам, обсуждая то да сё, разные разности, всего сейчас не упомнить, но разговор дрейфовал по извилистому руслу мировой истории. Заколупина получилась, когда мы добрались до мнения Василия Ключевского, утверждавшего, что закономерность исторических явлений обратно пропорциональна их духовности.
- Да загнал он, - сердился Валериан. - Таким манером всему миру давно настал бы конец. А Венеция уже сколько столетий стоит, и ничего ей не делается.
- Всё до поры до времени, - возражал я. - Человек - создание нервное: в любой момент может разорвать цивилизацию на лоскуты.
- Но для этого должна быть причина, - не соглашался он. - Животное, конечно, дремлет в каждом из нас, однако для препятствия скотскому началу придуманы искусство и культура.
- Искусство и культура - это фонари в будущее, которые светят нам из прошлого, - саркастически перефразировал я Ключевского. - Но мы не должны западать на золотистые фантики, они не спасут.
Нет, мы оба понимали: схоластика рулит. А всё же спорили почти всерьёз. Как будто любые слова не теряли значение на фоне теснившихся вокруг нас архитектурных шедевров, исторических памятников и просто бессчётных жилищ тех, кто веками возводил этот город, плывущий по воде, словно гигантская рыба.
Некоторые сувенирные лавки на нашем пути были открыты: грешным делом мы заходили поглазеть. Перед магазином карнавальных масок сфотографировались возле манекена, обряженного в костюм чумного доктора: чёрный плащ, высокая чёрная шляпа, зловещая маска с длинным клювастым носом. Средневековые врачеватели во время эпидемий ходили по городу именно в таких костюмах. Плащ, пропитанный воском, позволял избежать контакта с трупами и телами больных людей (методы лечения были простыми: кровопускание да прижигание чумных бубонов, аминь). А маска, придававшая доктору сходство с древнеегипетским Сетом, богом разрушения и смерти, предназначалась для отпугивания болезни. Хотя пути распространения чумы в ту пору никто не ведал, но маска действительно предохраняла, поскольку в её вместительный клюв - дабы не вдыхать чумной смрад - запихивали пропитанную ладаном губку и сильно пахнущие лекарственные травы: получался этакий прообраз современного респиратора.
Раз уж оказались перед магазинчиком, мы решили войти - полюбопытствовать. Элен и Анхен тут же стали хватать то одну, то другую маску: примеряли, манерничали. Тут имелось всё, что душе угодно: Баута, Коломбина, Вольто, Маттачино, Ньяга, Венецианская Дама, Моретта, персонажи комедии дель арте и чисто карнавальные - многие десятки разноимённых, а может, и безымянных вариаций, далеко ушедших от своих старинных прототипов, и более-менее близкие к аутентичному виду, насколько я могу это представить. Самые броские - Венецианские Дамы с пышными огненно-рыжими волосами, с яркими перьями, все в блёстках и золотом шитье. Их антиподы - простонародные Вольто, копирующие форму человеческого лица, без цветистых украшений, только с прорезями для глаз. Ньягу, кошкообразную маску, в старину любили надевать гомосексуалисты, переодевавшиеся в женщин (содомский грех преследовался инквизицией, потому без маски подобные фокусы были чреваты). Баута, строгая и зловещая, похожая на лик смерти со средневековой гравюры, пользовалась большой популярностью у аристократов, предпочитавших прятать свои лица, когда у них возникало желание прогуляться по игорным домам или борделям. Кроме того, Баута имеет сильно оттопыренную верхнюю губу, которая изменяет голос и вдобавок позволяет есть и пить, не обнажая лица - очень удобная штука для сохранения анонимности. Моретту в народе называют «отрадой мужей», поскольку изнутри у неё на уровне рта имеется небольшой штырёк, который надо зажимать зубами: женщина, у которой на лице такая маска, волей-неволей вынуждена хранить молчание. Я читал, что в наши дни «отраду мужей» в открытой продаже не найти, но могут изготовить на заказ - а вот поди ж ты, оказывается, есть в продаже.
Долгое время в Венеции маски не считались исключительно праздничным атрибутом: людей в масках на улицах города можно было увидеть повседневно. Любой, кто желал оставаться инкогнито - не только наёмные убийцы и злодеи разного пошиба, но и великосветские шалопаи, предававшиеся порочным страстям, и посетители театральных представлений, и шутники-забавники, и соглядатаи, и неверные мужья и жёны - всякий мог скрыть лицо за искусственной личиной, не опасаясь разоблачения. Лишь в восемнадцатом веке власти сообразили, что злоупотребление масками к хорошему не ведёт - и запретили их ношение в обычные дни.
Побывавший здесь задолго до упомянутого запрета Пётр Толстой называл маски «харями», дивился их обыденному употреблению, а пуще того - безмерной вольности венецианских нравов. Вот какую запись об этом он оставил в дневнике:
«…И приходит в те оперы множество людей в машкарах, по-словенски в харях, чтоб никто никого не познавал, кто в тех операх бывает, для того что многие ходят з женами, также и приезжие иноземцы ходят з девицами; и для того надевают мущины и женщины машкары и платья странное, чтоб друг друга не познавали. Так и все время каранавала ходят все в машкарах: мущины, и жены, и девицы; и гуляют все невозбранно, кто где хочет; и никто никого не знает. И так всегда в Венецы увеселяются и никогда не хотят быть без увеселения, в которых своих веселостях и грешат много. И когда сойдутся в машкарах на площадь к соборному костелу святаго Марка, тогда многие девицы берут в машкарах за руки иноземцов приезжих, и гуляют с ними, и забавляются без стыда. Также в то время по многим местам на площадях бывает музыка и танцуют по-италиянски, а танцы италиянские не зело стройны: скачут один против другова вокруг, а за руки не берут друг друга. Также многие забавляются: травят меделянскими сабаками великих быков, и иные всякие потехи чинят, и по морю ездят в гундалах иа барках с музыкою. И всегда веселятца, и ни в чем друг друга не зазирают, и ни от кого ни в чем никакого страху никто не имеет: всякой делает по своей воле, кто что хочет. Та волность в Венецы и всегда бывает, и живут венецыяне всегда во всяком покое, без страху, и бес обиды, и бес тягостных податей».
…Нет, покупать масок мы не стали. Я бы не отказался приобрести чумного доктора, но ведь нереально довезти домой венецианскую личину с этаким длинномерным шнобелем, не переломив оный в чемодане. Да и любая другая маска не имела шансов обойтись без повреждений. В общем, пришлось покинуть магазинчик несолоно хлебавши.
 Следующим пунктом, которого мы планировали достигнуть, был собор Санта-Мария делла Салюте: церковь во имя Святой Марии Спасительницы.
Долго и петлисто пришлось пробираться по Дорсодуро на восток.
Наконец мы добрались. И - вот удача! - двери храма оказались открытыми. Анхен и Элен, не теряя времени, сразу нырнули внутрь. А мы с Валерианом, растягивая удовольствие, решили сначала подкрепиться. Уселись на каменные ступени перед собором, достали из рюкзака фляжку и бутерброды с сосисками. Стесняться было некого: вокруг не наблюдалось ни души, если только не предполагать наличие душ у окружавших нас плотной толпой голубей и чаек (впрочем, я-то как раз готов допустить подобную возможность, но рассуждения об этом не впишутся в рамки моего повествования).
Соборная церковь Санта-Мария делла Салюте построена в память спасения города от чумы 1630-1631 годов, отсюда и такое название: в переводе с итальянского «salute» означает спасение, избавление. Фундаментом храма служат более миллиона стволов дуба и лиственницы, забитых с помощью тяжёлых падающих молотов в подводные слои песка, ила и глины. Здание имеет форму восьмигранника с типично венецианским куполом, похожим на купола собора Сан-Марко. Каждая грань этого октагона оформлена портиками, а вход в собор имеет вид триумфальной арки… Сидя на каменной ступеньке спиной к упомянутой арке, я едва успел сделать глоток из фляжки, как вдруг услышал шелест крыльев над ухом и ощутил лёгкий удар по руке, в которой держал бутерброд. Это была чайка: атаковав сзади, она слямзила у меня сосиску! Причём, в мановение ока проглотив свою добычу, нахалка как ни в чём не бывало приземлилась передо мной на расстоянии вытянутой руки, ожидая продолжения банкета.
- Нет, ты видел? - спросил я Валериана.
- Что? - не понял он.
- Эта оторва сожрала мою сосиску.
- Ну надо же, а я даже не заметил: быстро сработала, - удивился он и торопливо откусил от своего бутерброда. - Видно, совсем оголодали пернатые. Понятное дело: туристы исчезли, подкармливать птиц стало некому. Местные чайки, наверное, давно разучились рыбу ловить.
- Да уж, трудно им придётся в ближайшее время.
Сказав это, я принялся крошить оставшийся от бутерброда хлеб парочке голубей, которые с попрошайным видом тусовались прямо у меня под ногами. Чайке это не понравилось: она разинула клюв (а чайки в Венеции здоровенные - как, впрочем, и голуби; я прежде не представлял, что у чайки может оказаться настолько объёмистая хлеборезка) да как принялась орать на конкурентов - угрожающе, возмущённо, целый букет эмоций отобразился в этих звуках. Да и внешний вид птицы был весьма красноречив. Но голод не тётка: голуби доклевали хлеб до последней крошки и лишь после этого улетели.
- Нехорошо жадничать, подруга, - укорил я горластую хапунью. - Делиться надо, голубям тоже жрать охота. Лучше бы ты рыбу в море промышляла, чем сосиски воровать с чужих бутербродов.
- Да не умеет она себе пропитание добывать самостоятельно, - повторил своё предположение Валериан. - Туристы её разбаловали, приучили к попрошайничеству.
- Как же птицы теперь будут выживать без туристов?
- Не знаю…
Чайка слушала нас, обиженно прохаживаясь поодаль. А я, глядя на неё, вспомнил, как, готовясь к поездке, мы собирали в интернете разные сведения о Венеции, читали отзывы туристов о ней - и пришли к выводу, что нам предстоит посетить город запретов. В число бессчётных ограничений - уверяли разные источники - входит и запрет на кормление чаек и голубей, и на сидение или лежание на площади Сан-Марко, и на самодеятельные пиршества на этой же площади, и на разные тому подобные вольности; а нарушение упомянутых ограничений чревато большим штрафом… И что же? Повседневная венецианская эмпирика показала, что здесь всё можно! Уж сколько раз мы сидели и лежали на Сан-Марко, пили граппу и там же закусывали чем бог послал, допускали всевозможные вольности и подкармливали местных пернатых на глазах у полицейских - нет, нет и нет: нам даже замечания ни разу не сделали. Вот и верь после этого туристическим сайтам и отзывам разных мозгожопых путешественников.
С другой стороны, такое положение вещей могло оказаться просто ещё одним из признаков двойственности явленного нам мира. Ведь это сейчас, когда из-за коронавируса и сопутствующего мортального синдрома всё вокруг полетело вверх тормашками, Венеция сделалась непохожей на иные обшарканные миллионами подошв старые города; но кто знает, в каком образе она предстала бы перед нами при более спокойном обстоянии дел, среди традиционной густолюдной обжималовки… Я ловил себя на мыслях подобного рода неоднократно, и всякий раз принимался прокручивать умозрительную ретроспективу по мотивам своих былых путешествий - страны ближнего и дальнего зарубежья сменяли друг друга, но объективной линии не получалось: действительность, осыпая шелуху времени, проваливалась в глубины истории, воскрешала в памяти влажную прохладу камней античной ойкумены, шероховатость крепостных развалин латинского лимеса, небоустремлённость средневековой готики и витиеватую вязь восточных рахат-лукумов… В конце концов я спохватывался: да зачем это, нет никакого смысла в сравнениях; даже если бы нас заставили здесь ходить по струнке, печатая строевой шаг перед каждым встречным блюстителем порядка, всё равно Венеция - она другая. По гамбургскому счёту, её соприродность - через Византию - легко дотягивается до моих родных тмутараканей.
Однако далековато меня занесло от чаек и голубей.
На днях появилась новость в интернете: «После того как Венеция лишилась многотысячного потока туристов, это благотворно сказалось на чистоте её знаменитых каналов: туда вернулась рыба, а затем появились дельфины и лебеди». Вот уж точно - враньё: ни дельфинов, ни лебедей я здесь не видел, лишь утки журналистские летали пёстрыми стаями… А для чаек и голубей в городе наступила бескормица, это факт.
К слову, в старину приезжий народец подкармливал венецианских голубей мочёными кукурузными зёрнами, которые здесь продавали уличные торговцы. Особенно много пернатых водилось на пьяцца Сан-Марко. К молодому Ивану Айвазовскому, взявшему за обыкновение подолгу простаивать на площади перед этюдником, голуби настолько привыкли, что садились ему на плечи; и порой на исходе дня принимались легонько поклёвывать художнику шею и уши, чтобы тот наконец отвлёкся от очередной картины и насыпал им кукурузных зёрен. В таком живописном образе - с белыми птицами на плечах - его впервые увидел Николай Васильевич Гоголь. Познакомившись здесь, эти два оригинала подружились - и много часов затем провели в беседах, прогуливаясь по улочкам Серениссимы и часто возвращаясь на Сан-Марко. Впоследствии воспоминания художника об этих днях изложил на бумаге профессор Николай Кузьмин, его друг и первый биограф:
«При рассказах о первом приезде своём в Италию и знакомстве с Гоголем И. К. Айвазовский оживлялся и довольно часто вспоминал о Гоголе и своей дружбе с ним. «Первым городом Италии, который я посетил, - говорил и писал мне он, - была, конечно, Венеция. После скучных Берлина, Дрездена, Триеста она несказанно нравилась мне. Развенчанная царица морей, спящая непробудным сном на берегу чудесного своего залива, очаровала меня. В Венеции я и познакомился с нашим незабвенным Гоголем, проживавшим тогда здесь с покойным Николаем Петровичем Боткиным.
Впервые в жизни увидев тогда автора «Ревизора», уже обдумывающего свои бессмертные «Мёртвые души», я скоро сдружился с ним и весьма был поражён оригинальностью нашего писателя и его странной оригинальною наружностью, прямо просившейся на полотно. Если бы я был портретистом, я бы в ту пору написал портрет с него. Низенький, сухощавый, с весьма длинным, заострённым носом, с прядями белокурых волос, часто падавшими на маленькие прищуренные глазки, - припоминал художник. - Гоголь выкупал эту неприглядную внешность любезностью, неистощимою веселостью и проблесками своего чудного юмора, которыми искрилась его беседа в приятельском кругу.
Появление нового незнакомого лица, подобно дождевой туче, мгновенно набрасывало тень на сияющее добротою и озарённое улыбкою лицо Гоголя: он умолкал, хмурился, как-то сокращался, как будто уходил сам в себя, как в раковину, и начинал оригинальничать. Эту странную черту характера замечали в нём все его близкие знакомые. Со мною, однако же, он довольно скоро сошёлся, и я не раз наслаждался его дружескою милою беседою. Гоголь предложил мне ехать с ним, с Боткиным и Панаевым во Флоренцию, на что я, разумеется, с удовольствием согласился. Ехали мы в наёмной четвероместной коляске и - каюсь в нашем общем грехе - дорогою мы играли в преферанс, подмостив экипажные подушки вместо стола. Впрочем, это прозаическое занятие не мешало нам любоваться природой и восхищаться красивыми местностями, попадавшимися по дороге»…

***

Я взял ещё один бутерброд: на сей раз ел, укрывая его от чайки, которая внимательно следила за мной. А Валериан периодически махал рукой на птицу:
- Кыш! Кыш!
Когда бутерброд был съеден, я бросил оглоедке огрызок хлеба и сделал глоток из фляжки. Затем откинулся на каменную ступеньку, опершись на локоть и благодушно-расслабленно уставился на канал перед собой. В воде отражались здания, стоявшие на противоположном берегу; до них было рукой подать, и вместе с тем я никак не мог отделаться от ощущения своего недоприсутствия здесь, будто меня занесло на паперть перед Санта-Мария делла Салюте нечаянным порывом надмирного ветра, и я завис между настоящим и прошлым, но - ненадолго, и скоро жизнь моя вернётся в прежнее русло, далёкое от этого канала и от этой череды отражённых в воде полуиллюзорных палаццо…
- Красота, - сказал Валериан, проследив за моим взглядом.
- Красота, - эхом отозвался я. - Трудно поверить, что картина, которая сейчас у нас перед глазами, не менялась сотни лет. И что в разное время здесь видели одно и то же Батюшков и Некрасов, и Есенин.
- Есенин здесь побывал - и ничего не написал о Венеции, жаль.
- Так и мы с тобой ничего не наваяли ни о Праге, ни о Стамбуле, ни об Ираклионе. Даже по развалинам Трои бродили - и то ни строчкой по этому поводу не разродились. Есенин хоть о Персии целый цикл написал после поездки в Азербайджан…
- Это он с Айседорой был в Венеции?
- Ну да. Правда, жили они не здесь, а на Лидо. Но это рядом, в черте города: оттуда приплывали на вапоретто - и гуляли по Сан-Марко, катались на гондоле. Айседора, тяпнув граппы, склонит голову ему на плечо и шепчет: «Скажи мне «стерва», скажи мне «сука»…
- Это уж ты хватил через край.
- Да серьёзно тебе говорю, так оно и было. Я воспоминания Крандиевской-Толстой читал: Айседора любила, чтобы Есенин ругал её по-русски. И когда отвешивал оплеухи, ей тоже нравилось. Да хоть «Роман без вранья» почитай - там Мариенгоф тоже описывает, как Есенин костерил Дункан и пинал сапогами, а она, сидя на полу, обнимала его ногу и говорила: «Ангел!» или «Сергей Александрович, я люблю тебя!».
- Значит, мазохистка.
- Вполне может быть. Она ведь была старше него на восемнадцать лет, успела всем пресытиться. К тому же последняя любовь, старость не за горами. Многие, глядя на них со стороны, удивлялись этому мезальянсу, тем более что Айседора уже выглядела далеко не красавицей.
- А вот поди ж ты, что-то он в ней нашёл.
- Выходит, нашёл… Но она обманула его насчёт своего возраста: подчистила в паспорте дату рождения, и Есенин, женясь на Айседоре, думал, что между ними разница всего в десять лет. А когда они пересекли границу, обман раскрылся. Он сильно обиделся, не мог ей потом простить...
Мы стали рассуждать о странностях любовных отношений известных людей прошлого. Перебирали поэтов и прозаиков, художников и композиторов; затем, вернувшись к Есенину, принялись поочерёдно ворошить память всех соприкосновенных с ним женских модусов, от Анны Изрядновой до Галины Бениславской, застрелившейся на его могиле. Вероятно, это могло продолжаться довольно долго, но наш экскурс в прошлое прервала Анхен.
- Вы что, не собираетесь сюда заходить? - услышал я из-за спины её возмущённый голос. - Тут двенадцать картин Тициана! Тут есть полотна Тинторетто и ещё нескольких художников, а вы расселись на ступеньках! Неужели вам не интересно?
- Почему же, нам очень интересно, - отозвался я, спрятав фляжку в рюкзак и поднимаясь на ноги. - Просто мы решили немного подкрепиться, а у меня, представь, чайка бутерброд отобрала.
- Как это - отобрала?
- Да очень просто: спикировала, как ястреб, и сожрала на лету. Вон она сидит: мало ей поживы, ещё хочет. Ну ладно, пойдём со мной в собор.
- Зачем? Иди сам, я только что там была.
- Ну сходи ещё раз, тебе ведь нетрудно. Покажешь мне картины - чтобы я не перепутал: где там Тициан, а где Тинторетто…
И она повела меня под своды Санта-Мария делла Салюте. А Валериан направился следом за нами.
Это, я вам скажу, просто художественная выставка, натурально. Я минут двадцать ходил там по кругу… А потом из пустого собора вышел на безлюдную набережную и долго не мог отделаться от ощущения нереальности происходящего.
У каждого, побывавшего в Венеции, этот город впоследствии складывается в памяти из определённого набора предметных знаков. Для меня одним из таких знаков останется октагон Санта-Мария делла Салюте. Хотя, разумеется, не только он. По большому счёту в этом отношении я могу лишь ретранслировать реплику учителя Олоферна из шекспировской комедии «Бесплодные усилия любви»:

Венеция, Венеция,
Кто тебя не видит, не может тебя оценить.

***

От собора было недалеко до крайней восточной точки Дорсодуро - старого здания венецианской морской таможни Догана-да-Мар, в котором ныне помещается художественный музей. Последний, разумеется, оказался закрыт, и мы просто недолго постояли на треугольном изгибе набережной, где Гранд-канал встречается с каналом Джудекка, и где как нельзя нагляднее становится власть воды, окружающей Венецию повсеместно, пронизывающей её капиллярной сетью каналов и питающей жизнь этого города… За водной гладью со стрелки Дорсодуро были хорошо видны противоположные берега с возвышавшимися на них строениями: слева - район Сан-Марко, прямо - небольшой островок Сан-Джорджо-Маджоре с одноимённым собором на нём, а справа - протянувшийся вдаль остров Джудекка с целым городским районом. Параллельно последнему мы и направились вдоль канала, огибая Дорсодуро с юга, по набережной Заттере. Валериан хотел было воспротивиться:
- Я устал, пора где-нибудь отдохнуть!
Но Анхен спросила:
- Ты же хотел пройтись по набережной Неисцелимых?
- Ну да.
- Так вот, считай, ты уже у цели. Дальше будет мемориальная доска Бродского, а потом - джелатерия, в которой он любил посидеть.
- А, ну тогда другое дело…
Изначально эта набережная служила пристанью для разгрузки древесины, отсюда и название (в переводе с итальянского «zattere» означает «плоты»). Кроме того на ней располагался госпиталь, из которого во время эпидемии чумы выносили на берег канала трупы, чтобы затем на лодках вывозить их для погребения. Так возникло ещё одно название - неофициальное, причём оно касалось не всей набережной Заттере, а лишь её небольшого участка подле госпиталя: набережная Неизлечимых. Сегодня в длинном здании бывшего госпиталя размещается Академия изящных искусств, а на некоторых домах висят таблички: «Zattere agli Incurabili» - «Заттере к Неизлечимым».
К слову, поначалу Иосиф Бродский дал своему эссе о Венеции более общее название - «Водный знак», но скоро оно обрело нынешний вид, причём «неизлечимые» превратились в «неисцелимых».
И теперь мы мерили шагами эту неширокую набережную.
Вдали, на острове Джудекка, безмятежную лазурь канала обрамляла неровная линия фасадов и рыжих крыш, а ближе, в нескольких метрах от нашего берега, из воды там и сям торчали деревянные столбы. Надо сказать, это неотъемлемая часть здешнего пейзажа, представить Венецию без таких столбов невозможно. Вертикально забитые в дно, точно сваи, они торчат из каналов у дверей каждого палаццо, вдоль каждой набережной, вокруг всего острова: в прежние времена подле них стояли на плаву гондолы, как лошади, привязанные к коновязям. Такие - одиночные - столбы называют палине. Встречаются и брикколы - пирамидальные конструкции из трёх столбов, связанных наверху канатами: они служат для обозначения мелей и причалов, используются как опоры для фонарей и «дорожных» знаков.
Allora, слева от нас тянулся канал Джудекка, а справа - длинная стена из облупленного красного кирпича; затем мы перешли миниатюрный мост к Неисцелимым (возле него на табличке так и было написано: «Ponte agli Incurabili») и чуть далее, на облупленной краснокирпичной стене обнаружили наконец мраморную доску с абрисом поэта, справа от которого на итальянском и на русском языках значилось, что «Иосиф Бродский, великий русский поэт, лауреат Нобелевской премии, воспел «Набережную неисцелимых».
Здесь мы задержались минут на двадцать. Почитали стихи, выпили граппы. Пофотографировались, как же без этого. Постояли подле уреза воды, глядя на противоположный берег канала, где растягивалась в обе стороны нескончаемая линия фасадов Джудекки, и на проплывавшие мимо нас редкие катера и вапоретто. Каждое судёнышко поднимало лёгкую волну, быстро разбегавшуюся рябью, хроматическим противоборством холодных тонов и солнечных бликов на воде. На той самой воде, в которой когда-то отразилось и это, бродское:

Шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки,
как непарная обувь с ноги Творца,
ревностно топчут шпили, пилястры, арки,
выраженье лица.
Все помножено на два, кроме судьбы и кроме
самоей Н2О. Но, как всякое в мире «за»,
в меньшинстве оставляет её и кровли
праздная бирюза…

***

Дальше по курсу нас ждала джелатерия «Нико». Здесь частенько сиживал Бродский во время своих наездов в Венецию, посему это заведение входило в нашу обязательную программу. Тем более место замечательное: столики на просторной террасе над каналом, с живописным видом на кварталы Джудекки. По утверждению Анхен, в «Нико» обычно всё обсижено туристами, редко можно найти свободный столик. Однако сейчас не было ни души.
Джелатерия - от слова «джелато»: мороженое. Но мы не хотели мороженого: взяли кофе, коктейли, чипсы (впрочем, последние явились бесплатным приложением к кофе и коктейлям). На столики то тут, то там слетали с неба голуби - прохаживались, непуганые, дивились безлюдью: привыкли, что их подкармливают посетители, а теперь источник иссяк. Собственно говоря, вся набережная Заттере ныне из туристического променада превратилась в птичье царство. Нас это вполне устраивало. И терраса «Нико» оказалась чертовски комфортной для компанейского времяпрепровождения - главным образом благодаря отсутствию постороннего человеческого фактора, да ещё из-за редкостной панорамы. Хотя нет, вру: главное всё-таки - память, ассоциации, реконструкция сравнительно недавнего прошлого, ибо оно здесь проступало явственнее, чем где бы то ни было в других местах этого города. И здесь как нигде становилось понятным высказанное Бродским в одном из его интервью - о любви поэта к Венеции:
«Она во многом похожа на мой родной город, Петербург. Но главное - Венеция сама по себе так хороша, что там можно жить, не испытывая потребности в иного рода любви, в любви к женщине. Она так прекрасна, что понимаешь: ты не в состоянии отыскать в своей жизни - и тем более не в состоянии сам создать - ничего, что сравнилось бы с этой красотой. Венеция недосягаема. Если существует перевоплощение, я хотел бы свою следующую жизнь прожить в Венеции - быть там кошкой, чем угодно, даже крысой, но обязательно в Венеции. Году в семидесятом у меня была настоящая idee fixe - я мечтал попасть в Венецию. Воображал, как я туда переселюсь, сниму целый этаж в старом палаццо на берегу канала, буду там сидеть и писать, а окурки бросать прямо в воду и слушать, как они шипят…»
Бросать окурки прямо в воду… Признаюсь, было у меня такое искушение на террасе джелатерии, но я его поборол, благо на столе имелась пепельница. Нет, я не Бродский, я другой.
Он, как правило, посещал джелатерию «Нико» в одиночку, а это совсем иное - это, я знаю, тоска, тоска… И всё же - только когда сидишь за столиком над каналом, с бокалом или рюмкой чего-нибудь соответствующего времени года и настроению, наособицу от гугукающего вокруг тебя разноязыкого турпотока, и созерцаешь сквозь металлическую городьбу террасы почти питерский водно-островной пейзаж Джудекки, - да, только в подобные минуты, взяв одиночество в свои конфиденты, можно сложить слова в таком порядке:

Я пишу эти строки, сидя на белом стуле
под открытым небом, зимой, в одном
пиджаке, поддав, раздвигая скулы
фразами на родном.
Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней
мелких бликов тусклый зрачок казня
за стремленье запомнить пейзаж, способный
обойтись без меня.

Нет, не обходится этот пейзаж без Иосифа Бродского. Для меня, по крайней мере. Впрочем, не обходится он и без многих других. Если бы на стенах этого города повесили мемориальные доски с именами всех великих, когда-либо ходивших по его улицам, то не хватило б ни стен, ни камня на доски, ни оперативной памяти у торопливого человечества.

***

Не менее получаса провели мы на террасе джелатерии «Нико». А когда уже собирались уходить, наш столик подвергся голубиной атаке: несколько птиц одновременно налетели на него с двух сторон и принялись расклёвывать остатки чипсов, толкая друг дружку. Взмыли в воздух салфетки, перевернулась чашка, опрокинулись пустые бокалы. Всё произошло в мановение ока; Анхен взвизгнула от неожиданности и замахала рукой над столиком, отгоняя агрессоров, но голуби не обращали на неё внимания.
- Чем отпугивать птиц, ты лучше фотографируй, пока они не улетели, - предложил я. - Интересные кадры могут получиться.
- Ой, правда, что это я, - согласилась Анхен. И, не замедлив последовать моему совету, навела на пернатых хулиганов объектив смартфона.
…Позже я просмотрел снимки. В самом деле, забавные кадры. Да и для моего постфактумного дневника дополнительные реперные точки.
Мы покинули джелатерию и углубились в жилые кварталы Дорсодуро, придерживаясь северного направления. Намеревались выйти к мосту Академии - и, как обычно, плутали, время от времени принимаясь препираться по поводу правильности маршрута.
Где-то здесь четыре дня прожил Борис Пастернак: остановился наобум в дешёвой гостинице, проездом из Марбурга в Пизу, где проводили лето его родители и младшие сёстры. Никоим образом не мог он позволить себе миновать Венецию, о которой мечтал задолго до встречи с ней, и вот оно - сбылось:
«Итак, и меня коснулось это счастье, - вспоминал поэт в «Охранной грамоте». - И мне посчастливилось узнать, что можно день за днём ходить на свиданье с куском застроенного пространства, как с живою личностью.
С какой стороны ни идти на пьяццу, на всех подступах к ней стережёт мгновенье, когда дыханье учащается и, ускоряя шаг, ноги сами начинают нести к ней навстречу. Со стороны ли мерчерии или телеграфа дорога в какой-то момент становится подобьем преддверья, и, раскинув свою собственную, широко расчерченную поднебесную, площадь выводит, как на приём: кампанилу, собор, дворец дожей и трёхстороннюю галерею.
Постепенно привязываясь к ним, склоняешься к ощущенью, что Венеция город, обитаемый зданьями - четырьмя перечисленными и ещё несколькими в их роде. В этом утверждении нет фигуральности. Слово, сказанное в камне архитекторами, так высоко, что до его высоты никакой риторике не дотянуться. Кроме того, оно, как ракушками, обросло вековыми восторгами путешественников. Растущее восхищение вытеснило из Венеции последний след декламации. Пустых мест в пустых дворцах не осталось. Всё занято красотой».
В отличие от Пастернака, меня вековые восторги путешественников почти не трогали. Во-первых, потому что задолго до поездки сюда я строго-настрого втемяшил себе в голову установку на непредвзятость, а во-вторых, моё восприятие притупилось, замылилось, едва теплилось, и теперь я старался просто запоминать (на потом, про запас, дабы иметь возможность оценить свои впечатления хотя бы задним числом); однако и память уже переполнилась под завязку.
Пастернак - иное дело. Не знаю, что я чувствовал бы на его месте: всё-таки четыре дня - это очень мало. Педантичный до мозга костей, поэт с утра до вечера без устали расхаживал по городу, тщательно сверяясь с путеводителем. В музеях, соборах и дворцах изучал не только все фрески и фигуры барельефов, но и все колонны, порталы и карнизы; читал таблички, снова и снова сверялся с путеводителем, стараясь не упустить ни малейшей детали. Дотошно рассматривал картины Тициана и Веронезе, Карпаччо и Беллини. Но особенно подолгу простаивал перед полотнами Тинторетто, коим не переставал восхищаться.
«Я увидел, какое наблюдение первым поражает живописный инстинкт, - признавался Пастернак спустя восемнадцать лет. - Как вдруг постигается, каково становится видимому, когда его начинают видеть. Будучи запримечена, природа расступается послушным простором повести, и в этом состоянии её, как сонную, тихо вносят на полотно. Надо видеть Карпаччио и Беллини, чтобы понять, что такое изображение.
Я узнал далее, какой синкретизм сопутствует расцвету мастерства, когда при достигнутом тождестве художника и живописной стихии становится невозможным сказать, кто из троих и в чью пользу проявляет себя всего деятельнее на полотне - исполнитель, исполненное или предмет исполнения. Именно благодаря этой путанице мыслимы недоразуменья, при которых время, позируя художнику, может вообразить, будто подымает его до своего преходящего величья. Надо видеть Веронеза и Тициана, чтобы понять, что такое искусство.
Наконец, недостаточно оценив эти впечатления в то время, я узнал, как мало нужно гению для того, чтоб взорваться.
Кругом - львиные морды, всюду мерещащиеся, сующиеся во все интимности, всё обнюхивающие, - львиные пасти, тайно сглатывающие у себя в берлоге за жизнью жизнь. Кругом львиный рык мнимого бессмертья, мыслимого без смеху только потому, что всё бессмертное у него в руках и взято на крепкий львиный повод. Все это чувствуют, все это терпят. Для того чтобы ощутить только это, не требуется гениальности: это видят и терпят все. Но раз это терпят сообща, значит, в этом зверинце должно быть и нечто такое, чего не чувствует и не видит никто.
Это и есть та капля, которая переполняет чашу терпения гения. Кто поверит? Тождество изображённого, изобразителя и предмета изображения, или шире: равнодушие к непосредственной истине, вот что приводит его в ярость. Точно это пощечина, данная в его лице человечеству. И в его холсты входит буря, очищающая хаос мастерства определяющими ударами страсти. Надо видеть Микеланджело Венеции - Тинторетто, чтобы понять, что такое гений, то есть художник».
Да, за четыре дня Борис Пастернак успел увидеть гораздо более того, что иному досужему вояжёру под силу себе представить.
Увы, с живописью знаменитых венецианцев нам довелось познакомиться совсем немного, по верхам, из-за карантинной запертости большинства соборов и музеев. Но всё-таки довелось, и на том спасибо.
Впрочем, ничто ещё не закончилось, и мы шагали по Дорсодуро навстречу новому вечеру. Достигли моста Академии, по нему перешли через Большой канал и по району Сан-Марко добрались до кампо Санто-Стефано (на этой площади нам уже довелось побывать - тогда мы здесь сидели перед памятником писателю Никколо Томмазео, пили граппу и ели апельсины). На сей раз решили не задерживаться на знакомой скамейке, тем более что апельсины в рюкзаке давно закончились, а граппу попивать из фляжки можно и на ходу. Долго плутали разными улочками, то и дело преподносившими сюрпризы в виде крутых поворотов, сбивавших с намеченного маршрута, или тупиков, упиравшихся в очередной канал (без мостов и без набережных: улочки просто обрывались в воду - дальше только вплавь). Время от времени у меня возникало чувство кружения на месте, но я понимал, что оно обманчиво, и продолжал двигаться в режиме автопилота, слегка приотстав от своих спутников.
Сан-Марко сменился районом Кастелло.
И - вот он, знаменитый букинистический магазин «Аква альта». Именно сюда нас так продолжительно вели Анхен и Элен.
Перед магазином, на длинном столе - книги, коробки со старыми фотографиями и открытками. На этом же столе - две кошки. Всамделишные, живые, лениво щурящиеся, индифферентно относящиеся к поглаживаньям, присюсюкиваньям и фотосъёмке: привычные к человечьим слабостям. Ничего себе маркетинговый ход, на дамский пол действует вполне, готов засвидетельствовать.
Обстановка внутри магазина - примерно как на блошином рынке: книжные стопки - на полках и столах, на стульях и в старых креслах, книги навалом - в двух эмалированных ваннах и в нескольких оцинкованных тазиках, они же - россыпью - в чёрной гондоле и даже кое-где на полу; форменный кногобардачелло. Гондола, к слову, самая настоящая, ветхенькая. Туристический ассортимент тоже имелся в наличии: брелоки, магнитики, флажки с венецианскими львами и разная тому подобная мелочёвка.
А ещё в магазине было множество кошек, вальяжно прохаживавшихся или барственно возлежавших там и сям. Я тоже прошёлся вдоль полок, стараясь не наступить на какого-нибудь зазевавшегося котофея; полюбопытствовал, наугад вытаскивая книги из стопок: все - на итальянском, причём изрядно потрёпанные. В общем, скоро мне занудилось в этом весьма колоритном магазино (однако Анхен и Элен с энтузиазмом тискали кошек и покидать сие заведения явно не собирались)… От нечего делать я полистал томик Торквато Тассо: с картинками, да… Знал бы бедняга Тассо, что его выстраданное многолетними трудами творение - «Освобождённый Иерусалим» - будет с такой скукой перелистывать собрат по перу через четыре с половиной столетия после создания упомянутой поэмы. Впрочем, меня извиняет то, что причиной скуки явился языковый барьер, а вовсе не пренебрежение к автору. Поэзию даже в переводах читать не имеет смысла, только в подлинном виде, на языке сочинителя она несёт в себе отзвуки волшебства, а от меня до итальянского - как от улицы Франческо Баракка до галактики UDFj-39546284.
Да, Торквато Тассо тоже топтал мостовые венецианских улиц, по которым ныне довелось прогуливаться и мне с моими спутниками. Поэт времён чинквеченто, он был ещё и сыном поэта и впервые попал в Венецию в пятнадцатилетнем возрасте, когда его сюда привёз отец. Торквато Тассо жил в Падуе, Ферраре, Модене, Риме и Неаполе, ездил в Париж, где водил знакомство с Пьером Ронсаром; он вообще много разъезжал и не раз бывал в Венеции. А потом у него развилась мания преследования, он стал метаться из города в город, порой переодеваясь в чужое платье и выдавая себя за другого человека. Наконец поэта отправили в лечебницу, посадив на цепь как буйного, и много лет он провёл в заточении. Его то выпускали, то вновь упрятывали в больницу, то он бежал из неё. В общем, печальная история. Как бы то ни было, до самой кончины Тассо работал над поэмой «Освобождённый Иерусалим» и ещё много разного написал.
Нет, я, конечно, не стал приобретать книгу. Даже на русском не купил бы: не по вкусу мне вся эта прямолинейная архаика, не ложится на душу. Да простит меня Торквато Тассо, но он уже часть истории, а мне - пока не приспела пора - ещё позволена маленькая роскошь выбора. Потому, вернув книгу на её прежнее место, я прошёл кишкообразное помещение магазинчика до самого конца и обнаружил пожарный выход, который открывался прямо на канал: так вот откуда здесь характерный запах сырости… Между прочим, книги не просто так навалены грудами в гондолу, ванны и тазы: это позволяет уберечь их от воды, которая нередко проникает сюда. Наводнения в Венеции - явление регулярное; местные жители окрестили их «аква альта», что в переводе с итальянского означает «высокая вода» (хозяину магазинчика не пришлось далеко ходить за названием для своего заведения). Что ж поделать, город стоит в лагуне, притом с годами опускается всё ниже, а приливы-отливы и ветровой нагон воды с Адриатики никто не отменял. Осенью и зимой бывает похуже: вода порой поднимается настолько сильно, что вдоль улиц расставляют специальные пешеходные мостки. Когда возникает риск большого наводнения, власти оповещают об этом население звуками сирены. Но затем море отступает, и всё возвращается на прежние места. Венецианцы давно привыкли к регулярным подтоплениям. У них в каждом доме имеются stivalli - резиновые сапоги для всех членов семьи. А с нашего брата приезжего это дело как с гуся вода, для туристов аква альта - бесплатный аттракцион: самые здравомыслящие по примеру аборигенов быстро покупают сапоги, другие разуваются и бродят по городу босиком или обматывают ноги пластиковыми пакетами… Правда, мне упомянутое явление застать не удалось, ну так оно и к лучшему.
Что касается магазина «Аква альта» - если б я нашёл хоть малейшее основание, от которого мог бы оттолкнуться, дабы последовать примеру Торквато Тассо и воззвать:

Зажги, о Муза! творческое пламя
В моей груди; прости меня, коль правду
Украшу я цветами и в стихах
К твоим ещё свои прибавлю чары.
Ты знаешь, как спешат упиться люди
Парнасской ложью; знаешь ты, как правда,
Прикрытая поэзией, способна
Повелевать мятежными сердцами.
Так подслащаем мы края посуды
С лекарством для недужного ребёнка;
Обманутый, целительную горечь
Глотает он и остаётся жив…

Но, увы, я не нашёл основания, оттого вряд ли кому посоветую идти по моим стопам в это заведение. Разве только ради хохмы, если совсем уж нечего делать. Не произвёл на меня благоприятного впечатления сей заплесневелый кошачий бомжатник, рядящийся под книготорговую лавку. Сырость и печатная продукция - вещи несовместимые. Не книги там, а инкурабили какие-то, вот и весь сказ.
Правда, я купил несколько открыток с веницейскими видами. Не уходить же с пустыми руками из магазина, который - как утверждают туристическим сайты - «вошёл в список пятнадцати самых красивых книжных магазинов в мире», распотроши его черти. Открытки оригинальные, стилизованные под традиционные венецианские ведуты. Их там много, тесно расставленных на ребро в длинных коробах, наподобие того как хранят читательские карточки в библиотеках: можно перебирать и разглядывать часами эти разноудалённые отражения творчества Каналетто, Гварди, Тьеполо, Веронезе, Беллотто и (кто там ещё, дай бог памяти?) прочих мастеров кропотливой поры Сеттеченто… Валериан тоже приобрёл несколько открыток. Минут на десять, а может, и на все пятнадцать мы с ним задержались подле коробов с упомянутыми ведутами, поскольку наши донны устроили заминку: на двухметровом пятачке над каналом, окружённом высоким каменным парапетом, к которому выложены ступени из больших, распухших от влаги фолиантов, Анхен обнаружила беременную кошку и затеяла с ней фотосессию. Элен снимала Анхен на смартфон и так и распротак, и разэдак, а та поглаживала животинку и капризничала:
- Нет, не годится.
- Ну почему? - недоумевала Элен.
- Ни одного хорошего снимка у тебя не получилось.
- Как это - ни одного? Да уже несколько вполне приличных кадров я тебе показала!
- Я пока ни одного не вижу.
- Да посмотри - вот здесь: нормально же. Разве нет?
- Нет, не нравится мне. Давай ещё снимай, не ленись!
Элен покорно продолжала фотографировать Анхен, подбирая разные ракурсы. Мы с Валерианом проявляли терпение, как и подобает благородным синьорам - перебирали открытки, наугад перелистывали не особо интересную нам книжную продукцию на итальянском языке, рассматривали флажки, значки, магнитики, брелоки, снова перебирали открытки… А до моего слуха доносились реплики, сопровождавшие творческий процесс фотосъёмки:
- Чем тебе сейчас-то снимки не нравятся? Вот этот и вот этот - по-моему, годятся.
- Мне не надо, чтоб «годились». Я хочу, чтобы получилось красиво.
- Ну ладно, сейчас попробую ещё отсюда… Улыбайся! Да… Так… И так… И ещё отсюда… Ну вот - на, смотри.
- М-м-м…  Это плохо… здесь - как-то мутновато… а здесь у меня половину лица волосы закрыли. Нет, снова ничего не получилось. Давай ещё фотографируй.
- Охо-хо… Ладно…
- Нет опять не то. Отойди подальше, чтобы больше книг попало в кадр. И чтобы вся кошка поместилась, а не только её голова.
- А ты не склоняйся над ней, чтобы волосы не падали. Или придерживай их рукой.
- Нет, так получится, будто я за ухом чешу.
- Тогда давай отсюда, чтобы ты смотрела чуть вверх, слегка искоса.
- Ну давай… Вот так?
- Да, так… А теперь вот так… И ещё - вот отсюда, а ты повернись немного в сторону… Ага, а теперь - сюда… Да не на кошку смотри, а на меня! Вот так.. так… Ну всё.
- Дай-ка смартфон… Нет, это не годится… И это не годится… Что-то мутые у тебя фотографии получаются. Сначала фокусировать надо, а потом уже снимать. Фотографируй ещё.
- Да сколько можно? Нельзя же так привередничать. По-моему, ты придираешься.
- Ничего не придираюсь. Я не виновата, что ты фотографировать не умеешь.
- Это я не умею? Ну спасибо за благодарность… Раз так, пусть тогда тебя фотографирует кто-нибудь другой!
- Ладно, ладно, не обижайся, умеешь ты фотографировать. Но всё равно мне пока ни один кадр не понравился. Давай попробуем ещё разок…
Поначалу слушать это было забавно, однако очень скоро стало утомительно.
Экое диво, беспородная беременная мурка, таких и дома пруд пруди. Надеюсь, хоть не блохастая. К слову, в Венеции не так уж много встречалось мне представителей кошачьей породы - разве только повсеместно воплощённые в камне крылатые львы святого Марка. Хотя считается, что венецианцы очень любят котофеев: во-первых, из-за их сходства со львами, а во-вторых, из-за крыс, которые неоднократно устраивали нашествия на город, принося с собой чумную заразу… Впрочем, крыс я здесь тоже ни разу не видел (а говорят, их чрезвычайно много: они живут в каналах, венецианские крысы пантеганы, и прекрасно плавают; по самым скромным подсчетам, на каждого местного жителя приходится по пять таких тварей). Может, это призрачные крысы? А что: призрачные кошки охотятся на призрачных крыс под сенью крылатых львов призрачной Серениссимы… Сюжет, достойный сна бабочки, привидевшейся даосскому любомудру Чжуан-цзы; пожалуй, для полноты композиции в этом сюжете недостаёт лишь меня, призрачно оценивающего релеванетность собственного отражения в глазах всех объектов упомянутой крысоловли.
…Наконец фотосессия завершилась. Осталась ли Анхен довольна её результатами, ни я, ни Валериан поинтересоваться не решились. Главное, что теперь можно было идти дальше. Оставив позади  обитель неисцелимых книг, мы направились на запад, к мосту Риальто.

***

По прямой выбраться к мосту не получилось, что нисколько не удивительно: эта твердь, густо перерезанная каналами, вообще не создана для того, чтобы прокладывать по ней прямые маршруты. Но дугу мы нарисовали на карте города довольно пологую, и то хорошо.
Некоторые остолопы в своих блогах, дневниках и прочих посттуристических дацзыбао называют Венецию «городом контрастов». Просто удивительно, как могут люди повторять друг за другом подобную ерунду. Многие города достойны посоревноваться между собой по части разнополярных совмещений или, если угодно, единства противоположностей, но с Венецией всё обстоит ровным счётом наоборот: более целостной композиции, воплощённой в камне, чем она, мне встречать не приходилось. В том-то и состоит одна из её главных загадок. Возможно, даже самая главная, ибо Венеция - она не для ума и даже не для глаз, она - для седьмого чувства… Небольшие городки, сохранившиеся в неприкосновенности со времён средневековья, не в счёт, масштаб как-никак имеет значение.
А ещё Венецию называют двуличной, что тоже совершенная неправда. Не двуличие, а двуликость города подспудно ощущаешь всякий раз, когда пересекаешь границу между водой и сушей. Но к вечеру, когда вдоволь находишься-накружишься-попетляешь, периодически упираясь в тёмные сырые углы и постепенно утрачивая доверие к навигатору, когда десятки раз переберёшься по горбатым мостам через каналы (вот она, упомянутая граница), неизбежно начинаешь понимать, сколь ошибочным было упомянутое ощущение - и наконец перед тобой открывается новый уровень. Горизонт событий, за которым - двоемирие и взаимопроникновение. И, конечно же, непреходящий мотив двойничества твоего собственного микрокосма, отражённого во всём сущем.
Я шёл по Венеции, и она представлялась мне каким-то непостижимым образом замкнутой на саму себя; город словно сворачивался в нескончаемую ленту Мёбиуса (кажется, кто-то уже описывал похожее чувство: традиционный страх чужака, угодившего в хитросплетения венецианских улиц и помимо своей воли кружащего вокруг одной точки, едва не сходя с ума в ожидании встречи с собственной тенью). Нет, страху-то у меня было неоткуда взяться; напротив, я находил это даже занятным, тем более что утруждать себя ориентацией на местности мне не приходилось: этим занимались Анхен и Элен, да ещё изредка к их усилиям подключался Валериан, когда ему хотелось попрепираться по поводу правильности определения курса.
…Как это обычно случалось, к мосту Риальто мы выбрались совершенно неожиданно для меня.
А на мосту грех было не остановиться и не полюбоваться окрестными видами. И мы, разумеется, остановились. И, само собой, полюбовались. Как же иначе, если с этого моста открывается сконцентрированный вид города, его визуальная квинтэссенция: вдоволь насмотревшись отсюда на Венецию, можно затем её экстрагировать в памяти и смаковать, до бесконечности разбавляя перед мысленным взором - наверное, на всю жизнь хватит.
Вот тут-то и настал момент, когда мне подумалось: «Я стою на опустевшем мосту Риальто в центре Венеции. Охренеть… Вот именно так: над планетой Земля вылупляется март 2020 года, а я стою на безлюдном мосту Риальто - там, где ещё неделю-другую назад было трудно протиснуться сквозь многоязыкую гомозню туристов, торговцев, попрошаек, воришек, проституток, зевак, свободных художников, секретных агентов параллельных цивилизаций и прочая, и прочая… Охренеть и не встать. Это не день, а просто капец какой-то…»
Затем произошла та самая - описанная мною в начале данного повествования - сценка со съёмкой на смартфоны моей декламации стихотворного экспромта.
А после этого с восточной стороны моста появилась крупнокалиберная фигура Сержио, едва успевшего опередить свой торжествующий возглас:
- Наконец-то я вас нашёл!
И мне была понятна его радость, поскольку в Венеции нынче легко заблудиться.
- Женя, прикинь, я сейчас познакомился с хозяйкой винной лавки, молдаванкой Наташей, так вот она сказала, что вся граппа, которую мы с тобой здесь пили до сих пор - это говно! - с просветлённым лицом объявил Сержио. - Я купил у неё бутылку настоящей итальянской граппы за тысячу евро. Вечером продегустируем, я угощаю!
Нет, я бы не бросил в него камень. Тем более что потом мы стояли на мосту впятером, пили его граппу, и нам было смешно и piano, и всё ещё непонятно, как такое могло случиться, что мы - совершенно одни - на мосту Риальто, ау!
- А вы и поверили, что я за тысячу евро купил эту граппу, но я же не дурень, - признался Сержио. - На самом деле я сотню евриков за неё отдал.
- Всё равно дорого, - сказал я.
- Но ведь хорошая граппа, не такая, как мы покупали в супермаркете! Хорошая ведь?
- Хорошая, - подтвердил Валериан, отхлебнув из бутылки. - Однако сто евро за литр - это чересчур.
- Ничего-ничего, один раз надо было и такую попробовать! - обиженно воскликнул Сержио. - Что деньги? Денег у меня ещё много!
Мы пили граппу, облокотившись на каменный парапет. Вода под мостом едва заметно колыхалась, постепенно напитываясь холодными оттенками. Наверняка вот так же, вглядываясь с моста в толщу воды (возможно, это был не Риальто, а какой-нибудь другой понте, но обязательно был, у меня в этом нет ни тени сомнения) стоял влюблённый в Венецию Владимир Вейдле, когда у него в голове складывались эти строки:

Четыреста мостиков и мостов 
Со ступеньками вверх и вниз. 
Я по ним до утра ходить готов, 
К ним спешу и лечу - зовёт их зов -
Как лунатик на свой карниз. 

А под ними чуть слышный зыбкий плеск, 
Потускневших огней неверный блеск, 
Исчерна зелёная муть,
Где мерещится мне затонувший лес 
Кораблей, потерявших путь…

И так же (на сей раз не с моста, а из окна - где-то здесь, очень близко) любовался Большим каналом на фоне персонального поэтического неба прославленный Пьетро Аретино. Истинный художник слова, благодаря своим сатирам заработавший прозвище «бич государей», он не преминул в тот же вечер написать письмо Тициану, дабы поделиться увиденным со своим другом:
«Синьор и кум. Вопреки моим превосходным привычкам, я пообедал сегодня один, или лучше сказать, в компании с перемежающейся лихорадкой (quartana), которая не покидает меня и отбивает у меня вкус ко всем кушаньям. Представляете вы меня, как я встаю из-за стола, сытый тоской и отчаянием, не прикоснувшись почти ни к чему? Скрестив руки, я опираюсь ими на подоконник - грудь и туловище почти наружу. И я любуюсь великолепным зрелищем, милый кум.
Бесконечная вереница лодок, переполненных иностранцами и венецианцами, двигается по Canal Grande. Вода, вид которой радует тех, кто её бороздит, как будто радуется сама, что несёт на себе такую необычную толпу. Вот две гондолы, которыми правят известнейшие в городе гребцы, состязаются в быстроте. Множество народу, чтобы полюбоваться состязанием, собралось на мосту Риальто, теснится на Riva de Camerlenghi, устраивает давку на Pescaria, занимает весь Traghetto di Sofia, громоздится по ступенькам Casa di Mose1. И пока с двух сторон проходила толпа и каждый торопился по своему делу, посылая каналу свой хлопок, я, как человек, ставший в тягость себе самому, не знающий, что делать со своими мыслями, поднимаю свои глаза к небу. С того дня, как господь сотворил это небо, оно никогда не было расцвечено такой дивной картиной света и теней. Воздух был такой, каким его хотели бы изобразить те, кто вам завидует и не может быть вами. Прежде всего дома, каменные дома, кажутся сделанными из какого-то материала, преображённого волшебством. Потом свет - здесь чистый и живой, там рассеянный и потускневший. А вот, смотрите, другое чудо: облака, которые на главном плане почти касаются крыш, наполовину скрываются за домами на предпоследнем. Вся правая сторона теряется из виду целиком и тонет в серо-коричневой мгле. Я дивился различным оттенкам, которые облака являли взору, когда самые близкие так и горели и искрились пламенем солнечного диска, а более отдалённые румянились багрянцем более мягким. Чудесные мазки, которые окрашивали с одной стороны воздух и заставляли его удаляться от дворцов, как это делает Тициан в своих пейзажах! Там и сям показывались синие тона, отдающие зелёным, в другом месте - зелёные с синим оттенком, как будто смешанные капризной (bizarra) природой, учительницею учителей. Она тонами светлыми и тёмными заставляла тонуть и выделяться то, что ей нужно было сгладить или оттенить. Так как я знаю, что ваша кисть - дух от духа природы, то я воскликнул три или четыре раза: «Тициан, Тициан, где вы сейчас? Клянусь, если бы вы нарисовали то, что я вам рассказываю, вы повергли бы всех в такое же очарование, каким охвачен я».
При жизни Пьетро Аретино пользовался куда большей известностью, нежели Тициан. Родившийся в семье сапожника, в юности он бродяжничал, недолгое время учился в университете, но был изгнан за вольнодумство; затем учил живопись и был исключён, когда изобразил деву Марию играющей на лютне. На двадцать пятом году жизни Аретино поселился в Риме и там скоро прославился сочинением сатирических стихов и эпиграмм, обличавших папский клир и многих знатных особ. Большое возмущение служителей церкви вызвала публикация его «Сладострастных сонетов», оформленных в виде стихотворных подписей к порнографическим рисункам. Всю дальнейшую жизнь ему сопутствовали скандалы, и он нажил себе массу врагов. В конце концов к нему подослали наёмных убийц, которые тяжело ранили Аретино. Вынужденный бежать из Рима, сатирик некоторое время скитался по Северной Италии, после чего перебрался в Венецию, где ему чрезвычайно понравилось.
- Этот город лучший из всех, где я мог бы встретил старость, - заявил он.
Поселившись во дворце на берегу Большого канала, Пьетро Аретино жил на широкую ногу. Чрезвычайно популярный во всей Европе благодаря своему остроумию, он пользовался покровительством императора Священной Римской империи Карла V, французского короля Франциска I и даже турецкого султана Сулеймана Великолепного. Папа Климент VII  посвятил его в рыцари-госпитальеры, а затем и папа Юлий III - в рыцари ордена святого Петра. Язвительного пера Аретино боялись князья, герцоги, кардиналы и все наиболее знатные люди Италии; многие из них регулярно откупались от поэта щедрыми денежными подарками. А Карл V и Франциск I выплачивали ему жалованье, дабы Аретино положительно отзывался о них в своих сочинениях.
- В обществе вы слывёте кондотьером от литературы, - посмеиваясь, говорил ему Тициан.
- Пусть так, - нисколько не смущаясь, соглашался сатирик. - Я ведь никого не убил и не обокрал, но создал себе положение в обществе и достиг процветания исключительно своим пером. Впрочем, не это обстоятельство составляет мою главную гордость.
- А какое же?
- Истинно возгордился я, когда мне донесли, что папа Климент всякий раз, когда слишит моё имя, осеняет себя крестным знамением и, воздев очи горе, заклинает небеса: «Сохрани, господь, всякого от языка его»!
Среди венецианской творческой богемы Пьетро Аретино ближе всего сошёлся с Тицианом и Сансовино. Тициан написал несколько портретов поэта; Аретино же, в свою очередь, втридорога продал ряд его полотен французскому королю Франциску I. Джорджо Вазари, автор знаменитых «Жизнеописаний», - так сказать, по свежим следам - писал об этой дружбе:
«Когда Пьетро Аретино, знаменитейший писатель наших дней, приехал перед разгромом Рима в Венецию, он стал ближайшим другом Тициана и Сансовино. Это послужило Тициану на честь и на пользу, так как Аретино распространил его славу настолько же далеко, насколько обширны были пределы, в которых он властвовал своим пером, и в особенности - перед видными правителями…»
В самом деле, Тициан, не испытывавший недостатка в заказчиках, тем не менее охотно позволял оборотистому Аретино вести переговоры о своих полотнах. Сатирик писал архитектору и скульптору Якопо Сансовино вскоре после того, как обосновался на берегу Гранд-канала: «Я смеюсь в душе, когда вы желаете мне правильных доходов. Вы ведь знаете, что если бы даже египетские пирамиды служили мне доходом, я пустил бы их в оборот. Лишь бы нам жить: всё остальное пустяки».
Весьма невоздержанно жил в Венеции Аретино, в совершеннейшее своё удовольствие, благо средства позволяли. Заводил любовниц и любовников без счёта, давал пиры и устраивал затейливые оргии. Обретаясь на вершине славы, он заказал медаль, на одной стороне которой был изображён его профиль, на другой - Аретино, сидящий на троне перед сонмом монархов, приносящих ему дары. По кругу медали шла надпись: «I principi, tributati dai popoli, il servo loro tributano» (государи, собирающие дань с народов, приносят дань своему рабу). Сансовино же в этом отношении пошёл дальше, поместив небольшой бюст-горельеф Аретино рядом с бюстами Тициана и других знаменитостей на бронзовых дверях ризницы в базилике Святого Марка: поэта он воплотил в образе Евангелиста.
А касательно того, чтобы встретить в Венеции свою старость - это желание Пьетро Аретино осуществилось. Здесь он и скончался - так же, как жил, непристойно и весело: во время одной из оргий расхохотался над скабрезной шуткой и, свалившись со стула, размозжил череп. Полагаю, поэт мог бы гордиться своей смертью, ибо в ней уподобился древнегреческому живописцу Зевксису: тот тоже умер от смеха, когда одна старуха заказала ему картину с изображением Афродиты, причём сама пожелала выступить в роли натурщицы.

***

Мы стояли над тихой водой Большого канала минут двадцать, не меньше. Всё-таки мост - отличная обзорная площадка, особенно если никто тебе не мешает. А нам никто не мешал, и мы с удовольствием позволили себе погрузиться в окрестный пейзаж, в живую ведуту, исполненную красоты и умиротворения.
Я наслаждался моментом, который хотелось растянуть если не до бесконечности, то как минимум на часок-другой; это было отдохновенно и благостно. В описываемые минуты даже с трудом верилось, что здесь, на Риальто, на протяжении сотен лет с позволения властей регулярно совершались массовые побоища, после которых с моста всякий раз выносили бездыханные тела бедолаг, забитых насмерть и затоптанных толпой. Но такие уж были времена, венецианцы не считали кулачные бои чем-то из ряда вон выходящим, и среди горожан доставало охотников поучаствовать в народной забаве. Явившийся очевидцем подобных баталий, Пётр Толстой писал:
«Венецкой народ разделяется надвое: которые живут на той стороне сего помяненнаго мосту Ариалту, где и костел сборной святаго Марка, те называются костеляны; а которые живут от тех за тем помяненным великим мостом, те называются николиоты, - и временем и вражду тайную между собою имеют. И бывают между подлым народом у николиотов с каштелянами великие кулашные бои. На том помяненном великом мосту в тех кулашных боях бывает много и смертнаго убивства. Кулашные бои бывают в Венецыи часто и по иным мостам, толко неболшие, а не на мостах в Венецы кулашных боев не бывает…»
В общем, никто не возбранял черни, что называется, стравливать пар в свисток: подумаешь, наставят людишки друг другу синяков и шишек, переломают с десяток рук и ног, а если у нескольких оборванцев и отберут ненароком их ничтожные жизни, то невелика беда. Зато не удумают поднимать бузу против власть предержащих или, упаси господь, штурмовать Дворец дожей. Чтобы дойти умом до подобных методов, не требуется высокооплачиваемых дармоедов-политтехнологов: народная стихия сама способна всё подсказать.
О многом могли бы поведать камни Риальто, если б умели говорить. Но и царившая вокруг тишина была достаточно красноречива. В этой тишине многое передумалось мной за то время, пока наша компания обреталась на мосту; минувшее вплеталось в настоящее, и незримые корни грядущего тоже угадывались где-то рядом. Я ощущал себя в точке пересечения эпох, в эпицентре исторических координат - к сожалению, не столь долго, как мне бы хотелось, ибо скоро настал момент, когда Валериан напомнил:
- Давайте уже пойдём домой. Устал я, хватит на сегодня.
- Действительно, пора, - поддержала его Элен. - Впереди ещё путь неблизкий.
- Слабаки! - бодро внёс дисбаланс в наметившееся было согласие неутомимый Сержио. - Я бы ещё гулял и гулял.
- А у меня вообще большое желание посмотреть ночную Венецию, - развил я его мысль, не преминув напомнить о своём, уже неоднократно отвергавшемся предложении. - Не вечернюю, а именно ночную. Так, чтобы бродить по городу до самого утра: пошушукаться с призраками, подышать ночными миазмами, снова добраться до Славянской набережной и отыскать там скамейку, на которой любил сидеть Карло Гоцци. Нет, ну я понимаю: та самая скамейка вряд ли сохранилась - ничего, можно назначить «той самой» какую-нибудь другую. Вот на этой скамейке и встретили бы рассвет!
- Нет уж, мои силы на исходе, - покачала головой Анхен. - Сегодня гулять до утра я определённо не готова
- И у меня сил не хватит, - сказала Элен. - Тем более что тогда весь завтрашний день пойдёт насмарку: проспим до обеда, и после этого будем как варёные.
- Эх вы, - махнул рукой Сержио. - Никаких приключений с вами не получится. Тоже мне, путешественники…
Я промолчал, сообразив, что спорить бесполезно. Да и проще подстроиться под общий вектор, чем терпеть всю ночь хныканье дам и перманентное возмущение Валериана в обсценном наклоне; при таком обстоянии дел у кого угодно пропадёт настроение любоваться восходом солнца на любимой скамейке Карло Гоцци...
И мы тронулись в путь домой, на виа Франческо Баракка. Растянувшись цепочкой вдоль парапета, спустились с моста. Витиеватым маршрутом пересекли Сан-Поло и Санта-Кроче (Анхен засекла время: эти блуждания - к общему удивлению - заняли всего сорок минут), вышли на пьяццале Рома и, купив в автомате билеты, за несколько минут дождались трамвая.
Монорельсовый вагончик бодро понёс нашу компанию по мосту над тёмной Венецианской лагуной.
Теперь мы торопились, потому что по дороге вспомнили: дома осталось мало съестного. Надо было успеть в Местре до восьми вечера: в это время закрывался супермаркет.

***

Всё сложилось отлично, и продуктов мы набрали столько, что едва дотащили до нашего жилища. Синьоры приготовили пасту с чернилами каракатицы, нарезали прошутто и сыры. На столе было ещё много всякоразного итальянского, не стану утомлять читателя перечислением. За прошедшие дни обильный итальянский дастархан сделался для нас привычным вечерним дополнением к погружению в веницейские глубины. Кто как, а я полагаю, что путешественник не должен считать за грех чревоугодие, ибо это не слабость, а один из способов исследования миров незнаемых во всём их органолептическом многообразии…
Потом были стихи и песни на балконе над тюрьмой и секс-шопом, наполеоновские планы на завтра, послезавтра и далее, звонки Валериана друзьям в Россию, фото и видеоролики, рассылаемые по интернету, граппа и просекко за столом, снова стихи и песни на балконе… В общем, всё как обычно; вечер затянулся надолго.
- Вот что меня удивляет, - задумчиво проговорила Элен, глядя с балкона в тёмную даль. - В первой половине дня, когда мы идём по намеченному маршруту, обычно проблем не возникает, и нам легко удаётся отыскать всё, что нужно. А вечерами, когда возвращаемся домой - обязательно плутаем, никак не можем выбраться из города.
- Это потому что вы меня не слушаетесь, когда я вам указываю правильное направление, - сказала Анхен.
- Ты тоже не всегда его правильно указываешь.
- Может, и не всегда. Но вы вообще редко меня слушаетесь. Хотя, по правде говоря, навигатор здесь часто глючит.
- Вот именно, - подхватила эту мысль Элен. - А глючит навигатор не с утра, а ближе к вечеру, когда мы возвращаемся домой. Это потому что Венеция не хочет нас отпускать.
- Точно, - с готовностью согласилась Анхен. - Мы полюбили Венецию, и она ответила нам взаимностью. Я хочу сюда ещё когда-нибудь вернуться.
- А я для себя решила: теперь буду ездить в Италию, мне здесь больше всего нравится, - сообщила Элен. - Флоренция, Милан, Генуя - все они такие разные, но каждый город прекрасен по-своему. Италия - это моё!
- А как же Греция? - спросил я. - Раньше ты уверяла, что Греция - твоя любовь навеки. И в Сербии тебе понравилась.
- Ты ещё в Испании не была, - добавила Анхен. - Поверь, там тоже классно.
- В Испанию тоже хочу, - согласилась Элен.
- Ты слишком восторженная натура, поддаёшься порыву, - резюмировал я. - Надо свозить тебя в Мадрид и в Толедо. А Саграда Фамилия в Барселоне - это же ни с чем не сравнимо. И ещё - Альгамбра, её обязательно надо посмотреть... Нет, я Испанию чередовал бы с Италией. Да и в Грецию хотелось бы когда-нибудь вернуться, и в Сербию. А в Болгарии, например, я вообще ни разу не был - тоже хочу. Нельзя зацикливаться на чём-нибудь одном: надо всюду поездить, чтобы иметь почву для сравнения.
Мы принялись обсуждать разные города и страны, в коих нам довелось побывать: плавали по волнам прошлого, непрестанно меняя курсы и пытаясь сравнивать несравнимое. Затем перешли к планам на будущее - и скоро пришли к выводу, что даже трёх жизней вряд ли достанет каждому, чтобы добраться до всех мест, которые он желает посетить. Однако сошлись во мнении, что первым городом, куда мы вернёмся, если представится такая возможность, будет Венеция. С тем и вернулись к столу.
…Этот застольный вечер мог бы продолжаться намного дольше, но Элен и Анхен не позволили ему плавно перейти в утро, напомнив, что завтра надо встать пораньше и двигать на вокзал.
Да, нам предстояла поездка в Падую.
Мы с Валерианом не стали спорить и разошлись по своим спальням. Как говорят итальянцы, altro e correre, altro e arrivare: одно дело бежать, другое - добежать. А если по-русски, так оно и доползти неплохо - тоже вполне себе положительный результат… Анхен, правда, ни с того ни с сего вдруг устроила мне афронт: несколько раз выбегала из спальни и жаловалась засидевшейся за бокалом вина Элен на то, какой я несносный. Подруга в ответ на её ламентации громко похохатывала:
- Надо же, к ней мужик пристаёт, а она! Ишь, недотрога!
А мне сегодня задним числом по данному поводу вспоминаются строки Егора Кизима:

…И, видя, как ночной разбойник
Фиалку тронул хоботком,
Ты, опершись о подоконник,
Не можешь думать о другом.

Ну так как-то, в общем, через пень колоду закончился вечер. Не по-веницейски, если кто-нибудь меня понимает.
Но потом, когда я коснулся головой подушки, ко мне подступили волны времени. Они проникали в пограничное пространство моего сознания, набегая одна на другую, и несли на своих гребнях образы, подобные тем, которые Хорхе Луис Борхес нарисовал в книге «Атлас», в её венецианской части:
«Утёсы, реки, берущие начало в горах, смешение этих рек с водами Адриатического моря, случайность и неотвратимость истории и геологии, прибой, песок, постепенное образование островов, близость Греции, рыбы, переселения народов, войны в Арморике и Балтике, камышовые хижины, сучья, сцепившиеся с глиной, неисследимая паутина каналов, дикие волки, набеги далматинских пиратов, нежная терракота, крыши, мрамор, всадники и копья Аттилы, рыбаки, неуязвимые в своей нищете, лангобарды, судьба перекрёстка, где соединяются Запад и Восток, дни и ночи бесчисленных и забытых теперь поколений…»
Образы множились и загромождали моё воображение, как выброшенные морем обломки и водоросли загромождают берег после шторма. И я, конечно же, упустил момент, когда они превратились в сновидения.

NOTA BENE

Сегодня снова позвонил Василий Вялый:
- Привет, дядька. Ну что, не заржавел ещё в своём затворе?
- Да не заржавел, скриплю помаленьку.
- Пиво продолжают подсовывать под ворота?
- Продолжают.
- Так и не спроворился узнать, кто тебя благодетельствует?
- А это точно не ты, Василий?
- Окстись, я же дома сижу на карантине. Можешь не сомневаться: даже носа за калитку не кажу. У нас же по улицам патрули ходят.
- С каких это пор ты стал полицейских опасаться?
- Да никто их не опасается, полицейских. Но патруль-то казачий. Ты ж знаешь, наши казаки - они хлопцы суровые: могут и нагайкой по хребтине перетянуть для порядка.
- Казаки могут, это да.
- Так что лучше бы предупредить того нестрашливца, который тебя пивом снабжает, чтобы он завязывал, не то может нарваться на неприятность. Если только у него нет специального пропуска.
- Откуда мне знать, есть у него пропуск или нет. По правде говоря, пивом я уже обпился, надоело. Но куда деваться, не пропадать же продукту: пью пока помаленьку.
- Нда-а-а, вот же незадача… А как твои мемуары поживают? Дописал? Или вся твоя энергия в пивную кружку уходит?
- Никуда она не уходит. Дописываю уже.
- Давай-давай, Женя, работай, не порастай мохом. А то я скоро новый сценарий закончу - приду к тебе читать. Как раз и ты предъявишь свои мемуары.
- Как же ты придёшь, если патрули?
- А я по-над Карасуном проберусь, там спокон веку никаких патрулей не бывало.
- Тогда другое дело, приходи. Заодно отметим окончание трудов праведных.
- Только не как в прошлый раз, чтобы без памяти целую неделю. Это ещё хорошо, что мы тогда в Геленджик с девчатами не уехали. Если б не зима - уехали бы как пить дать.
- Нет-нет, как в прошлый раз не будем. Один день, ну максимум - два.
- Да, два - это ещё куда ни шло, согласен.
На том и распрощались.
И вот я сижу над недопитой кружкой пива, перед включённым компьютером - просматриваю новости в интернете, а на них накладываются новости из телевизора, каналы которого я время от времени переключаю:
…Власти штата Миссури подали в суд иск, в котором обвиняют китайские власти в сокрытии информации о коронавирусе.
…Рестораны во Франции могут не открыться, если ограничения в их отношении затянутся. Об этом говорится в письме, которое семнадцать поваров направили президенту Эмманюэлю Макрону.
…Жители Ростова-на-Дону провели онлайн-митинг против режима изоляции. Ростовчане пожаловались властям на нехватку средств и отсутствие гуманитарной помощи.
…Трое жителей штата Нью-Йорк подали в местный суд иски против Всемирной организации здравоохранения, обвинив её в сокрытии данных о covid-19. Истцы требуют компенсации за ущерб, который пандемия причинила американцам.
…Застрявшая из-за пандемии в Малайзии россиянка родила на пороге заброшенного дома. Вот уже две недели она с мужем живёт в том же доме. Деньгами и едой им помогают местные жители. Тысячи россиян по-прежнему остаются за границей, не имея возможности вернуться домой.
…Британские медики учат собак вынюхивать коронавирус. По утверждению врачей, собаки с высокой точностью обнаруживают малярию, бактериальные инфекции, болезнь Паркинсона, некоторые виды рака: запах тела у больных заметно меняется для чувствительного собачьего носа.
…Власти США заказали сто тысяч пластиковых мешков для жертв пандемии.
…В Германии врачи устроили флешмоб, протестуя против нехватки масок и защитных костюмов: они фотографируются обнажёнными, показывая таким образом, что беззащитны перед  коронавирусом. «Меня учили зашивать раны, почему теперь я должна шить маски?» - гласит плакат в руках одной из участниц флешмоба.
…В ООН предупредили об угрозе голода библейского масштаба из-за пандемии.
…Министр труда Испании Йоланда Диас заявила, что открытие туристической отрасли для иностранцев возможно не ранее конца текущего года. Италия тоже до конца года не станет открывать границы для иностранных туристов.
…Роспотребнадзор по Санкт-Петербургу предписал умерших от covid-19 хоронить только в цинковых, герметично запаянных гробах, а также «исключить осуществление ритуальных церемоний прощания с умершими».
…Турецкие власти арестовали более четырёхсот человек за публикации о пандемии в соцсетях: их обвинили в разжигании беспорядков.
…В Москве растёт число бездомных мигрантов, которые оказались на улице из-за закрытия дешёвых хостелов, где они могли пересидеть, пока закончится карантин и вновь заработают стройки.
…В афганской провинции Герат группа девушек работает над проектом аппарата искусственной вентиляции легких, изготовленного из запчастей автомобиля «Тойота».
…В центре Владикавказа собрались выступающие против режима самоизоляции. Тринадцать силовиков пострадали, пытаясь оттеснить толпу митингующих.
…На свадьбе в ЮАР молодожёны, священник и гости арестованы за нарушение карантина.
…На митинг в Киеве собрались предприниматели, требуя отмены карантина. Они возмущены тем, что супермаркеты, магазины бытовой техники и сети ресторанов быстрого питания продолжают работать. «Карантин для всех или выборочно?» - можно увидеть на плакатах.
…Польша готовит чартеры для украинских мигрантов, которые будут собирать урожай. Поляки спешат, пока рабочую силу не перехватили конкуренты. Двести украинцев уже отправились в Финляндию специальным чартером. Там они пройдут двухнедельную изоляцию, потом отработают сезон и вернутся домой самолётом. Всё это время мигранты будут жить в закрытом трудовом лагере, какие оборудуются ныне во многих странах Европы для восточноевропейских рабочих.
…В Калининграде триста пятьдесят медиков отказались выходить на работу в период пандемии.
…Во Франции в полицию позвонила дама, беспокоившаяся, что карантин помешает ей отпустить мужа на свидание с любовницей. По её словам, обычно муж изменял ей каждые выходные, но при режиме самоизоляции это стало невозможным.
…Жители селения Ногир в Северной Осетии, не верящие в существование коронавируса, сожгли сотовую вышку и оставили селение без связи. По их убеждению, власти хотят загнать людей по домам, чтобы затем облучать и «чипировать» население.
«Ну да, кому же понравится, что его жизнь поставили на паузу, - думается мне на волне последней новости. - Люди чувствуют себя в положении подопытных кроликов, загнанных в клетки. Тут любое лыко в строку годится, любой тупосочинённый фейк: теории заговоров сейчас станут плодиться как грибы после дождя. Внутренняя жизнь мало кого устроит, человек тёмен, и в эту темноту бедолаге всматриваться скучно и грустно, и, может быть, даже страшновато - ему привычнее реализоваться где-нибудь вовне. А тут ни к любовнице сходить, ни на рыбалку, ни с друзьями в пивнушке посидеть. Разве только валяться на диване перед телевизором, так ведь и там только и новостей, что про пандемию, из каждого утюга людям внушают, что наш мир уже никогда не будет прежним. При подобном положении вещей неудивительно, что коллективное бессознательное вытаскивает на свет божий свои животные архетипы. Впрочем, мне-то что, моя хата с краю, самоизоляция для меня не бедствие, а совсем наоборот. «Настали дни, когда можно спасти мир, сидя дома в пижамке» - запустил кто-то анонимный афоризм в сеть; вот это как раз по мне. Лишь бы у народа окончательно не съехала его коллективная крыша. А то если дойдёт до большой бузы, то уж она-то никого не минует».
Впрочем, и от карантина не исключена кое-какая польза. Во-первых, многие могут войти во вкус удалённой работы, ведь дома сидеть перед компьютером не только комфортнее, но и куда производительнее, чем в офисе - уже хотя бы потому что не надо тратить время на дорогу туда и обратно; соответственно, и в содержании офиса отпадает необходимость, а это дополнительная экономия для буржуинов. Во-вторых, поликлиники может разгрузить телемедицина - если, конечно, наши минздравчане не сглупят и не откажутся от тех дистанционных консультаций с врачами, которые  худо-бедно ввели в обиход при карантине. В-третьих, онлайн-образование развивается, неплохое дело: преподавателю-начётчику там ловить нечего. В-четвёртых, сервисы доставки еды, лекарств и всякоразных товаров сейчас ого-го как пошли в гору. Не знаю кому как, а мне нравится: очень удобно, экономится уйма времени, а затраты те же самые, что и при ходьбе по магазинам…
Можно и ещё позагибать пальцы, но мне лениво, поскольку всё это частности. А главное, что мировая глобализация дала капитальную течь. Да и неравенство между людьми контрастно высветилось: все, кто не могут себе позволить оставаться дома и продолжают вкалывать водителями, продавцами, дворниками, полицейскими, пожарными и прочими, прочими, я уже не говорю о врачах - они сейчас имеют хорошую возможность сравнить своё коронавирусное трудовращение с жизнью беспечных толстосумов и высокооплачиваемых топ-менеджеров, коим вольно карантинить хоть до скончания века, запершись в собственных особняках… Может, призадумается народец и ощутит позыв изменить что-нибудь. Нет, без кровищи, конечно, экспроприаций мне бы не хотелось, а в остальном - почему бы и нет...
Размышляя в таком ключе, я продолжаю слушать новости, которые разносторонне иллюстрируют мои мысли:
…В бразильском городе Манаус взяты в заложники надзиратели местной тюрьмы, поводом стало требование заключённых пройти тест на вирусоносительство.
…В Берлине разогнали митинг протестовавших против карантинных мер. Полиция избивала и травила газом митингующих. Задержано более ста человек.
…Житель Французской Гвианы приговорён к четырнадцати месяцам тюремного заключения за плевки в жандармов и угрозу заразить их коронавирусом.
…Армия Ливана применила слезоточивый газ против демонстрантов, громивших банки города Триполи. При подавлении беспорядков ранены пятьдесят четыре военных. Протесты вызваны обесцениванием ливанского фунта и ростом цен на продукты питания. Люди требуют от властей защиты их социальных прав и компенсации за понесённые потери из-за чрезвычайных мер против covid-19.
…В Москве задержаны активисты «Левого фронта», проводившие пикет напротив Кремля. В руках у активистов был транспарант со словами: «Путина и правительство - в отставку! Требуем реальной поддержки населения в кризис!».
…В Британии люди специально кашляют и плюют на полицейских и врачей, что очень опасно на фоне пандемии. В Нортфилде двадцатидвухлетний парень ворвался в почтовое отделение и - с криком: «У меня корона! Вы все умрёте!» - стал кашлять и плеваться вокруг. За эту выходку он получил десять месяцев тюрьмы. В Челтенхеме местный житель кашлянул и плюнул на полицейского, призвавшего его соблюдать социальную дистанцию. Хулигану присудили семнадцать недель заключения. В Корнуолле задержали четырнадцатилетнюю девочку, плевавшую на полицейских; один из плевков попал офицеру в рот. В Хэмпшире к медсестре на автостоянке подошёл мужчина, назвал её «распространительницей вирусов» плюнул ей на одежду…
«Везде в мире одно и то же: психует народ, никто им толком не управляет, все предоставлены самим себе, - делаю выводы я. - А люди слушают страшилки по телевизору да кумекают, как дальше быть, когда цены растут, работы нет, налоги никто не отменил, а тут ещё сиди дома как привязанный, жди у моря погоды. И на какие шиши сидеть дома живущим от зарплаты до зарплаты? Особенно если у них - съёмная квартира или, упаси бог, ипотека? Кашель и плевки - это, конечно, курам на смех; одно дело, когда подобные номера откалывают пустоголовые подростки, но для взрослых людей такие поступки - верный признак идиотизма. С другой стороны, ни для кого не новость, что идиотов на свете предостаточно».
Всё слабее надежда, что хуже нынешней ситуация уже не станет. Всё гуще опасение, что буза вокруг пандемии - это лишь репетиция надвигающейся катастрофы. Возможно, лучше было бы, если б люди согласились потуже затянуть пояса и, сбившись в тощее стадо, покорно побрели навстречу грядущей непроглядности.
Ну да ладно, это их дело. Во всяком случае, в мои намерения никогда не входило спасение мира, мне бы свой собственный микрокосм сохранить от распада. Потому позиция моя выглядит совершенно по-баратынски:

…прихотям судьбы я боле не служу:
Счастливый отдыхом, на счастие похожим,
Отныне с рубежа на поприще гляжу
И скромно кланяюсь прохожим.

Да, именно так. Тем более что с возрастом всё меньше думается о том, что впереди, и всё обильнее мыслится о минувшем.
К слову о временах прошедших. Как ни крути, одно дельце ещё имеется у меня, расслабившегося над кружкой пива и расфилософствовавшегося в белый свет как в копеечку, куда-то не в ту сторону. Пора возвращаться к череде прекрасных фантазмов, каковыми сегодня представляются мне дни, проведённые в Венеции и её окрестностях.

10 МАРТА, 2020. ПАДУЯ

Анхен с присущей ей педантичностью засекла время: вояж из Местре в Падую занял у нас ровно тридцать три минуты. Петрарка и Галилей тратили едва ли не полдня на подобное подорожье по Паданской равнине. Вот они, блага цивилизации; но что проку, мы всё равно успеваем в жизни неизмеримо меньше - можно сказать, практически ни хрена мы не успеваем.
Пригородная электричка шла порожняком, если не считать нас, пятерых неугомонных пендолари, изрядно удивлённых и вместе с тем обрадованных эксклюзивностью своей компании.
…Возраст Падуи достоверно не установлен, но, как и большинство известных городов Северной Италии, она ведёт свою историю со времён седой античности. В римскую эпоху, когда она называлась Патавиум, в городе родился будущий историк Тит Ливий. После падения империи Падую завоёвывали готы, лангобарды и франки, спустя века город стали отбивать друг у друга окрестные кондотьеры, представлявшие то гиббелинов, то гвельфов; это была долгая чересполосица сражений, предательств и политических убийств, пока Падую не прибрала к рукам Венецианская республика. После столь бурной истории не приходилось сомневаться, что даже шапочное знакомство с этим городом добавит толику чувствительных красок в экзистенцию каждого из пятерых паломников, смотревших сквозь окна электрички на проносившиеся мимо поля, болтавших о разных разностях и предвкушавших новые впечатления от встречи с материковой частью области Венето, которую в старину было принято называть террафермой.
Падуанский вокзал встретил нас стерильной пустотой. Лишь полицейские в сделавшихся уже привычными медицинских масках маячили на выходе в город.
Как повелось, сразу после вокзала между Анхен и Элен с одной стороны и Сержио с другой разгорелся яростный спор относительно предполагаемого маршрута: каждый, потрясая своим смартфоном и призывая в свидетели небеса, доказывал, что идти мы должны именно так, как считает верным его навигатор. Между тем мы двигались по проспекту Кодалунга, и по пути нам стали попадаться редкие прохожие. Сержио, желая найти беспристрастного арбитра в чьём угодно лице, бросался к каждому встречному с возгласом:
- Где здесь академия?
Или просто:
- Академия!
Но, во-первых, слово «академия» никоим образом не подкрепляло весь его русскоязычный напор, поскольку на самом деле мы собирались посетить знаменитый Падуанский университет, а во-вторых, люди просто пугались крупнокалиберного раскрасневшегося варвара, шарахались от него и, мотая головами, едва ли не бегом стремились увеличить социальную дистанцию до бесконечно растяжимых величин. Наконец наш распираемый жаждой странствий спутник решил попытать счастья в одиночку.
- Я сам найду, а вы потом убедитесь, что идёте неправильно, - заявил он. - Встретимся в городе.
И выбыл из наших рядов. Рассказывая самому себе что-то на тему географического кретинизма, умчался в неизвестном направлении вслед за порывами ласкового сирокко.
Оставшись вчетвером, мы миновали площадь Джузеппе Мадзини с памятником имяреку, карбонарию-масону и в некотором роде соратнику Гарибальди. Затем вышли к базилике Санта-Мария дель Кармине, возле которой стоял высоченный памятник Петрарке в лавровом венке.
Здесь мы не могли не задержаться.

***

Будучи падуанским каноником, Франческо Петрарка много времени провёл в этом городе, хотя и путешествовал немало; а к старости решил осесть здесь окончательно. Последние восемь лет своей жизни он провёл отчасти в Падуе, но местом его постоянного проживания была близлежащая деревушке Аркуа, где у него имелся дом.
Франческо да Каррара, сеньор Падуи, слывший покровителем искусств и наук, давно мечтал о том, чтобы поэт обосновался в его владениях. Однако Петрарка на сей счёт говорил:
- Я здесь в гостях у Ливия. В прежние годы мне было отрадно останавливаться в монастыре бенедиктинцев и, глядя из окна на его могилу, сочинять письма великой тени.
Он имел в виду Тита Ливия, чей надгробный камень покоился на падуанском кладбище. Но Франческо да Каррара по прозвищу Старый нисколько не обижался. Ему льстила дружба с прославленным поэтом, коему благоволили не только европейские монархи, но и сам папа.
Неплохо материально обеспеченный, Петрарка нередко помогал деньгами Боккаччо (у последнего с возрастом всё чаще случались периоды, когда он бывал весьма стеснён в средствах), и предлагал ему приют в своём доме, чтобы провести остаток жизни вместе. Однажды в Падую доставили письмо, в коем Боккаччо поведал старшему другу о странном посланце. Тот явился по поручению недавно скончавшегося в Сиене картезианского монаха Пьетро Перрони, дабы передать пророчество о близкой смерти Боккаччо и призвать его оставить литературное поприще - в противном случае не миновать несчастному геенны огненной. В заключение письма, сообщив о решении сжечь все свои рукописи и посвятить остаток жизни религии, Боккаччо спрашивал, не купит ли Петрарка его библиотеку.
Ответ не заставил себя ждать:
«Откуда тебе известно, что это был голос с неба? Это мог быть обман, хоть и с добрыми намерениями, или экзальтация несдержанного разума. Я хотел бы его увидеть и познакомиться с ним. Хотел бы знать, сколько ему лет, как он выглядит, как держится. Я взглянул бы ему в глаза, в лицо и по голосу, по манере речи, по способу выражения им своих чувств заключил бы, заслуживает ли он доверия. Если он говорит, что наша жизнь коротка, а час смерти неизвестен, то об этом знают даже дети. Если советует оставить науку и поэзию, то в этом нет ничего, кроме давнего недоверия недоброжелательных к нашей культуре невежд и простаков. Надлежит думать о смерти, быть готовым к ней и делать всё, чтобы обеспечить спасение души. Но для этого не нужно отказываться от умственного труда - опоры и утешения нашей старости. Может, это и правда, что простак превосходит образованного человека набожностью, однако набожность просвещённого человека стоит гораздо выше и более достославна... Если ты действительно решил избавиться от своих книг, мне приятно сознавать, что ты предпочёл, чтоб приобрёл их я, а не кто-нибудь другой. Ты верно говоришь, что я жаден до книг, и, если б я стал отрицать это, мои труды свидетельствовали бы против меня. Покупая новую книгу, я всегда считаю, что приобретаю принадлежащее мне. Что касается тебя, то я не хотел бы, чтобы библиотека такого человека, как ты, была разграблена и попала в равнодушные руки. Отдалённые физически, душою мы всегда вместе, и я так же страстно желаю, чтобы наши книжные собрания объединились после нашей смерти. Если бог выслушает мою просьбу, наша библиотека в целости и сохранности обретёт покой в каком-нибудь святом месте, где о нас всегда будут помнить. Так я решил, когда умер тот, в ком я надеялся иметь когда-нибудь преемника моих исследований. Что же касается стоимости того, что так любезно ты мне предлагаешь, то я не могу её определить, не зная ни названий, ни количества, ни ценности книг. Пришли мне точный список в следующем письме. Так вот, если ты решишь исполнить моё давнее стремление и собственное обещание провести остаток нашей несчастной жизни вместе, тебя встретят у меня твои книги, перемешанные с моими, и ты поймёшь, что не только ничего не потерял, но что-то ещё и приобрёл».
В скором времени, преодолев страхи, навеянные зловещим монахом, Боккаччо передумал продавать библиотеку. А до Падуи он так и не добрался. Впрочем, после этого ему и Петрарке были суждены ещё встречи в Венеции (об одной из которых я упоминал ранее), и связь между этими двумя близкими по духу людьми оставалась неразрывной.
…Возле памятника поэту мы с Валерианом провели минут десять: выпили граппы, начали было рассуждать о поэзии, о судьбах Петрарки и Лауры, о прихотливых арабесках платонических чувствований и о прочих отклонениях от магистрального вектора на выживание человечества. Но Анхен и Элен не дали нам как следует настроиться на лирический лад - потянули дальше.
Понятное дело, порассуждать успеется и дома, а здесь время дорого.
С другой стороны, дома нет памятника Франческо Петрарке. И по улицам нашего города он не разгуливал, обдумывая свои бессмертные терцины и сонеты на флорентийском вольгаре и трактаты на латыни… Однако делать нечего: мы подчинились понуканиям двух непреклонных синьор и последовали за ними, как два покорных чичисбея.
А дальше была средневековая стена. Под стеной - речушка, через которую в городские ворота ведёт Мельничный мост - понте Молино, названный так, поскольку две тысячи лет назад, когда он строился, на речных берегах с обеих сторон стояли мельницы. Ныне, разумеется, их след простыл, падуанцы давно обходятся без ветряного мукомолья; а мост реконструировали в средние века, оставив ему прежнее название. С этого места, пройдя через циклопические Ворота Мельничного моста, мы вступили в старый город.

***

Вольтер утверждал, что слава Данте будет вечной, потому что его никто никогда не читает. Упомянутым саркастическим заявлением он продолжил мысль классика, высказанную тем в «Божественной комедии»:

…Но слава - как зелёная ботва:
Её мгновенно пожирают слизни!

Это я к тому, что вольтеров посыл в отношении славы поэта оказался небезосновательным, ибо от ворот Мельничного моста мы шагали к центру старого города по улице Данте Алигьери. Надо сказать, Данте довелось посещать Падую: он приезжал погостить у Джотто, который расписывал здесь капеллу Скровеньи. Два тосканца, почти ровесники, они не знали равных среди современников: Данте создал литературный итальянский язык, а Джотто основал итальянскую школу живописи, уйдя далеко от византийской иконописной традиции. Разница между ними состояла в том, что Джотто процветал, а Данте, приговорённому в родной Флоренции к сожжению на костре, предстояло всю жизнь провести в изгнании. Однако это не могло помешать их дружбе… Данте Алигьери и Джотто ди Бондоне прогуливались по той же самой улице, по которой шли мы вчетвером - я, Анхен, Валериан и Элен, - только называлась она в ту пору по-другому. Данте и Джотто вели неспешные разговоры: наверное, вспоминали Флоренцию, обсуждали общих знакомых, возможно, делились замыслами - и вышагивали здесь, никуда не торопясь, увлечённые беседой… Да, так всё и было.
А семь столетий спустя прошагали и мы вчетвером по улице Данте Алигьери, тротуары которой были вымощены современной плиткой, а проезжая часть - старой брусчаткой. По улице, тесно зажатой между сумрачными трёх- и четырёхэтажными зданиями, повидавшими бессчётно конных и пеших, не таких, как мы - а теперь и нас, двигавшихся по ней, как по туннелю времени, по космической червоточине имени Данте Алигьери… Совмещённые в пространстве с двумя великими тенями, но разъединённые с ними прослойкой веков, мы двигались по этой улице - и в конце концов она вывела нас на площадь Синьории.

***

Пьяцца деи Синьори носит своё название со времён владычества династии Каррара, при которых здесь снесли целый квартал и на месте прежних строений стали возводить дворцы. Главенствует на площади резиденция правителей города - трёхэтажное здание Адмиралтейства с часовой башней посередине: часы на ней без малого шесть веков исправно отсчитывают время, показывая заодно дни недели, месяцы и лунные фазы. Перед башней - колонна с венецианским крылатым львом. Напротив Адмиралтейства возвышается церковь Святого Клемента, украшенная статуями святых, а на южной стороне площади располагается двухэтажная белокаменная Лоджия Совета.
Мы пересекли пьяцца деи Синьори, заставленную мобильными торговыми ларьками. Продавцы как один скучали с постными минами, поскольку покупатели отсутствовали. Я хотел поинтересоваться ассортиментом, но Анхен предупредила:
- Не трать время, мы тебя ждать не будем.
- Да я всего на две минуты отойду.
- Даже на полминуты не стоит. Видишь: покупателей нет.
- Так ведь - вирус.
- Не в этом дело. Здесь торгуют разной китайской хренью, рассчитанной на глупых туристов, я уже разглядела.
Мы обогнули церковь Святого Клемента и вышли на площадь, заполненную торговыми лотками, ящиками, корзинами и лукошками с овощами, фруктами, ягодами, зеленью, специями. Стояли там и несколько автолавок со шмотками и кое-какой кожгалантереей. В отличие от пьяцца деи Синьори, здесь нет-нет и появлялись одиночные тётушки-бабушки домохозяйственного вида, явно местные. По сравнению с обезлюдевшей Серениссимой даже такое редколюдье показалось мне оживлённой толпой.
Над площадью возвышается Дворец Разума - палаццо делла Раджоне: на мой взгляд, чрезмерно раздутый конструкт, гигантским тромбом воткнувшийся в сердце города. Впрочем, здание не лишено своеобразного обаяния и окружено ажурно-кружевным флёром из-за большого количества колонн и арок, а сверху напоминает корабль, перевёрнутый кверху килем. В средние века здесь помещался зал заседаний городского суда. Дворец стоит между двух старинных площадей, Фруктовой и Травяной: делла Фрутта и делл'Эрбе. Не уверен, на какую из них мы попали первоначально, но пройти с одной на другую можно через Volto della Corda - Арку Верёвки - крытый переход сквозь Дворец Разума. В давние времена под этой аркой наказывали бичеванием должников и мошенников, отсюда и верёвочное название. Впрочем, мало ли что было раньше, а в двадцатом году двадцать первого века мы безбоязненно миновали упомянутое место экзекуций, тем более что ни должниками, ни мошенниками себя не ощущали (ныне под аркой стояли витрины с мясными копчёностями и сырами - я предложил купить чего-нибудь для мимоходного перекуса, но на меня дружно зацыкали, напомнив о вездесущих вирусах, и я не решился настаивать); в общем, мы прошли под аркой и выбрались на вторую площадь - то ли Трав, то ли Фруктов: она тоже была заполнена торговыми лотками, ящиками, корзинами и лукошками с овощами, фруктами, ягодами, зеленью, специями и прочая, и прочая… Единственное отличие второй пьяццы от первой заключалось не в ассортименте, а в том, что здесь нас поджидал, уперев руки в бока, неистребимый Сержио.
- Медленно плетётесь! - торжествующе объявил он. - Я тут успел уже всё обойти, даже фасоли купил.
- Какой фасоли? - удивилась Элен. - Зачем?
- Что ты из неё собираешься готовить? - поинтересовалась Анхен.
- Да ничего я готовить не собираюсь, - пояснил он. - Это фасоль для посадки.
- Где ты её сажать-то будешь? - уточнил Валериан. - Решил заняться огородничеством?
- Да уж найду, где посадить, её можно хоть на огороде, хоть в горшках выращивать. Хорошая фасоль: крупная, итальянская, у нас такой нет. Вот, смотрите.
С этими словами Сержио продемонстрировал целлофановый кулёк с упомянутым бобовым недоразумением. После чего добавил щедрым голосом:
- Я и тебе, Женя, отсыплю. Земли у тебя много, найдёшь где посадить: будешь потом фасоль кушать и меня добрым словом поминать.
Я не стал спорить.
Анхен между тем пообщалась с кем-то из местных и, вернувшись к нам, сообщила:
- Площадь, на которой мы стоим - это пьяцца делл'Эрбе. А та, на которой были вначале - пьяцца делла Фрутта.
По площади Трав мы прошлись туда-сюда. Элен и Анхен потянулись было к лукошкам с клубникой, но тут настала моя очередь призвать их к дисциплине:
- Вирусы кругом, а помыть клубнику нечем. Не повезёте же вы её домой. Ничего, обойдётесь апельсинами, их у меня в рюкзаке достаточно.
- Надо хоть что-нибудь купить на рынке, которому больше тысячи лет, - сказала Анхен. - Представь: здесь покупали клубнику ещё Тассо и Петрарка.
- В их времена не существовало китайского коронавируса, - возразил я.
- Зато были проказа и чума, - заметила она.
- Значит, Тассо и Петрарка хорошо мыли ягоды и фрукты, раз ничем не заразились, - парировал я. - А у нас воды нет.
- Может, они и не мыли ничего, ты же не знаешь, какие у них были понятия о гигиене, - вставил своё мнение Сержио. - В те времена люди имели хороший иммунитет.
Он переложил из руки в руку объёмистый пластиковый пакет с фасолью, сувенирами и невесть ещё какими мимоходно купленными падуанскими всякоразностями, а затем решительно заявил:
- Пора выпить итальянскогог вина. Спросите у местных, где здесь можно хорошего вина попробовать.
- Нам не надо вина, у нас граппа, - напомнил Валериан. - Будешь?
- Да какая может быть граппа? В это время дня ещё рано пить крепкие напитки. И вообще, надоела мне граппа, не хочу.
- А мы не хотим вина, - сказала Анхен.
- Тогда для меня спроси у местных насчёт вина.
- Не хочу. Тебе надо - ты и спрашивай.
- Ну как же я спрошу, если по-итальянски знаю только bongiorno и mamma mia?!
- А ты сформулируй вопрос на русском - я тебе переведу: запоминай и иди спрашивай, если хочешь.
- Ладно, тогда скажи мне, как будет: «Где здесь выпить вина?»
Анхен коротко задумалась. Потом произнесла тоном начинающей училки:
- Dove bere vino qui.
- Довэ бэрэ вино кви, - повторил он. - Ага, понятно. Довэ бэрэ вино кви, довэ бэрэ вино кви…
И двинулся по рынку, высматривая прохожих. Только теперь я обратил внимание, что мужчин на площади Трав практически не было. Оттого Сержио подходил со своим вопросом поочерёдно к нескольким женщинам (те, улыбаясь, качали головами и спешили ретироваться от греха подальше). Затем из вышеупомянутой фразы выпали два слова - и вопрос нашего нетерпеливого спутника стал звучать следующим образом:
- Бэрэ вино?
Я взял Анхен за локоть:
- Неправильно спрашивает.
- Ну да, - согласилась она. - Он говорит: «выпить вина».
- Так ведь это уже звучит как предложение.
- Какая разница, сейчас ему надоест, и он оставит свою затею.
Однако Анхен ошиблась. Да ещё как ошиблась! Потому что две молодые брюнетки в ответ на предложение Сержио «бэрэ вино» тотчас что-то оживлённо затараторили по-итальянски, обступили нашего рыцаря нечаянного образа с двух сторон, подхватили его под локотки, игриво похохатывая - и повлекли в неизвестность. Не успели мы опомниться от изумления, как эта троица уже исчезли за углом.
- Оба-на-а-а… - протянул я. - А девочки-то симпатичные, в коротеньких юбочках.
- Длинноногие, задорные,  - завистливо отозвался Валериан. - Кажется, итальянки.
- Итальянки, - подтвердил я. - Сейчас они возьмут нашего Сержио в оборот, полетят клочки по закоулочкам.
- Или он продемонстрирует им исключительное мастерство физического действия. Без лишнего словоговорения.
Элен и Анхен громко рассмеялись. Я же, отхлебнув граппы из фляжки, передал оную Валериану. Затем принял театральную позу - и продекламировал:

Я в Падую приехал, чтоб жениться,
И в Падуе я выгодно женюсь!

Элен, оборвав смех, не преминула откликнуться:
- Как быстро свадьбу сладили, однако!
- Это откуда? - спросила Анхен.
- Шекспир, - пояснила Элен. - «Укрощение строптивой».
- К нашему случаю больше подходит фильм «Кавказская пленница», - сказала Анхен. - Там как раз и вино рекой льётся, и тосты, и похищение невесты. У нас жениха похитили, вот и вся разница.
Элен согласилась:
- Подходит «Кавказская пленница».
И мы вчетвером, медленно пересекая площадь Трав, принялись вспоминать реплики из памятной с детства комедии:
- Цель приезда? Этнографическая экспедиция. Нефть ищете? Нет, я ищу фольклор. Буду записывать сказки, легенды, тосты. Тосты? Дорогой, тебе исключительно повезло!
- Сейчас запишу. Потом запишешь. Бери стакан!
- Мой прадед говорил: «Имею желание купить дом, но не имею возможности. Имею возможность купить козу, но не имею желания. Так выпьем же за то, чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями»!
- Он приехал собирать сказки, легенды, понимаете ли, тосты. И не рассчитал своих сил, да? Так что мы имеем дело с несчастным случаем на производстве!

***

Мы вышли на перекрёсток. Справа оказалось здание мэрии - беломраморный Дворец Подеста, где в средние века размещался венецианский магистрат, слева - тоже вполне себе палаццо о трёх этажах со множеством неоготических башенок-шпилей. Анхен, тщательно подготовившаяся к поездке, указала на второе здание с башенками:
- Это кафе «Педроччи», самое знаменитое в городе. Ему уже почти двести лет, и в нём всегда много студентов. Не знаю, как сейчас, а раньше там было можно круглые сутки сидеть и читать или писать, ничего не заказывая. Стендаль в этом кафе писал «Пармскую обитель».
- Давайте зайдём, - предложил Валериан. - Выпьем по чашке кофе.
Все следом за ним изъявили готовность покофеманить на стендалевом рабочем месте. Однако нас ждало разочарование: «Педроччи» оказалось закрытым. Впрочем, мы к подобному здесь уже привыкли: пандемиозо, ничего не поделаешь.
- А вот и Падуанский университет, один из старейших в Европе, - Анхен, повернувшись спиной к кафе, махнула рукой наискосок через дорогу. - В нём читали лекции Галилео Галилей, Данте Алигьери, Франческо Петрарка, а учились Николай Коперник, Карло Гольдони, Торквато Тассо, да много кто ещё за восемьсот лет успели отучиться.
Ирония судьбы: именно в этот знаменитый храм науки сегодня утром стремился попасть Сержио с таким энтузиазмом, что прохожие не знали, куда от него деваться - и вот наша компания достигла искомого места, а Сержио пролетел мимо цели на всех парах, отыскав себе приключение поувлекательнее.
Вспомнив об уведённом «выпить вина» товарище, мы разразились новой порцией цитат (полагаю, изрядно искажённых памятью) из неувядающего гайдаевского кинофильма:
- Как говорит замечательный сатирик Аркадий Райкин, женщина - друг человека. Грандиозно! Выпьем за женщину!
- Вы хотели посмотреть древний красивый обычай? Вам исключительно повезло. Завтра на рассвете сможете не только посмотреть, но и поучаствовать. Как называется этот обычай? Похищение невесты!
- Нет, вы не думайте, невеста сама мечтает, чтоб её украли!
- Красивый обычай! Ну а моя-то роль какова? Поймать невесту, сунуть её в мешок! Гениально!

***

Перед тем как зайти под университетские своды, Элен и Анхен успели пропеть куплет песни из «Кавказской пленницы»:

Если б я был султан, я б имел двух жён,
И двойной красотой был бы окружён.
Но с другой стороны, при таких делах
Столько бед и забот, ах, спаси аллах!
Не о-о-очень плохо иметь две жены,
Но о-о-очень плохо, с другой стороны!

А потом мы слегка продезинфицировались граппой - и зашли.
Почтенный возраст Падуанского университета сам по себе внушал уважение; от обилия выдающися личностей, освятивших своим пребыванием это заведение, у кого угодно перехватило бы дух. А тут ещё и архитектура соответствовала ожиданиям: высоченные сводчатые потолки и арочные проёмы, галереи и винтовые лестницы - всё дышало глубоким средневековьем. Мы прошлись вдоль стен, украшенных медальонами с вырезанными на них гербами (такая традиция была здесь в ходу продолжительное время: выпускники и преподаватели оставляли на стенах гербы своих дворянских семейств). Я шагал по галереям и пытался извлечь из памяти знакомые имена; в сущности, это было не так уж сложно, поскольку университет выпустил бессчётно прославленных в истории медиков и правоведов, астрономов и философов…
Что касается персоналий, то первым нашим соотечественником, кому посчастливилось учиться в этом заведении, оказался Пётр Васильевич Постников, сын чиновника Посольского приказа, отправленный сюда по именному указу Петра I. Избрав своим поприщем медицину, Постников не ошибся. В ту пору препарирование трупов считалось большим грехом, и об анатомии человеческого тела живописцы знали куда больше, чем лекари. А в Падуанском университете имелся первый в Европе анатомический театр (причём в случае необходимости казнить преступника городские власти не приговаривали его к четвертованию, дабы сберечь тело злодея в кондиционном состоянии для дальнейшего изучения студиозусами). Позднее Пётр Васильевич Постников вспоминал:
- Поначалу вставали дыбом волоса, когда я глядел, как пластают тела человеков на мраморном столе. А после - ничего, обвыкся, да и сам уже полосовал иного упокоенного…
После двух лет усердных занятий Пётр Васильевич получил степень доктора медицины и философии с правом преподавания. Однако ему не довелось продолжить путь по медицинской стезе. Изучившего много языков Постникова направили дипломатом - сначала в Вену, затем в Амстердам, под начало Франца Лефорта и Фёдора Головина. Он много ездил по Европе, а возвратившись в Россию, по указанию Петра I перевёл Коран на русский язык. О дальнейшей судьбе Петра Васильевича мне ничего не известно.
Падуанский университет не миновал внимания и любознательного царского стольника Петра Толстого, которому даже выпал случай наблюдать здесь церемонию чествования выпускников:
«В Падве есть академия дохтурская великая, в которой бывает студентов по тысяче человек и болши. Приезжают в ту академию для дохтурских наук из розных государств многие честные люди. И бывает та академия заперта июня с первых чисел по сентябрь, и в те месяцы в той академии науки и действа никакова не бывает. Обыкность там о студентах имеют такую: которой студент науку свою дохтурскую скончит, того студента инспектор ево повинен взять за руку и водить ево в Падве по всем улицам, а перед ними идут многие люди и кричат: «Виват!» А от того студента, скончившаго дохтурскую науку, устроен на то один человек, которой перед ним идет и мечет денги народу, которые тому студенту кричат: «Виват!» Те денги народ подбирает и кричат излиха: «Виват! Виват!» А все то чинится казною того студента, который скончил свою науку. И потом того студента инспектор ево со езувитами в костеле коронует. В то время в том костеле, где студента коронуют, народ быть не повинен, толко одни езувиты или иные законники и инспектор ево, то есть мастер. И, короновав ево, дадут ему из тое академи от мастера ево лист о мастерстве ево и по обыкновению, как надлежит, из той академии ево с честью отпустят».
…Allora, мы продолжительное время бродили по внутренним помещениям университета, а затем вышли в атриум - латинский внутренний дворик, куда не проникал уличный шум. Здесь, в небольшом и чертовски уютном оазисе света, стояли массивные каменные скамьи. Разумеется, я присел на одну из них и не преминул дать волю воображению. Представил, как эту каменную плиту шлифовали своими чреслами - последовательно друг за другом - Данте, Петрарка, Тассо, Гольдони… Продолжить этот почтенный ряд до собственной персоны, к сожалению, не успел, поскольку Валериан вручил мне свой смартфон для съёмки и принялся декламировать стихи. Что ж, живое - живым.
Всё-таки я внёс скромную лепту в блеск падуанского универа: слегка поёрзал во время съёмки. Нисколько не сомневаюсь, что в грядущем найдутся тысячи желающих пошлифовать вышеупомянутую скамью, продолжив наше общее дело с Данте, Петраркой и всеми остальными…

***

Покинув университет, мы вышли на виа Сан-Франческо. Это длинная улица с крытыми тротуарами-галереями: пешеходные дорожки проложены под вторыми этажами зданий и отделены от проезжей части колоннами и арками, а своды украшены фресками… Не раз прохаживались тут молодой профессор математики Галилео Галилей и монах-доминиканец Томмазо Кампанелла. Их увлекала стихия вольных бесед о космологии, философии и проблемах устройства общества; они рассуждали о необходимости обновления наук, о назревшем разграничении областей знания и теологии. Но Галилей был атомистом, а Кампанелла призывал основываться на собственных ощущениях, он верил в магию и полагал, что семь шишек у него на голове соответствуют семи планетам, делая неразрывной его связь с космосом. Нетрудно догадаться, что совместные прогулки двух столь разных людей сопровождались нескончаемыми спорами.
Для Галилея восемнадцать лет, прожитых в Падуе, оказались весьма плодотворными. Венецианское правительство регулярно заказывало знаменитому профессору разработку разного рода технических устройств; здесь же учёный сконструировал телескоп, с помощью которого открыл четыре спутника Юпитера, увидел горы на Луне и обнаружил, что Млечный Путь состоит из множества отдельных звёзд.
А Томмазо Кампанелла провёл в Падуе без малого два года. Приехав сюда, он был зачислен в университет и поселился в монастыре, а через несколько дней его арестовали по обвинению в содомии. Основывалось обвинение на том, что Кампанелла из-за недостатка места ночевал в келье другого монаха. Ему удалось оправдаться и выйти на свободу. В Падуе он много работал: писал научные трактаты, драматические сочинения, философские сонеты, мадригалы и канцоны. Затем последовал новый арест - на сей раз ему вменялись сочинение кощунственного сонета, хранение книги по геомантии, дружба с крещёным иудеем, тайно продолжавшим исповедовать веру предков, и то, что в своем сочинении «Об ощущающей способности вещей» он проповедовал богоотступническую доктрину мировой души. Почти год содержался Кампанелла здесь под арестом, несколько раз подвергался пыткам, после чего его отправили из Падуи в Рим, в тюрьму инквизиции, где в то время уже находился Джордано Бруно. Последнему более не суждено было выйти на волю. А Кампанелле предстояли покаяние, короткая свобода, новые аресты, ссылка и наконец двадцатисемилетнее одиночное заключение, из которого он выйдет уже стариком.
Вот так всякий раз: стоит оглянуться на прошлое - и сразу понимаешь, в какое хорошее время нам посчастливилось родиться.
Вдобавок повезло добраться до Падуи - и прогуливаться беззаботно по виа Сан-Франческо, уютной старинной улочке, на которой пешеходам нипочём ни дождь, ни снег. Разве только от теней минувшего никуда не скрыться. Но нам и не требовалось скрываться, поскольку они были именно тем, что мы здесь искали.
Между прочим, фланируя по улице Святого Франческо, мы чувствовали себя в полной безопасности, а ведь было так не всегда, ибо средневековые студиозусы слыли ребятами довольно лихими. В частности, об этом упоминается в дневнике Петра Толстого:
«Будучи в Падве, иноземцу, приезжему человеку, потребно жить остерегателно и в ночи позно ходить одному из дому в дом не надобно для того, что в Падве от студентов бывает приезжим обида, а временем и убивство, однако ж с оружием ходят и позно, кому есть какая потреба…»

***

Виа Сан-Франческо вывела нас к небольшой площади Антенора. На её краю, возле дороги, стоит довольно странное каменное сооружение, обойдя вокруг которого и приглядевшись, можно догадаться, что это саркофаг на высоком постаменте. В саркофаге покоятся останки безвестного персонажа с любопытной посмертной карьерой, являющейся хорошей иллюстрацией того, как экзистенциальные нарративы перетекают в массы и становятся исторической реальностью.
Причиной всему послужило благодатное воображение трёх поэтов. Первым был Гомер, поведавший в «Илиаде» об Антеноре, самом благоразумном среди троянских старейшин, предоставившем свой кров Одиссею и Менелаю, когда те явились в Трою требовать выдачи Елены, и призывавшем соотечественников отдать беглянку грекам ради примирения. Имя второго стихотворца - Вергилий: в «Энеиде» тот рассказал, как спасшийся от гибели Антенор добрался сюда и основал поселение, выросшее со временем в латинский Патавиум. А замыкает это троицу местный уроженец Ловато ди Ловати. Поэт и собиратель древних текстов, он рассказывал всем о старинном пророчестве, согласно которому в Падую снова придёт Антенор. Оттого когда в 1274 году при строительных работах здесь обнаружили свинцовый гроб с мумифицированными останками воина, мечом и золотыми монетами, Ловати воскликнул:
- Радуйтесь, люди! Сбылось пророчество: к нам пришёл Антенор!
В конце двадцатого века радиоуглеродный анализ останков показал, что воина в свинцовом гробу похоронили в конце третьего века нашей эры, на целое тысячелетие позже троянских событий. Но это уже не имело значения, ибо никакая наука не способна развеять легенду, если люди хотят в неё верить. А падуанцы хотят. Да и многочисленным туристам так интереснее. К слову, Ловато ди Ловати был настолько искренне убеждён в подлинности своей находки, что просил похоронить его рядом с могилой псевдоантенора. Земляки удовлетворили его просьбу, и теперь гробница поэта тоже стоит на площади… Валериан долго ходил вокруг двух вышеупомянутых мемориальных объектов, щупал холодные камни. Похоже, ему - вслед за Ловати - поверилось в падуанскую метафору Вергилия; пребывая в экзальтированном состоянии духа и бормоча себе под нос нечто о бренности и тщете всего возможного и невозможного, он оторвался сознанием от реальных эйдосов текущего момента и поплыл в неясные пространства труднодоступного умозрения. Хорошо, что мы находились рядом: несколько дружеских пинков не позволили несчастному окончательно погрязнуть в глубинах античного вымысла и всего остального…
Затем, шагая по улице, мы обнаружили открытое кафе и решили в него зайти. Анхен и Элен заказали себе по чашке кофе и пирожные-канноли, а мы с Валерианом ограничились граппой.
В заведении, кроме нас, были ещё два посетителя: благообразный старичок и большая белая дворняга. Старичок, попивая пиво, читал газету, а собака лежала под столом и периодически получала от него кусочки булки. Мы, переговариваясь, поглядывали на старичка и дворнягу. А они на нас не смотрели, поскольку ему была интереснее газета, а ей - старичок…

***

После кафе настроение у всех поднялось, и далее мы шли, снова вспоминая Сержио:
- Если в Виченце он легко открутился, то здесь, кажется, дело не обойдётся без последствий.
- Что значит: «не обойдётся без последствий»? Он ведь сам ко всем приставал, жаждал пообщаться, верно? Вот и ладно, пусть себе общается и вообще резвится, как ему угодно.
- Да он просто поинтересовался у девушек, где выпить вина.
- Нет, он предложил им выпить. Так это звучало!
- Неплохо бы позвонить ему - спросить, собирается он сегодня возвращаться домой или нет.
- А какая разница? Не вернётся сегодня, значит, вернётся завтра: электрички ходят каждый день. Ничего, он взрослый дядька, не потеряется.
- Да уж, дядька. Настоящий джигит! Вон как лихо сразу двух итальянок подцепил.
- Не он их подцепил, а они его. Сообразительные девочки решили раскрутить иностранца.
- Ну почему же сразу раскрутить? Может, он им понравился.
- Ага, ещё больше понравится, если объявит им, что у него бабла немеряно.
Как это обычно бывает, от констатаций и предположений мы скоро перешли к стёбу, а от него уже было недалеко и до «Кавказской пленницы»:
- Бамбарбия кергуду. Что он сказал? Он говорит: если вы откажетесь, они вас зарежут!
- Приезжайте немедленно: надо спасать человека - так стоит вопрос, честное слово, клянусь! Вы понимаете, у него появляются навязчивые идеи, просто помутнение рассудка, честное слово! Ясно, белая горячка. Да-да, белый и горячий, совсем белый!
- Сообразим на троих? Грешно смеяться над больными людьми!
- Фильтрующийся вирус ящура особенно бурно развивается в организме, ослабленном никотином, алкоголем и излишествами нехорошими!
Дело кончилось тем, что Элен и Анхен принялись распевать:

Если даст мне жена каждая по сто,
Итого двести грамм - это кое-что!
Но когда «на бровях» прихожу домой,
Мне скандал предстоит с каждою женой!
Не о-о-очень плохо иметь две жены,
Но о-о-очень плохо, с другой стороны!

Под звуки этой песни мы вышли к площади Святого Антония с одноимённой базиликой на ней и конным памятником на высоком постаменте.

***

Базилика Святого Антония Падуанского увенчана византийскими куполами, к которым пристроены звонницы, смахивающие на минареты. Она огромна, эклектична, готично-барочна и снаружи, и внутри. Да, особенно внутри: здесь как в пещере Али-Бабы - изобилие художественного убранства капелл и галерей, нефов и алтарей, лабиринты невероятных роскошеств, сногсшибательное великолепие и перманентный взрыв мозга. Я едва не заблудился, пока бродил по базилике, разглядывая фрески и то и дело натыкаясь на пышные погребальные памятники, воздвигнутые над захоронениями учёных, полководцев и священнослужителей.
Нетрудно понять восторги поэта Иннокентия Анненского, который после посещения базилики Святого Антония в июне 1890 года писал жене из Падуи: «Ах, как поэтичны католические церкви! Нет возможности в деталях осмотреть ни одной из них, но общее впечатление дивное: прохлада, стёкла, расписанные сценами из Библии. Или просто арабески, вдруг из ниши выглянет измученное лицо какого-нибудь аскета: это статуя Антония, Франциска; образа, фрески; надписи, гробницы. В ризницах какие-то огромные книги, ноты, в шкапиках закрыты драгоценные произведения искусства. Глаза разбегаются, и с болью сознаёшь, что проходишь, пресыщенный и утомленный впечатлениями, мимо таких вещей, на которые бы не налюбовался раньше».
Всецело присоединяюсь к Иннокентию Фёдоровичу: в конце каждого дня своего веницейского путешествия я чувствовал прискорбное пресыщение. Это был какой-то когнитивный запой; мозг не вмещал чудовищного обилия впечатлений, терял балансировку, бунтовал и старался отключиться…
Мы были в храме одни: короназамешательство поспособствовало. А вообще сюда, к гробнице святого, круглый год не иссякает поток паломников. Антонию, ученику Франциска Ассизского, приписывают множество подвигов и чудес, особенно на ниве целительства; иногда, крепко поднапрягшись, он даже умудрялся воскрешать утопленников. Канонизированный через год после смерти, святой и ныне продолжает медицинское воспомоществование хворым и сомневающимся: ежегодно более шести миллионов человек со всего мира посещают базилику, в которой хранятся его чудотворные мощи. В центральном алтаре, под распятием работы Донателло, стоит гробница с упомянутыми мощами: к ней полагается прислоняться руками, головами, губами или ещё чем-нибудь в меру фантазии и профиля заболевания. А на всеобщее обозрение выставлены только язык и подбородок Антония - то ли нетленные, то ли забальзамированные, я не вникал. Как не вникал и в то, почему предпочтение оказано именно этим, столь малым частям тела: возможно во избежание передозировки целительных флюидов, дабы не навредить страждущим.
Собственно, я и смотреть-то на них не стал; Анхен и Валериан отправились полюбопытствовать трансцедентной расчленёнкой, а мы с Элен вышли из храма. И устроились в тени бронзового памятника, чтобы глотнуть граппы. В скором времени к нам присоединился Валериан (у этого человека нюх на спиртное, как у прирождённой ищейки, потому он редко упускает случай продезинфицироваться). А что касается Анхен, то её не было ещё долго. Любит она разглядывать церковные фрески. Иной раз даже слезу может пустить от восторга. Анхен - она такая.
Памятник, под которым мы сидели, представлял собой девятиметровую конную статую кондотьера Эразмо да Нарни по прозвищу Гаттамелата. Сын булочника, Эразмо да Нарни преуспел на военной стезе, продавая свой меч тем, кто больше платил. Он служил Риму и Флоренции, получив прозвище Гаттамелата - медоточивая кошка - за хитрость и коварство, и встретил преклонные годы капитан-генералом Венецианской республики. Последние пять лет своей жизни Эразмо да Нарни был правителем Падуи. Возможно, спустя века его имя превратилось бы в пустой звук - мало ли наёмных вояк безлико утонуло в океане истории, - но тут на сцене появился Донателло: вдова и сын покойного заказали ему бронзовый памятник, и скульптор сохранил образ «медоточивого» кондотьера… может, и не для вечности, но как минимум для нас троих, сидевших, прислонившись спинами к постаменту конного Гаттамелаты, и чинно передававших из рук в руки фляжку с граппой, и закусывавших апельсинами, и трепавшихся о разных разностях, пока Анхен застряла в недрах базилики Святого Антония Падуанского.   
Мы отдыхали, предвкушая приятный вечер, и не ведали, что это были последние наши спокойные минуты не излёте дня 10 марта 2020 года.
А потом появилась Анхен.
Она вышла из двери, над которой висела фреска Андреа Мантеньи «Святой Антоний и Святой Бернардино Сиенский у монограммы Христа» - достала из кармана смартфон и, глядя на его экран, медленно направилась к нам… Всё, последовавшее за этим, - если убрать сумбурные разговоры - я ныне вижу как своего рода драматическую паузу, растянувшуюся до самого нашего прибытия в Местре. Нет, пожалуй, даже до наступления следующего утра. Вместе с тем всё дальнейшее было нервно, бестолково и трудновоспроизводимо; оттого предпочту для связки событий воспользоваться рассказом Анхен:
«Когда я шла к выходу из собора, смартфон у меня в кармане начал издавать множество звуков: приходили смс и электронные письма. Мне было неудобно доставать смартфон в церкви, и я решила посмотреть, что там, когда выйду на улицу... Вышла, посмотрела: «Air Serbia» сообщила, что наши рейсы Венеция-Белград и Белград-Краснодар на 15 марта отменены. Я отправилась сообщить эту новость своим спутникам. Все мне почему-то сразу поверили, охренели и расстроились. Элен поплакала. Посоветовавшись, мы решили не продолжать прогулку, а ехать домой, в Местре, и там уже определяться относительно того, как нам добираться в Россию. Тронулись в путь и буквально минут через пять вышли на площадь Прато-делла-Валле. Там полчаса послонялись среди фонтанов, посидели, погрустили…».
Это «посидели, погрустили» на самом деле представляло собой лихорадочное обсуждение ситуации, распитие остатков граппы и споры относительно сроков и возможных маршрутов нашей эвакуации с берегов Адриатики. Я не был склонен к спешке и предлагал оставаться в Венеции до упора, а там хоть трава не расти; однако единомышленников у меня не нашлось. Со всех сторон сыпались панические реплики:
- Мы, конечно, можем доплатить за квартиру и попытаться переждать, если не будет билетов на ближайшие дни. Но ведь неизвестно, насколько это затянется. А вдруг на несколько месяцев? Или на полгода? Деньги рано или поздно кончатся, и что потом? Бомжевать?
- А если вообще отменят полёты из Венеции - что станем делать тогда? Купим билеты на рейс из Рима и будем добираться туда поездом?
- Да могут и границы Италии закрыть. Мало ли до чего дойдёт: при таком смятении раздрай между странами - дело вполне вероятное. Надо поторапливаться отсюда, не стоит рисковать!
Меня быстро утомили бесплодные словоизвержения. Потому я решил отделиться от компании возбуждённых пендолари и прогуляться по площади: всё-таки она - самая большая в Италии, довольно красивая, и вряд ли мне доведётся побывать здесь ещё когда-нибудь. А если доведётся - пусть не в этой, в другой жизни, - то уж точно эта площадь не предстанет передо мной абсолютно стерильной, без единой человеческой тени, точно по ней считанные секунды тому назад пронеслась орда стивенкинговских лангольеров.
Название Прато-делла-Валле переводится как «луг в долине». В латинскую пору здесь возвышался вместительный амфитеатр, на котором проводили праздники и театральные представления. С падением империи он был заброшен и постепенно пришёл в упадок, его остатки разобрали для постройки новых зданий. В течение веков эта местность заболачивалась и считалась гиблой комариной окраиной; но в конце восемнадцатого века до поросшей травами пустоши наконец добрались человеческие руки: на ней провели мелиоративные работы и обустроили весьма необычную по тем временам городскую площадь… Вот ведь как целых два тысячелетии могут уместиться в несколько строк!
В центре Прато-делла-Валле проложен канал в форме идеального эллипса. Его воды омывают соответствующей формы остров, покрытый аккуратно подстриженной травой. Две аллеи упираются концами в четыре горбатых мостика над каналом; эти аллеи пересекаются крест-накрест посреди острова, и в месте их пересечения фонтан весело бросает в воздух водяные брызги. Кудрявые клёны высажены рядами вдоль аллей, но лужайка всё же преобладает настолько, что деревья стушёвываются на её фоне… Образ Прато-делла-Валле и сейчас очень живо встаёт перед моими глазами: старинные палаццо вперемешку с особняками более поздней постройки теснятся по зрительной периферии, узкие улочки лучами разбегаются от площади в средневековую даль, белые барашки облаков отражаются в мягкой синеве водного зеркала; и скульптуры - множество скульптур высятся над каменным парапетом канала. Это статуи выдающихся людей разных времён: правители и полководцы, церковные и общественные деятели, учёные и поэты, скульпторы и живописцы - все они так или иначе связаны с историей Падуи. Прогуливаясь по наружной аллее вдоль канала, я описывал эллиптическую кривую и вглядывался в беломраморные лица. Дошёл до одного из мостов, но ни Франческо Петрарку, ни Галилео Галилея, ни Тита Ливия, ни Торквато Тассо не обнаружил, хотя они там несомненно есть. Наверное, не узнал. А может, они не пожелали явить мне свои окаменевшие лики: больно нужен им очередной заезжий зевака, они таких повидали бессчётно.
Я уже собирался перейти по мосту на остров, когда меня окликнули.
Пора было отправляться восвояси.

***

Сержио ждал нас на вокзале.
Настроение у всех пребывало ниже плинтуса, потому подшучивать над ним не стали. Уже в электричке Валериан вяло поинтересовался:
- Ну как, всё нормально? Сумел оправдать ожидания итальянок?
- Само собой, - ничуть не смутился Сержио. - Они привели меня в кабачок, мы выпили местного вина, нормально.
- А потом?
- А потом ещё пробовали. Другие вина.
- Так ты всё это время просидел с ними в кабачке?
- А чего ты хотел? Чтобы они меня в бордель отвели? Брось, Валериан, я не такой испорченный, как ты. Это же местные студентки, им было любопытно пообщаться с русским туристом, да и мне тоже интересно. Хорошо провели время, познавательно.
- Как же вы общались, если ты не знаешь итальянского?
- Чтобы общаться с женщинами, совсем не обязательно знать язык: выразительных жестов вполне достаточно. А слово «студент» на всех языках звучит похоже. К тому же вино хорошо способствует налаживанию коммуникаций.
Сержио был настроен жизнерадостно, поскольку ещё не знал главной новости.
Но потом мы ему, конечно, рассказали.
- Нет, я домой пока не собираюсь, - заявил он. - У меня квартира оплачена до пятнадцатого марта. Буду гулять по Венеции сколько запланировал.
- Вот и мне кажется, что торопиться с отлётом не стоит, - не замедлил я присовокупить своё мнение. - Подумаешь, рейс отменили, это ещё не конец света. Позже потребуем у «Air Serbia»  свои деньги обратно. А пока надо здесь дожить, догулять положенное.
Валериан, Элен и Анхен не соглашались с нами. Они опасались, что отменят все авиарейсы, и настаивали на немедленной ретираде в родные пенаты. Тогда я поинтересовался у Сержио:
- Если мне не удастся уговорить эту троицу, ты готов остаться здесь? Вдвоём со мной?
- Конечно! - воскликнул он. - Не для того я в кои-то веки посетил Венецию, чтобы пугаться всякой ерунды и драпать обратно! Пусть летят, если им так хочется, мы и без них тут прекрасно проведём время!
…Примерно в такой позиции оставались наши намерения, когда мы прибыли в Местре. Сержио отправился к себе домой, а мы вчетвером - к себе, на виа Франческо Баракка.

***

За столом в этот вечер сидели дольше обычного. Анхен, уткнувшись в смартфон, выясняла в интернете обстановку с авиарейсами, а я, Валериан и Элен в перерывах между граппой и закусками комментировали результаты её поисков. Обстановка складывалась нехорошо. Иностранные авиакомпании одна за другой отменяли рейсы. Большинство российских компаний - тоже. У «Аэрофлота» билеты подорожали вдвое.
- Скоро вообще не сможем вылететь, - нервно говорила Элен. - Надо брать билеты на ближайший рейс, пока это ещё возможно.
Валериан был с ней солидарен:
- Хотя бы до Москвы добраться. А оттуда уже сумеем попасть домой.
Я пытался их успокоить:
- Если не удастся вылететь отсюда, возьмём билеты на рейс из Рима. Туда можно поездом доехать. В крайнем случае улетим из Вены или из Любляны. Можно из Загреба. Но раньше пятнадцатого числа я покидать Венецию не согласен.
Всему надлежит иметь под собой какое-то основание, в каждом событии должны присутствовать логика и внутренний смысл, однако ничего подобного не ощущалось в тот вечер.
Не знаю, как мои спутники, но я ощущал себя обделённым и обманутым. Более того, я был близок к тому, чтобы почувствовать себя полным ослом. Марк Твен как в воду глядел, когда писал: «Любезный читатель, если он не побывает за границей, так и не узнает, какой законченный осёл мог бы из него выйти. Я, разумеется, исхожу из предположения, что любезный читатель не бывал за границей и поэтому он ещё не законченный осёл. Если же дело обстоит иначе, я прошу прощения и, протянув ему руку дружбы, называю его братом. Когда я кончу путешествовать, то буду рад знакомству с такими симпатичными ослами»…
Ночью позвонил Сержио. Сообщил, что нашёл недорогой рейс на пятнадцатое марта, через Лондон.
- Иностранной компанией добираться рискованно, - покачал головой Валериан. - Если застрянем в Лондоне - что тогда? Нет, нам сейчас подходит только «Аэрофлот».
- В Лондоне застрять - это намного хуже, чем в Венеции, - согласился я. - Отсюда в крайнем случае хотя бы на перекладных можно выбраться: не поездами, так автобусами… К слову, нам не только «Аэрофлот» годится, но и «Белавиа»: если удастся долететь до Минска, то там можно и зависнуть на несколько дней.
- В Минск лететь я согласен, - встрепенулся Валериан. - Там, если  что, у моей родни остановимся, погостим…
Вскоре выяснилось, что рейс через Лондон отменили.
У иностранных авиакомпаний билетов не было - ни до Краснодара, ни до Москвы.
- Можем вылететь двенадцатого марта «Аэрофлотом» в Москву, - объявила наконец Анхен. - Больше свободных рейсов нет.
Созвонились с Сержио: он согласился. Что делать, пришлось и мне присоединиться к общему решению: гулять по Венеции в одиночку, а потом ещё и выбираться в Россию самостоятельно не представлялось увлекательным.
Пока мы с Валерианом и Элен курили на балконе, опоясанные ночной темнотой, печалью и звёздами, Анхен управилась купить пять билетов на всю нашу компанию. Этот рейс из Венеции оказался последним. Как выяснилось позже, «Аэрофлот» ещё два или три дня продолжал летать из Рима. А европейские столицы закрыли свои аэропорты, так что если бы мы взяли билеты с пересадкой в какой-нибудь из них, то просто зря потратили бы деньги…
На прощание с Серениссимой у нас осталось чуть более суток. Обидно, но всё-таки лучше, чем ничего.
Мы выпили ещё по рюмке и разошлись по спальням.

NOTA BENE

Вспоминаю о Венеции и чувствую нарастающее послевкусие этого города. Не знаю, скоро ли оно пройдёт - быть может, когда я закончу свой запоздалый дневник. А может, совсем наоборот, мечущиеся фракталы недавнего прошлого обретут новое качество, кристаллизовавшись для меня в строгий и цельный образ Серениссимы после того, как я поставлю последнюю точку и смогу выдохнуть этак по-мережковски:

Прощай, Венеция! Твой Ангел блещет ярко
На башне городской, и отдалённый звон
Колоколов Святого Марка
Несется по воде, как чей-то тихий стон…

И далее - уже совсем не по тексту - пойдут чередой яркие незабываемые картинки, наподобие той, которую вставил в резную рамочку и повесил у себя в кабинете Антон Павлович Чехов: пустынная площадь и купола собора Сан-Марко на фоне безоблачного небосвода… отбрасывающие длинные тени на Пьяцетту колонны со львом и святым Феодором на капителях… призрачный свет фонарей и редкие огоньки в окнах над Рива-дельи-Скьявони… вереница старинных палаццо, отражающихся в неподвижной воде Большого канала… стайки голубей на столиках и панорама Джудекки, открывающаяся с террасы джелатерии «Нико»… мост Риальто в мягких объятиях сумерек… чайки на паперти перед октагоном Санта-Мария делла Салюте… далёкие острова и одинокие брикколы, вырастающие из лазурной глади лагуны… много, много объёмных картинок, не поддающихся естественному отбору, веками самовоспроизводящихся и впитывающих в себя время…
Что ж, поживём - увидим, как там оно дальше будет; а пока у меня есть возможность растянуть удовольствие, и я не тороплюсь заканчивать свои воспоминания. Даже немного жаль, что осталось изложить события всего одного дня.
…А пиво мне под ворота больше не приносят. Похоже, казачий патруль таки устрашил моих благодетелей. Ну ничего, хорошего понемножку; спасибо добрым людям, и так неплохо поддержали венецианского затворника.
Сегодня слил остатки агуарденте из бочонка: дня на два-три хватит. Может, за это время как раз управлюсь со своими воспоминаниями. А потом - трезвость. И то сказать, пора. Пандемия, судя по всему, пришла надолго, лучше уж отбросить коньки от вируса, чем от алкоголизма. Хотя… Ладно, никто не возбраняет мне подумать об этом позже.
Между прочим, утром сама природа напомнила мне о вреде пьянства. Случилось это следующим образом. Проснувшись, я в дезабилье прошёл к пластиковому окну и открыл одну из его створок, дабы впустить в комнату свежий воздух. После чего немедленно обалдел (да и любой на моём месте обалдел бы от столь неожиданной картины): в нескольких метрах от меня на ветке шелковицы сидела ворона, мяукая неестественно-отрывистым - и оттого показавшимся вдвойне издевательским - голосом. «Ну всё, допился до белой горячки, - подумал я, вздрогнув от побежавших  по коже мурашек. - Наверное, пора идти сдаваться в руки доктора-похметолога». Ворона ещё два раза мяукнула, а потом закаркала в привычном регистре. И только после этого меня осенило: вороны ведь умные, они могут подражать голосам. Эта пернатая чертовка просто решила с безопасного расстояния подразнить разгуливавшую по двору кошку (которая, к слову, от неслыханной птичьей наглости впала в прострацию и с тех пор ходит тише воды ниже травы, не обращая внимания даже на прыгающих у неё перед носом воробьёв).
После этого я пил кофе, глядя в окно, а мысли мои вольными саврасками бежали себе дальше. Я вспомнил услышанную вчера перед сном новость о том, что в России у кошки обнаружили коронавирус;  Россельхоз это подтвердил, а Всемирная организация по охране здоровья животных сообщила, что кошка помещена на карантин. Выходит, грядёт день, когда режим изоляции потребуется и для братьев наших меньших? А что, если благополучно мутировавший covid-19 в скором времени обнаружат у собак и лошадей, у коров и свиней, у хомячков и морских свинок? В конце концов, на коронавирусе, да и вообще на вирусах свет клином не сошёлся, патогенных микроорганизмов на Земле тьма-тьмущая: бактерии, грибы, прионы, etc. Учёные подсчитали, что их на планете больше, чем звёзд во Вселенной. Прежде в человеческом сообществе с достаточной регулярностью распространялись инфекционные заболевания, и никому не приходило в голову разгонять под карантинный арест целые континенты, нарушать сообщение между странами, обрушивать экономики. Отчего же теперь всё изменилось, и общество утратило резистентность к вирусу страха? Я размышлял об этом, пока пил утренний кофе, но так и не смог прийти ни к какому выводу.
А сейчас я сижу перед компьютером, снова пью кофе и стараюсь настроиться на работу. Это непросто, поскольку сумерки рассудка становятся всё гуще. Новости по телевизору и радио подобны нескончаемому потоку отнерестившихся лососей - я вылавливаю их, плывущих кверху брюхом в информационном потоке:
…В Нью-Йорке полицейские обнаружили разлагающиеся тела в грузовиках, припаркованных рядом с похоронным бюро. Тела хранили в машинах, поскольку в бюро перестали работать морозильные камеры.
…В Мексике дотации из бюджета начали получать жрицы любви, потерявшие заработок из-за пандемии. В первый же день на получение выплат зарегистрировались четыре тысячи проституток.
…В Афганистане ввели запрет на посещение мечетей.
…Группе спасённых туристов, которые из-за метели потерялись под Магаданом, полицейские выписали штраф за нарушение режима самоизоляции.
…Австрийский городок Ишгль стал рассадником covid-19. Первые случаи подозрения на коронавирус там зафиксированы ещё 5 марта, но карантин ввели лишь через неделю. В итоге только в одном из местных баров заразились сотни туристов из Норвегии, Дании, Исландии и Германии. Пострадавшие готовят коллективный иск против местных властей.
…Российские звёзды шоу-бизнеса распродают заграничную недвижимость. Причиной стали финансовые трудности из-за пандемии.
…На вокзале Виктория в центре Лондона неизвестный напал на двух сотрудниц железнодорожной кассы: наплевал и накашлял на них, заявив, что болен коронавирусом. Одна из оплёванных женщин заразилась и умерла в больнице.
…На улицы Мадрида и других городов Испании вышли несогласные с карантинными мерами. Из-за резкого ухудшения условий жизни тысячи испанцев вынуждены стоять в длинных очередях за благотворительной помощью.
…Бельгия набирает детективов для отслеживания инфицированных.
…Многие кинотеатры Европы не смогут открыться после пандемии. Кроме того, остановлены съёмки новых фильмов, поскольку на съёмочной площадке невозможно обезопасить актёров от инфекции.
…Около половины колумбийцев и до карантина не имели постоянной работы, а ныне в трущобах Боготы почти не осталось законных способов заработка. Те, кому нечего есть, вывешивают на своих дверях лоскуты красной ткани: это знак голода. Государство выделяет помощь нуждающимся, но доходит она не до всех. В Колумбии растёт число грабежей и насилия.
…Москвичи и петербуржцы, выезжая на собственные дачи, чтобы самоизолироваться, нередко становятся жертвами травли. Местные жители считают их разносчиками инфекции и всячески оскорбляют, а подчас и угрожают расправой.
…В Лондоне, Саутгемптоне, Белфасте, Эдинбурге и Глазго прошли митинги против карантина. В лондонском Гайд-парке задержаны двадцать человек. Среди них брат лидера лейбористской партии Джереми Корбина.
…Пациент, сбежавший из больницы в Приамурье, заразил covid-19 свою семью из пяти человек, в том числе новорождённого ребенка.
…Отменён музыкальный конкурс «Евровидение-2020». Его финал должен был состояться в Роттердаме на концертной площадке центра «Ahoy Arena», который из-за пандемии превращён в больницу.
…В российских регионах всеми правдами и неправдами стараются недоплатить медикам: у многих зарплата стала ниже, поскольку они получают не за работу вообще, а только за часы контакта с пациентом. Президент Владимир Путин раскритиковал чиновников за «канитель» с выплатами и заявил, что поручал доплачивать медикам за сам факт работы с больными covid-19, а не считать часы или минуты.
…«Хлеба и работы!» - главный лозунг, под которым в Польше проходят протесты против карантина. В Варшаве полиция разогнала митинг, применив слезоточивый газ, несколько человек госптилизированы.
…В Брюсселе медики устроили «коридор позора» премьер-министру Софи Вильмес, когда она приехала в больницу «Сен-Пьер»: врачи выстроились вдоль дороги, по которой ехал кортеж премьера, и развернулись к ней спинами.
…Житель Дубая во время прямого эфира на радио попросил полицию выдать ему разрешение на выход из дома, чтобы иметь возможность посещать жилища двух своих жён. Просьбу не удовлетворили, сочтя на время карантина достаточной одну женщину.
…По числу заражённых covid-19 Россия вышла на второе место в мире. На этом фоне правительство отменило запрет на экспорт медицинских масок и других средств защиты. В кабинете министров уверяют, что аптеки не испытывают дефицита в масках и антисептиках.
Странная формулировка: «в кабинете министров уверяют». Тем более что это всё равно враньё. В краснодарских аптеках как не было масок, когда я улетал в Венецию, так и по сей день днём с огнём не сыскать. Вероятно, за кордоном их можно продать дороже, чем здесь, вот и поторопились снять запрет.
Ещё один пример в этом же русле: российские авиакомпании резко подняли стоимость авиабилетов на перелёты по России. Объясняют рост тарифов вынужденным отказом от международных рейсов и обвальным снижением спроса на перелёты по стране. Мудрецы, етит их налево и направо, рубят сук, на котором сидят. Кто же по таким ценам станет летать-то? Особенно на фоне повальных банкротств и увольнений со всеми вытекающими прелестями пустых кошельков? По всей видимости, правительство планирует после пандемии развивать внутренний туризм в России не дальше пригородных дач и огородов.
Зато наши руководящие эскулапы бодро рапортуют об успехах в борьбе с пандемией. Услужливая статистика показывает оптимистические цифры. Но люди-то общаются между собой, их не обмануть, поскольку каждый в курсе совсем другой статистики. Так, например, у одного моего знакомого родственник умер в больнице от коронавируса, а тому в качестве причины смерти записали сердечнуцю недостаточность. Ещё несколько моих друзей пытались обратиться в поликлинику с простудными симптомами - и только одного из них записали на сдачу коронавирусного анализа, причём дожидаться оного требовалось неделю (по принципу: или выздоровеешь к тому времени, или благополучно отбросишь копыта), а остальных отправили регистрнироваться на приём к терапевту с ещё более продолжительными отсрочками, посему болящие предпочли выздоравливать без врачебной помощи. Доведись кому-нибудь из них отправиться к праотцам от новоявленной хворобы - тоже записали бы что-нибудь более благоприятное для пандемической статистики… Не знаю, может, так и надо, чтобы не сеять в народе панику. Но враньё-то вдвойне противно, когда все его легко распознают, смеются над ним, сочиняют анекдоты о нём. Вместо того чтобы сражаться с болезнью, медицинские чиновники ведут битву за цифру. Враньё снова стало ритуальным в России, а она ведь уже не раз наступала на эти грабли. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем, - со времён Экклезиаста метушится человейник в заколдованном круге. Суета сует…
Когда я задумываюсь о подобных вещах, то склоняюсь к мнению, что описанный Ювалем Ноем Харари хаос второго уровня - это чересчур просто для моей страны. Слишком многое в ней предсказуемо от противного уже два, а то и три столетия кряду; она - хаотическая система третьего уровня, если прикладывать к ней харариевское лекало. Но по мне, так уж лучше мерить тютчевским аршином «особенную стать» России - просто верить в неё, как Иванушка-дурачок, разъезжая на печи, верил в способности отпущенной в прорубь щуки. Да и что ещё остаётся таким, как я, пофигистам? Разве только искать своё отражение в разверзшихся снах - подобных тому, какой широкими мазками набросал в своём стихотворении Вадим Хазизов:

За окнами горит свеча цивилизаций,
По стенам проползли осока и полынь,
Но выключенный свет Разъединенных Наций
Шипит полночной оторопи: «Сгинь»…

А Сержио на днях позабавил. Оказывается, он теперь легендарный персонаж, личность, достойная народного эпоса. Правда, пока только в станице Северской, но лиха беда начало: слухи и предания имеют свойство преодолевать любые расстояния, обрастая по пути героическими подробностями. А пока приведу несколько выдержек из статьи «Приключения русских в Италии», которую опубликовала Екатерина Кузнецова в районной газете «Зори»:
«Среди наших земляков, вернувшихся на родину из стран, охваченных эпидемией коронавируса, оказался врач Северской ЦРБ Сергей Кузьменко. Выдержав положенный карантин, 25 марта Сергей Николаевич вернулся к работе…».
«Посетить Италию и полюбоваться сказочной Венецией Сергей Николаевич мечтал давно. Билеты забронировал заранее на март, потому что это «не высокий сезон» и поездка доступна даже сельскому врачу…».
«Туристы из России держались группой, в целях профилактики регулярно мыли руки, ели чеснок, мазали в носу оксолиновой мазью и дезинфицировали ротовую полость итальянской граппой. На экскурсии все  ходили с бактерицидными салфетками и медицинскими масками.
Венеция без толп туристов была ещё прекрасней. Огорчало лишь, что музеи и художественные галереи к этому времени закрыли, но паники не было. Итальянцы в отношении приезжих оставались приветливыми и дружелюбными.
Эпидемия в Италии, по мнению врачей, началась именно «от любви к ближнему». Страсть итальянцев обниматься и целоваться друг с другом при встрече распространяла вирус с огромной скоростью…»
Прочитав эти строки, я не мог не вспомнить горячие встречи бесстрашного Сержио с представительницами местного населения, в том числе и его посиделки в кабачке с падуанскими студентками - вот что значит железный иммунитет! Accada quello che deve e vada il mondo a rotoli, - гласит одна расхожая итальянская помудрушка, что в переводе означает: «Пусть будет что будет, и пусть весь мир летит вверх тормашками». Потому я, пожалуй, и теперь не брошу камень в эту героическую личность. Тем более что в газетах абы кого восславлять не станут. Не удивлюсь, если со временем народная молва уподобит Сержио Геркулесу, вернувшемуся из подземного царства после свершения двенадцатого подвига.
Жаль, что нам пришлось покинуть Венецию прежде намеченного срока. Неудачно сложилось с отменой рейса. С другой стороны, если б авиакомпании принялись отменять рейсы на неделю раньше, мы вообще ничего не успели бы там увидеть: в день отлёта нам встретилось в аэропорту несколько подобных несчастливцев - едва прилетев, они были вынуждены уносить ноги...
Иногда я пытаюсь представить, что сталось бы со мной и Сержио, если б мы с ним не последовали за своими благоразумными спутниками, решив задержаться на берегах Адриатики. Улететь домой спустя несколько дней нам наверняка не удалось бы. Деньги, само собой, растрынькали бы в два счёта. Дальнейшее тонет в тумане, однако рисуется смутным пунктиром нечто похожее на две нижеприведённые новости, которые я услышал по радио:
…В штате Коннектикут сорокадвухлетний бездомный Луис Анхель Ортис пробрался в закрытый из-за пандемии ресторан, где благополучно самоизолировался. За четыре дня он выпил семьдесят бутылок спиртных напитков, после чего был обнаружен менеджером ресторана и препровождён в полицию.
…Во Франции бездомный поляк вечером проник в супермаркет «Ашан» и остался там после закрытия. Ночью, выпив бутылку виски и бутылку шампанского, он отыскал компьютер - и до утра смотрел порнофильмы, пока его не обнаружили сотрудники магазина. К этому времени самоизолировавшийся поляк был столь пьян, что его отвезли в больницу.
Нет, всё-таки правильно мы с Сержио поступили, что улетели, присоединившись к Валериану, Элен и Анхен. Сыграли хреноватыми картами, которые сдала нам сульба, и ухитрились не остаться в проигрыше. Теперь сидим себе дома, и все мировые катаклизмы минуют нас стороной. Сержио нежится в лучах славы, увенчанный лаврами отважного путешественника. А я имею возможность дописать свои веницейские постпутевые заметки. Чем сейчас и займусь, не откладывая дела в толстый ящик.

11 МАРТА, 2020. ПРОЩАНИЕ С ВЕНЕЦИЕЙ

Утром я напомнил себе о намерении описать наше веницианское путешествие. Несколько минут - пока на кухне гремели посудой и обменивались мнениями по поводу воцарившегося в мире коронабесия - лежал в постели, закинув руки за голову, и взвешивал свои силы: смогу или нет. Сомнений на сей счёт у меня не могло не возникнуть после множества скептических суждений - наподобие того, что высказал в «Сатириконе» Аркадий Аверченко:
«Если бы какой-нибудь гениальный писатель обладал таким совершенным пером, что дал бы читателю, не видевшему Венеции, настоящее о ней представление, - такой писатель принёс бы много несчастья и тоски читателям. Потому что узнать, что такое Венеция, и не увидеть её, это сделаться навеки отравленным, до самой смерти неудовлетворённым»…
С другой стороны, я ведь не золотое перо всея Руси, чтобы дать читателю совершенно уж «настоящее представление» о столь необъятном и труднопостижимом предмете, как этот город: ну подумаешь, намалюю широкими мазками кое-какие картинки в посильной динамике, избегая попыток излишней метафоризации действительности. Постараюсь в меру своих способностей. А их в любом случае вряд ли достанет на то, чтобы сделать читателя «до самой смерти неудовлетворённым». В конце концов, дорога сюда каждому открыта. Точнее, будет открыта. Не сегодня, разумеется: когда-нибудь позже…
Занятно устроена жизнь: всё в ней приходит к человеку в надлежащее время. Доведись мне приехать в Венецию, когда молодость била ключом, я здесь в такой загул ударился бы, в такие приключения, что не оставил бы себе шанса на какой-либо конструктив и уж точно не стал бы писать о городе. Ни малейшего желания не возникло бы. А случись мой вояж позже… так ведь неизвестно, сколько мне отмеряно - до этого «позже» ещё дожить надо.
Размышляя в подобном духе, я выбрался из постели и пошёл умываться.
…За завтраком мы обсуждали предстоящий отлёт и строили предположения относительно того, что с нами станется по прибытии в Россию: посадят на домашний карантин? заставят сдать анализы? или вообще упекут в больницу до выяснения нашего инфекционного статуса?
Как выяснилось позже, сообщные наши опасения не имели под собой мало-мальски вменяемой почвы: дома всем оказалось наплевать на веницейских возвращенцев (лишь Сержио явился исключением), потому пришлось устроить себе карантинный затвор в добровольном порядке…
После завтрака наша компания предприняла короткий марш-бросок в супермаркет.
- Надо купить побольше граппы, чтобы уж наверняка хватило до завтрашнего дня, - озабоченно сказал Валериан. - А то вдруг закроют продовольственные магазины.
- Правильно, - поддержал я его. - Заодно можно и домой прикупить санкционных продуктов.
- Граппы? - уточнил он.
- Нет, её мы и здесь достаточно выпили, не хочу тащить в чемодане лишнюю тяжесть.
- А что же тогда?
- Я, например, трюфельный соус возьму. И сыр - обязательно.
- Только смотри, чтобы на этот раз сыр не был вонючим, - вставила Анхен. - А то когда летели из Мадрида, в самолёте весь салон провонял твоим камамбером.
- Это потому что ты его плохо завернула в целлофан, - выдвинул я ответное обвинение.
- Да я хорошо заворачивала, в несколько кульков.
- Так ведь и не случилось ничего страшного. Пассажиры, наверное, подумали, что кто-то везёт в ручной клади нестираные носки.
- А я говорю, не бери больше вонючий сыр!
- Ну ладно-ладно, на этот раз можно купить для разнообразия какой-нибудь твёрдый. Пармезан или пекорино тебя устроит?
- Твёрдый - устроит…
Примерно через полчаса, притарабанив домой сумари с покупками, мы стали собираться на прощальную прогулку по городу.

***

Последний день - это всегда грустно. А тут ещё планы полетели кувырком. Хотелось что-нибудь отчебучить, дабы поставить жирную незабываемую точку. Но это, разумеется, блажь, никаких особенных глупостей мы не устраивали и вели себя почти пристойно, разве только порой слегка шумновато. Приехали трамваем на пьяццале Рома и направились на восток по району Санта-Кроче. Миновали засаженный платанами, пальмами и фруктовыми деревьями парк Джардини Пападополи - миниатюрный, обильно-травяной, с изогнутыми дорожками, круглой цветочной клумбой и памятником неизвестному деятелю. Вообще зелёных насаждений в Венеции кот наплакал, если не считать нескольких небольших парков. Кроме них, растения здесь можно изредка встретить разве только на окнах и балкончиках, во внутренних двориках и на альтанах. Последние в старые времена были типичны для Венеции: альтаны устраивали на плоских крышах зданий или ещё где-нибудь на верхотуре, в виде узких деревянных террас; к сожалению, ныне подобные украшения в городском интерьере - большая редкость. С домашней и бродяче-приблудной дворовой живностью дело обстоит ещё плачевнее - во всяком случае, ни собак, ни кошек на улицах мне встречать не доводилось. Это край непуганых голубей и чаек, птичий рай.
Allora, миновав парк Джардини Пападополи, мы бродили почти бессистемно, дыша всепроникающими испарениями венецианской лагуны; старались вписаться в этот полуправдоподобный город, залитый весенним солнцем, и вместе с тем держали в уме туманный вектор в сторону площади Сан-Марко.
На улицах царила не то чтобы полная пустота, но этакая фигуральная мезосфера с крайне редкими человеческими молекулами, имевшими мало шансов столкнуться друг с дружкой. Для полноты картины недоставатало покойников на мостовых, заколоченных досками дверей и окон, чумных докторов в зловещих клювастых масках да переполненных доходягами чёрных гондол, плывущих по каналам в направлении карантинного острова.
В этакой удобопроницаемой атмосфере нетрудно представить себя удачливым крестоносцем, которому завоёванная Серениссима отдана на разграбление - допустим, в отместку за распотрошённый ею Константинополь. Или повидавшим виды классиком, наподобие Александра Куприна, которому «…прекрасная Венеция напоминает громадное кладбище с мёртвыми, необитаемыми домами, с удивительными развалинами, скреплёнными железом, со старыми церквами, которых никто не посещает, кроме праздных путешественников»… К сожалению, в этот погожий мартовский день к категории праздных путешественников могли причислить себя только я и мои спутники, а все «старые церкви» были на запоре.
Закрытой оказалась и церковь Сан-Барнаба, в которой размещён музей механизмов Леонардо да Винчи (позавчера мы уже проходили мимо него, тогда он тоже был закрыт). Этот храм, названный в честь апостола Варнавы, построен двенадцать веков назад - с тех пор он успел сгореть и вновь отстроиться на подаяния прихожан, а по прошествии времени подвергся полной реконструкции; так что от первоначального вида в нём ничего не осталось... И ещё в нём крестили, а спустя восемьдесят лет отпели Томазо Альбинони.
Слово «Альбинони» служит своеобразным катализатором, запускающим в моём мозгу музыкальную реакцию. Всякий раз волшебным образом запускает её, и никуда не денешься (впрочем, желания противиться не возникает): Адажио соль-минор начинает негромко звучать у меня в голове. Музыка которая, казалось, навсегда была потеряна, погибла для человечества, но случилось чудо, и она воскресла, подобно фениксу, восставшему из пепла.
Да, это любопытная и загадочная история. При жизни Томазо Альбинони был известен главным образом как автор многочисленных опер, а его инструментальная музыка не имела широкой популярности. Большая часть наследия композитора не дошла до нас, поскольку рукописные партитуры его произведений, собранные в Дрездене, погибли во время бомбёжки англо-американской авиацией в 1944 году… А спустя четырнадцать лет итальянский композитор Ремо Джадзотто опубликовал пьесу Адажио, пояснив в предисловии, что она представляет собой реконструкцию, основанную на небольшом фрагменте из музыки Альбинони, обнаруженном им в 1945 году на развалинах Саксонской земельной библиотеки. По мнению критиков пьеса стилистически отличается от произведений Томазо Альбинони, и многие считают Адажио мистификацией Ремо Джадзотто. Что ж, если и так, спасибо ему за прекрасную музыку. В конце концов, об авторстве Гомера и Шекспира тоже спорят, но по большому счёту это ничего не меняет.
…В кафе возле церкви Сан-Барнаба Анхен купила себе и Элен по «шприцу». Бармен чрезвычайно обрадовался единственной посетительнице и долго уговаривал её устроиться за столиком на улице. Но мы пока не испытывали потребности в отдыхе, оттого не стали задерживаться - двинулись дальше, а «шприц» Элен и Анхен попивали из пластиковых стаканчиков на ходу. Миновали церковь Сан-Джованни Эванджелиста (по-нашему - Иоанна Богослова); добрались до моста Анатомии (очень своеобразный вход на этот мост: с одной стороны - сквозная арка под обшарпанным жилым строением, ныряешь в неё, словно в тёмную пещеру, и метров через пять-шесть обнаруживаешь два арочных проёма, за одним из которых зеленеет стоячая вода неширокого канала, а за другим - ступени, ведущие на ponte de l’Anatomia).
Здесь над Валерианом пролетела муза, и он продекламировал с моста несколько стихотворений.
Затем - уже в который раз - стал уговаривать меня завести себе смартфон:
- Ты же видишь, как это удобно: вот я наговорил текст - и через минуту он уже в интернете. Сегодня вечером все друзья увидят. И фото из Венеции я им моментально пересылаю.
- Ну так ты и меня снимаешь каждый день - и пересылаешь кому надо.
- Но я не всегда рядом с тобой.
- Когда тебя нет - Анхен рядом или Элен. Всегда кто-нибудь есть.
- Да пойми, это же мобильность, общение в любой момент, когда пожелаешь, а ты живёшь как динозавр, готовящийся к вымиранию. Двадцать первый век на дворе!
- Правильно, я сознаю, что отстал от времени. Это не мой век, и девайсы ваши мне совсем не в дугу. Был у меня сотовый телефон, больше не хочу, очень мешает жить.
- Чем же мешает?
- Работать не даёт: сидишь за компьютером, ваяешь нетленку, а тут - звонок. Отвлечёшься, протрындишь с кем-нибудь полчаса, и все мысли за это время успевают разбежаться… Даже когда читаю книгу или смотрю телевизор - я уже не говорю о более важных занятиях - не надо мне никаких звонков и общения.
- Да разве можно жить без связи в наше время?
- Так я через Анхен со всеми связываюсь, говорю же. А когда остаюсь в одиночестве - значит, мне нужно именно одиночество, без связи.
- Нельзя быть таким отсталым. Виговский недавно завёл чат «Рубежники» в WhatsApp - там сейчас все кубанские поэты общаются. А ты? Тебя там нет, потому что ты застрял в прошлом веке. Все уважающие себя авторы давно завели блоги на Фейсбуке, а ты никак не удосужишься. Давай я для тебя заведу блог.
- Не надо. У меня есть странички на «Прозе. ру» и на «Стихи. Ру», мне этого вполне достаточно.
- Совершенно недостаточно! Вчерашний день все эти твои странички. Тебе надо как минимум иметь блог на фейсбуке…
Примерно в таком наклоне он пропиливал мне мозговое вещество, пока мы не вышли на кампо Сан-Болдо. Там мы сделали по глотку граппы из фляжки и вернулись мыслями к Венеции.
Церкви, которая дала название этой площади, уже не существует, а оставшаяся от неё колокольня встроена в палаццо Гриони шестнадцатого века. Посередине площади - старинный колодец, а сама она упирается одной стороной в канал Сан-Болдо, узенький, скромный и замшелый. Постоять подле него минуту-другую, вглядываясь в мутную прозелень воды, и становится нетрудно представить, подобно футуристу Неолу Рубину, как «плы-сонно-лыли» здесь «в гондо-ночелле» - и продолжают плыть давно позабытые персонажи: струятся среди маслянистых бликов и растворяются в призрачных сферах, «в ка-глубоналах Веневодеции…»
Не раз поэты сравнивали воду в каналах Венеции с кровью, текущей по сосудам живого организма. Однако ни теперь, ни прежде, остановившись на берегу канала, я не замечал ни малейшего движения на водной глади. Хотя не возьмусь оспаривать исторически сложившуюся метафору: всё-таки приливно-отливное дыхание Адриатики - это тоже движение, сродни пульсации жизни, да и морская вода солона, словно кровь. Медленная, насыщенная отражениями времени сине-зеленоватая кровь города, который сбился со счёта своих снов; она струится сразу во многих измерениях и текуче меняет свои имена: Ахерон… Флегетон… Стикс… Коцит… Лета...

***

Allora, кампо Сан-Болдо, маленькая и уютная пядь каменной тверди, отвоёванная чайками у человеческого фактора: по крайней мере, в наш последний венецианский день пернатые там чувствовали себя совершенно по-хозяйски. Чайки отважно подходили к нам - разглядывали. Получали огрызки бутербродов и позировали на камеры смартфонов… Фото и видео - иллюзия того, что у времени можно воровать кусок за куском, но время неразрывно связано с топосом, в одну реку дважды не войти, да и мы сами с каждым новым вздохом уже другие. Тем не менее памяти нужны реперные точки для путешествий в прошлое; и у меня их много. Ныне я просматриваю зафиксированные в цифре летучие мгновения своей венецианской жизни, и они возвращают меня в одиннадцатое марта двадцатого года, когда, коротко задержавшись на кампо Сан-Болдо, мы продолжили путь, углубляясь в кварталы центральной части города, в минотавровы лабиринты района Сан-Поло - Святого Павла, если по-нашему.
Мы ловили звуки и запахи, присваивая памятью мимолётные штрихи Венеции, старались запечатлеть её на глазной сетчатке такой, какова она сейчас, и заодно пытались представить, какой она была несколько столетий назад. Мы пили атмосферу этого места и запивали её граппой, а закусывали ассоциациями и реминисценциями, аберрациями и мотивами вечного возвращения, пронизанными непонятной, но уже явственно прораставшей в каждом из нас ностальгией по этому городу, издавна возлюбленному богами и музами. Примерно так же себя чувствовал в сентябре 1899 года ходивший по этим улицам и набережным двадцатидвухлетний Максимилиан Волошин - правда, без фляжки с граппой, зато под руку с матушкой, Еленой Оттобальдовной Кириенко-Волошиной. Это было первое заграничное путешествие молодого поэта, и он не мог удержать переполнявшего его восторга:
- Я словно попал в сказку. Просто не верится. Как будто сплю - и не хочется просыпаться!
- Да уж, - соглашалась Елена Оттобальдовна. - У нас в Коктебеле имеются свои несомненные красоты, а уж Крым-то ими богат тем паче. Но чтобы увидеть в одном месте сразу столько архитектуры, живописи, скульптуры, надо ехать сюда. Здесь дух истории.
- Даже если взять исключительно живопись, уже её только и достаточно, чтобы голова кругом пошла. Тициан, Веронезе, Беллини, Карпаччо, Тинторетто, Тьеполо - какая сила! А в остальном - казалось бы, ну что за диво: море и дворцы у нас тоже есть. Но сразу столько всего: столпотворение этих палаццо, и каналы, и улочки, и мосты, и набережные! А храмы, храмы! Целую жизнь ходи - не находишься. Я непременно сюда когда-нибудь вернусь.
- Отчего бы нет, Венеция того заслуживает. Однако для сравнения всё же следует посмотреть и другие места.
- Разумеется, следует, ещё как следует! Но, полагаю, вряд ли мне в целом мире удастся увидеть что-нибудь лучше…
Максимилиану и его матушке после Венеции предстояла поездка по Северной Италии, затем - в Швейцарию, Францию, Германию.
В этом путешествии Волошин не преминул написать стихотворение «Венеция», в котором излил свои впечатления о столь поразившем его городе на воде. Затем стихотворение неоднократно переделывалось и дополнялось, в строки влились и Орканья, и Тинторетто, и Веронезе, но превалировала надо всем кисть Тициана - в тонах этого художника Максимилиан и завершил образ Серениссимы:

…Венеции скорбной узорные зданья
Горят перламутром в отливах тумана.
На всём бесконечная грусть увяданья
Осенних и медных тонов Тициана.

Волошину ещё доведётся посетить Венецию. Мало того, он не раз будет посещать Италию. Надо сказать, на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков этой стране предстояло превратиться в центр паломничества русских писателей.
Собственно, в наше время история повторяется. Мы, пятеро неурочных паломников - прямое тому доказательство.

***

Ох уж эти запутанные улицы района Сан-Поло! Изгибистые коридоры, нередко приводящие на неожиданные задворки или просто обрывающиеся в воду между покрытых плесенью кирпичных стен, они способны свести с ума любой навигатор. Но мы никуда не торопились, потому воспринимали спокойно все задворки и тупики, и каракули-граффити на облупленной цветной штукатурке, а также все венецианские искажения своих извилин по ходу маршрута.
Кампо Сан-Поло встретила нас обширным пустым пространством без единой человеческой тени. Лишь несколько деревьев по её краям беззаботно вздымали к небу зелёные ветви, свидетельствуя о наличии здесь жизни.
Эта площадь, как и весь район, получила название от готической церкви Сан-Поло, возвышающейся на её краю. Близ церкви - большой старинный колодец. Впрочем, сказать большой - это, пожалуй, слабовато: колодец огромный. Немало положили трудов люди, обустроившие его среди венецианскимх хлябей… У Анны Мамаенко на сей предмет есть следующие строки:

Никто не знает тех,
кто копает колодцы.
Но их отражения
первыми помнит вода…

Что ж, если собрать не только тех, кто выкопал колодец на кампо Сан-Поло, но и всех прочих, чьи лица успели утразиться в его в воде, то этими людьми, вероятно, можно заселить нынешнюю Венецию от края до края. Правда, никого из нашей компании среди упомянутых счастливчиков не оказалось бы, поскольку отразиться нам не удалось. Во-первых, потому что в колодце давно нет воды, а во-вторых, он оказался закрыт металлической крышкой - массивной, плоской: вполне себе танцпол для одной пары.
Надо понимать, что на самом деле пресные источники под островом отсутствуют, и колодцы, которые по сей день можно обнаружить не только на большинстве здешних площадей, но и во многих частных дворах, всегда выполняли роль коллекторов для сбора дождевых осадков; а когда дождей не хватало, в эти своеобразные подземные цистерны заливали речную и родниковую воду, привезённую с материка. Сооружение, обнаруженное нами на кампо Сан-Поло, аборигены называют vere da pozzo, что в переводе на русский означает «каменное отверстие». В старые времена подобных «отверстий» в Серениссиме насчитывалось более семи тысяч. Городские власти содержали так называемых «привратников», у которых хранились ключи от крышек vere da pozzo: те отвечали за чистоту колодцев и дважды в день открывали крышки для общественного пользования, о чём горожан оповещали звуками колодезных колоколов. Частным владельцам также вменялось в обязанность в определённое время открывать свои колодцы для желающих набрать воды. Всё изменилось в середине двадцатого века, когда санитарные службы запретили венецианцам пользоваться дождевыми стоками. С тех пор  vere da pozzo - часть городского пейзажа, интересная разве только любопытным туристам наподобие нас.
Впрочем, мы возле колодца задерживаться не стали. Выписали медленную дугу, обозрев обступавшие кампо Сан-Поло старинные палаццо с рядами арочных окон. Посетовали, что не удастся попасть в церковь, внутри которой - десятки полотен Тьеполо, Веронезе, Тинторетто и ещё нескольких известных мастеров (позавчера мы проходили по площади Сан-Поло, мимо этого храма, но даже не поинтересовались, открыт ли он, поскольку пребывали в другом, более торопливом настроении, устремлённом к церкви Санта-Мария делла Салюте, к набережной Неисцелимых: просквозили мимо, ничего здесь толком не разглядев, не задержавшись ни на минуту; увы,  невозможно объять необъятное)… Подошли к водяной колонке, из которой щедрая струйка лилась на чугунный приступочек, разбрызгиваясь на каменные плиты: попили, а заодно и смыли с рук лишние вирусы, которые наверняка успели размножиться в сумасшедшем количестве, пользуясь своей временной безнаказанностью. Не забыли, разумеется, и о внутренней дезинфекции.
Некогда на этой площади, одной из крупнейших в Венеции, располагались торговые ряды для бедноты, а по праздникам здесь проводили травлю медведей собаками, бои быков, разные театрализованные представления. Кроме того, не обходилось без популярных у народа шутовских состязаний, на которых требовалось, например, быстрее всех свернуть голову гусю или поймать зубами угря в кадушке, или добраться по смазанному салом шесту до подвешенного наверху копчёного окорока или круга колбасы (большое упущение туриндустрии, что такие игрища вышли из обихода: наверняка и ныне нашлось бы немало желающих как поучаствовать, так и поглазеть на нечто в подобном роде).
Здесь же, близ апсиды церкви, наёмные убийцы, подосланные тосканским герцогом Козимо Медичи, закололи Лоренцино Пополано де Медичи по прозвищу Лорензаччо («плохой Лоренцино»). Это было нечто вроде внутрисемейной вендетты: Лорензаччо первый начал, порешив своего двоюродного брата Алессандро де Медичи - и на кампо Сан-Поло, как говорится, бумеранг к нему вернулся.
По краям площади стояли скамейки, манившие присесть отдохнуть, но мы не поддались - продолжили свой прощальный маршрут. Ариведерчи, Сан-Поло; мы, путники, живём соответственно итальянской пословице: chi lascia la strada vecchia per la nuova sa quel che lascia, ma non sa quel che trova - покидая старые улицы, знаешь, что теряешь, но не знаешь, что найдёшь.

***

Каждый увозит отсюда искажённую - и именно потому неповторимую, безраздельно собственную - сигнатуру Венеции. Для одних это город увядания и грусти, пространство, позволяющее коротко совместиться с невозвратным прошлым, для других - город-декорация, покрытый патиной времени, ждущий руки умелого реставратора, для третьих - город-обманка, царство мёртвого камня, плесени и призраков, ночной порой выползающих из каналов на набережные, чтоб утащить зазевавшегося пьянчугу на дно лагуны. Для четвёртых-пятых-десятых он - ещё что-нибудь особенное, густо изрезанное водными артериями и капиллярами, выросшее в незапамятные дни посреди морского простора на заболоченных островах и отмелях и превратившееся в сквозной мотив бесчисленных сновидений, в культурную ловушку, где фасады домов выходят на каналы, а задники жилищ сокрыты в недрах крохотных двориков и узких переулков, куда едва пробиваются косые лучи солнца… Мы тоже увезём отсюда толику иллюзий, причитающуюся нам по праву. И даже, быть может, наши образы останутся в околовременных напластованиях Венеции, как тьмы и тьмы других образов и невыразимых символов из прошедших эпох - почему бы и нет? Ведь сейчас здесь ни души - ни первых-вторых-третьих, ни четвёртых-пятых-десятых. Ау, люди, где вы? Тишина, никого. Только мы впятером, заезжие коронапофигисты, шагающие между тесно сдвинутых стен и не прентендующие на продвинутую эвристику ни в одном из экстроспективных ракурсов, но всё равно выбирать больше не из кого...
Примерно таков был строй моих мыслей, когда я - замыкающим в нашем маленьком отряде - приближался к мосту Риальто.
А мои спутники между тем вели разговор о насущном:
- Хоть бы наш рейс не отменили…
- Не должны. «Аэрофлот» ещё вовсю летает. Ничего, домой вернёмся - подадим в суд на «Air Serbia»: получим деньги в любом случае. Ещё и за моральный ущерб с них слупим.
- Не факт. Сейчас все авиакомпании отменяют рейсы в Италию. Да и в другие страны тоже. Если признают наш случай форс-мажорным - могут денег не вернуть.
- При такой ситуации авиакомпании того и гляди начнут лопаться одна за другой.
- И туроператоры, наверное, теперь посыплются.
- Да плевать на туроператоров, нам сейчас важно, что происходит с авиакомпаниями.
- Вот увидите: скоро сообщение Европы с Россией вообще прекратится. Может, только чартеры будут вывозить застрявших туристов - тех, которые улетели по турпутёвкам. Но нам это не светит, мы же «дикие» путешественники.
- Этак люди вообще скоро летать перестанут, даже внутри Европы сообшение прекратится. В новостях передали, что с сегодняшнего дня ВОЗ официально объявила пандемию коронавируса. Весь интернет только это и обсуждает.
- Если авиакомпаниям станет некого перевозить, они все разорятся.
- Частники разорятся. Но «Air Serbia» - государственная компания, она в любом случае останется на плаву.
- Государственная, но иностранная. Значит, наши шансы на возврат денег близки к нулю.
- Да о чём вы говорите, какие деньги? Сейчас не об этом надо беспокоиться, а о том, чтобы здесь не застрять!
- Ну, мы всё-таки не в Таиланде каком-нибудь, не в Доминикане и не в Турции. В Европе застрять не так страшно.
- Ничего себе - «не так страшно»! Пока деньги есть - можно продлить аренду квартиры, а что потом? Связываться с родственниками - просить, чтобы перевели на карточку? А если пандемия затянется на несколько месяцев? Или на полгода?
- Само собой, затянется. Эта катавасия может и целый год продлиться. Но полгода - вполне реально.
- Да улетим мы, всё будет нормально.
- Хорошо, что не иностранной компанией летим: «Аэрофлот» не должен бросить своих за границей.
- Ещё бы: содрали за билеты втридорога - теперь слетают один раз, а заработают как за три рейса. Одним пандемия - ужас-ужас, а другим - отличный барыш!
- А чего ты хотел: как-никак капитализм на дворе.
- Мы хоть успели неделю по Венеции погулять. А представляете, каково тем, кто прилетел в Италию день-два назад?
- Да уж, им возвращаться домой совсем обидно.
- Могут и не возвращаться. Погуляют по Италии месяцок-другой. Или полгода.
- Вряд ли погуляют. Скорее всего будут сидеть взаперти, на карантине.
- На съёмных квартирах?
- А где ж ещё.
- Дела-а-а… Зря мы так легко отнеслись к этому коронавирусу. Посмеивались над новостями: мол, по телевизору панику разводят, журналистские утки запускают. И вот - прилетели, отважные такие, дальше некуда…
- Может, в самом деле, преувеличивают опасность. Чиновники - они ведь везде одинаковые: перестраховщики… Может, только Италией дело ограничится.
- Нет, вирус уже пошёл гулять по Европе, иначе пандемию объявлять бы не стали. Италия - это только первая ласточка.
- Эх, Италия… И ведь с Венеции всё началось, отсюда зараза стала распространяться.
- С Милана и с Венеции.
- У них же, у южан, менталитет раздолбайский: карнавал и всё такое, приезжайте, ха-ха-ха, всё фигня - ржач и веселье. Вот и докарнавалились с китайскими туристами.
- Да мы такие же, как они. Вспомните, что говорили перед отлётом сюда: не надо паниковать, самогон - лучшее средство дезинфекции всех времён и народов!
- Правильно говорили, мы ведь не заболели.
- Старики в основном умирают, потому что у них масса других болячек. К старости организм человека ослаблен, а тут ещё коронавирус… Да и шансы заразиться у нас мизерные - вон как мы дезинфицировались всю дорогу!
- Неизвестно, дойдёт ли вообще пандемия до России. Скоро установится погодка потеплее: вирусы не любят солнышка, а при жаре вообще станут загибаться… Так что ещё посмотрим.
- Лишь бы здесь не застрять. Домой доберёмся, а там хоть трава не расти.
- Будем надеяться, что наш рейс не отменят…
Я рассеянно слушал своих спутников, поднимаясь на мост Риальто.
А поднявшись, остановился. Облокотился на холодный камень парапета и - окончательно отстранившись сознанием от медленно удалявшегося разговора - стал смотреть на город, растянувший вдоль Гранд-канала дворцовые фасады. Сложная полиморфная конструкция, лишённая стилевой доминанты и вместе с тем величественная. Сколько повидали эти здания! Где-то там, внутри, и сейчас наверняка находились люди, однако опустевшие улицы странным образом низвели их в моём сознании до положения давно истлевших мертвецов. Ни в одном из отражавшихся в водах канала старинных палаццо не угадывалось жизни. Зато всё явственнее проступал бродский посыл из «Венецианских строф»:

Как здесь били хвостом! Как здесь лещами ви;лись!
Как, вертясь, нерестясь, шли косяком в овал
зеркала! В епанче белый глубокий вырез
как волновал!
Как сирокко - лагуну. Как посреди панели
здесь превращались юбки и панталоны в щи!
Где они все теперь - эти маски, полишинели,
перевертни, плащи?

Этот город провалился в глубокую летаргию, но не сейчас, а как минимум несколько столетий назад, и до сих пор не сыскалось человека или события, способного встряхнуть его, гальванизировать, пробудить к нормальной жизни. Сны Серениссимы сильнее, чем явь.
Пандемия ничего не изменила кардинальным образом. Она лишь чётче высветила картинку, придала ей контраст и глубину - основательную убедительность.

***

Картинка, особенно в этот необитаемый день, была подчёркнуто статична. Даже канал - подобие реки, не имеющей течения - голубое стекло с прозеленью по краям. Ни гондолы, ни катера не нарушали глади этого зеркала, отражавшего залитые солнцем дворцы и небо над ними.
Вода, стекло, зеркало. Ещё кружева - узористые фасады палаццо. Таковы наиболее употребимые кирпичики, из которых русские поэты строили свои метафоры о Венеции… О гондолах-гробах даже говорить не хочется: слишком воровано-переворовано, затаскано и старообразно - навязло. А вода, стекло, зеркало - это неплохо, тоже старо, как мир, и всё-таки безотказно, и очень понятно тому, чей взор сливается с перспективой в бело-розовых тонах, открывающейся за парапетом моста Риальто. Зеркало воды-времени - это граница миров и стекло, отражающее нас, идущих по собственным следам… Фракталы времени загустели, подобно старому вину, и, кристаллизовавшись, выпали в осадок, а зеркало истекло. Оно истекло в небо и разложилось на составляющие, превратилось в облака и в пронзительную лазурь, и в солнечные мазки; оно стало перекличкой бликов, смешавшихся с отсветами далёких космических бурь, с реликтовым сиянием безжизненного великолепия вечности.
Впрочем, у каждого это по-своему. У меня на душе в описываемый день было прощально, piano и умиротворённо. Моё веницейское приключение постепенно смещалось по оси координат в сторону прошлого, оно уже готовилось превратиться в свершившийся факт истории; оттого настроение этак неверно раскачивалось от желания достать флажку и глотнуть граппы до расширенных философских обобщений - наподобие тех, которые сделал Владимир Есипов в нижеприведённых строках:

Как сквозь кристалл магический гляжу -
Не оправдаю и не осужу
Той жизни, пролетевшей в кураже,
Которая - История уже…

Да, история. Сколько моих путешествий бесследно канули в неё: весёлых, интересных, незабываемых - пожалуй, именно в кураже, иное определение трудно подобрать. Возможно, о них я тоже когда-нибудь напишу… Хотя вряд ли. Жизнь-то не безразмерная.

***

Неподвижность продолжала царить вокруг, цементируя воплощённое в воде и камне коллективное бессознательное этого города. Апофеоз статики нарушали только чайки. Они разгуливали по каменному парапету моста, поочерёдно приближались ко мне то слева, то справа. Я, не утерпев, протянул руку к одной из них - чайка заглянула в мою ладонь: пусто. Ну извини, подруга, вас тут много оглоедок, всех накормить мне не под силу. Вот закончится пандемия - понабегут туристы, ужо отъешься.
Подошла Анхен:
- Ну что, пойдём дальше?
- Пойдём, - кивнул я.
Мы направились к спуску с моста. По дороге встретили вынырнувших из-за торговых лавок Валериана, Элен и Сержио - они присоединились к нам.
- Сувениры себе присматривали? - спросил я.
- Да здесь всё закрыто, - ответил Сержио. - Кому охота стоять за прилавком, когда вокруг нет ни одного туриста.
- И то верно, - согласился я.
- Им, наверное, запретили торговать, - предположила Анхен. - Гондольеры тоже не работают со вчерашнего дня. Сейчас будут открыты только продовольственные магазины.
- Ну, продовольствием-то мы запаслись с лихвой, - сказал Валериан. - И граппы на сегодняшний вечер хватит.
- А на завтрашний день? - поинтересовался я.
- Завтра пить не будете, - сурово проговорила Элен. - Не хватало ещё, чтобы вас задержали в аэропорту.
Внизу, в нескольких метрах от последней ступени моста, стояла женщина средних лет перед мольбертом на треноге. Она подняла на нас взгляд и сказала по-русски:
- Извините, но вам лучше бы говорить потише. А то всех, кто ведёт себя шумно, задерживает полиция.
- О, приятно встретить землячку, - обрадовался Сержио.
- А почему полиция задерживает людей? - поинтересовался я. - Что, уже запретили ходить по улицам и веселиться?
- Вообще-то запретили, - подтвердила она. - Со вчерашнего дня здесь строгий карантин, и для того чтобы находиться в общественных местах, нужно специальное разрешение. Я его получила: объяснила, что хочу поработать, и мне дали пропуск в город.
- Забавно, а мы целый день разгуливаем по Венеции как ни в чём не бывало безо всяких пропусков, - озадаченно пробормотал я и, приблизившись к художнице, взглянул на мольберт: ну конечно же, мост Риальто, акварель. К слову, вполне недурственно.
- Значит, если мы встретим полицейских, они нас арестуют? - спросила Анхен.
- Нет, туристов не трогают, если те не шумят: стараются не обращать на них внимания, - успокоила неожиданная землячка. - Но всё же карантин. Будете громко разговаривать - могут подойти: станут расспрашивать, кто вы да что вы, почему до сих пор не уехали домой и всякое такое. Задержат или нет, не знаю: несколько подобных сцен я сегодня наблюдала - всех пока отпускали. Но лучше не нарываться.
- А вы здесь живёте? - полюбопытствовал Сержио.
- Да, уже два года, - кивнула она.
- Спасибо, что предупредили, - поблагодарила Элен. - Теперь постараемся вести себя тихо.
- Успешной вам работы, - пожелал я.
Мы двинулись дальше. Сержио немного задержался: ещё несколько минут он о чём-то расспрашивал художницу, а затем догнал нас. Поделился добытыми сведениями:
- Одинокая женщина, снимает квартиру в городе и пишет картины. Домой не собирается: будет пережидать карантин здесь. Но скоро в городе станет нечего делать: все общественные заведения уже закрыты, производства останавливают, магазины оставляют в действии только продуктовые, да и в тех людям запрещено подходить друг к другу ближе чем на полтора метра.
- Да-а-а, для художника в Венеции рай, - протянул Валериан.
- Не только в Венеции, - добавила Элен, - Во всей Италии куда ни поедешь - везде красота. Не зря сюда стремились приехать хотя бы раз в жизни все русские мастера.
Так, переговариваясь (поначалу приглушёнными, а затем вернувшимися к прежней громкости голосами), мы шагали по городу. Лишнего шума старались не производить, однако наши опасения оказались напрасными, ибо ходившие парами полицейские смотрели сквозь нас, как если бы мы сделались прозрачными, или равнодушно отводили взгляды, словно полагали: раз мы столь нагло разгуливаем по городу, значит, на то имеется заслуживающая уважения причина.
По площади Сан-Марко тоже прохаживались двое блюстителей порядка.

***

Их было двое: молодые парень и девушка в полицейской форме и в медицинских масках. Со скучающим видом фланируя по площади, они не обращали ни малейшего внимания на нашу компанию.
К моему удивлению, кроме нас по пьяцца Сан-Марко слонялись ещё несколько туристических единиц (впрочем, как по заказу через несколько минут их вымело с глаз долой в неведомую сторону).
- «Флориан», конечно, снова не работает, - огорчённо заметил Сержио.
- Конечно, - подтвердила Анхен. - Ты же слышал, что сказала художница: с сегодняшнего дня вообще все заведения закрыы.
- Досадно, что в собор не удалось попасть, - сказал Валериан.
- И в собор, и во Дворец дожей, - добавила Элен.
Кому что, а мне больше всего хотелось подняться на обзорную площадку кампанилы, чтобы посмотреть с высоты птичьего полёта на венецианские крыши, на острова лагуны и на Доломитовые Альпы, которые, если верить туристическим сайтам, в ясную погоду хорошо видны с этой наивысшей точки города. В конце концов, четыре столетия назад на обзорную площадку кампанилы поднимался Галилео Галилей, чтобы продемонстрировать работу своего телескопа... Но - закрыто, ничего не поделаешь. Оставалось только разглядывать снизу: арочные смотровые проёмы, над ними - колокольную площадку, украшенную снаружи крылатыми львами и двумя женскими фигурами, а на самом верху - остроконечную пирамиду, увенчанную сверкающим золотым флюгером в образе архангела Гавриила.
Традиционный круг по площади Сан-Марко мы совершили вместе, производя на ходу вялые броуновские эволюции, а потом разбрелись кто куда. Анхен занялась фотографией, Сержио деловитым шагом направился в сторону Пьяцетты, а Элен легла в мечтательный дрейф параллельно Дворцу дожей, разглядывая на капителях его колонн людей и полулюдей, зверей и обильные растительные завитушки. Мы с Валерианом закурили, остановившись подле пресловутого кафе.
- Жаль всё-таки, что не удалось выпить по чашке кофе во «Флориане», - сказал он.
- Жаль, - машинально отозвался я. Но потом, спохватившись, решил не кривить душой - и тотчас исправился:
- Нет, если честно, мне пофиг. Не испытывал горячего желания туда попасть, особенно если учесть грабительские цены.
- Зато здесь побывало столько великих людей. Столько замыслов рождалось. Да, наверное, и без амурных драм не обошлось.
Без драм не обошлось, это точно. Причём не только амурных. Случались и шпионские, и политические.
Так в 1936 году за столиком кафе «Флориан» расположился легендарный большевик, бывший заместитель наркомвоенмора Троцкого и командующий Балтфлотом, а теперь - полпред СССР в Болгарии Фёдор Раскольников. Он приехал сюда из Софии на отдых вместе с женой, Музой Раскольниковой-Канивез, которая впоследствии и рассказала миру о том, что произошло в этой, так сказать, персональной точке бифуркации четы Раскольниковых:
«Настал роковой день. Против нашего обыкновения, утром мы не пошли на пляж (мы жили на Лидо), но сразу отправились в Венецию. Около полудня мы сидели у Флориана. Федя просматривал несколько французских и итальянских газет, а я рассеянно следила за толпой весёлых туристов, слушая шелест голубиных крыльев. Вдруг Федя протягивает мне газету: французская газета объявляла о начавшемся в Москве процессе Зиновьева, Каменева и еще 14 видных большевиков. Они обвинялись в убийстве Кирова, подготовке убийства Сталина, в измене родине и т. п. Все подсудимые сознавались в невероятных преступлениях. Раскольников купил ещё несколько газет, на всех языках, но и в них мы нашли те же известия. Сомнений не было, в Москве открылся «процесс ведьм». Тут же на площади Святого Марка Раскольников заявил мне: «Муза, ни одному слову обвинения я не верю. Всё это наглая ложь, нужная Сталину для его личных целей. Я никогда не поверю, что подсудимые совершили то, в чём их обвиняют и в чём они сознаются. Но почему они сознаются?..»
В одно мгновение зловещая тень затмила светлый облик Венеции и на долгие годы тяжкий гнёт лёг на наши сердца».
В апреле 1938 года Раскольникова срочно вызвали в Москву. Он выехал с женой и сыном из Софии, но, пересев на другой поезд, добрался до Брюсселя и стал невозвращенцем. В скором времени Фёдор Раскольников вместе с семьёй перебрался во Францию; оттуда он рассылал в эмигрантские газеты «открытые письма» Сталину, в которых бичевал внешнюю и внутреннюю политику вождя, обвиняя того в репрессиях и узурпации власти. «Сталин, Вы объявили меня вне закона, - писал Раскольников. - Этим актом Вы уравняли меня в правах, точнее в бесправии, со всеми советскими гражданами, которые под Вашим владычеством живут вне закона. Со своей стороны отвечаю полной взаимностью - возвращаю Вам входной билет в построенное Вами «царство социализма» и порываю с Вашим режимом».
Большой политический скандал получился. Заместитель начальника внешней разведки Павел Судоплатов даже получил указание от Берии «продумать мероприятия по обезвреживанию» наглеца, но тут случилась неожиданность. Узнав из французской прессы о заключении в Москве «Пакта Молотова-Риббентропа», Фёдор Раскольников испытал столь сильный эмоциональный шок, что впал в реактивный психоз. Супруга поместила его в психиатрическую клинику, где вскоре он скончался при невыясненных обстоятельствах. Муза Раскольникова-Канивез утверждала, что её муж умер от пневмонии. Однако не все этому поверили. Некоторые по сей день склонны считать, что до высокопоставленного невозвращенца дотянулась карающая рука советских спецслужб.

***

«Что ощущает человек, в синий вечер венецианский, проходя по площади Святого Марка? О чём скажет ему напев скрипок, благоухание духов, звёзд мерцанье? Отчего нежная меланхолия, слабый стон всё ясней слышится в словах, и горькой складкой проникает душу? Душа взволнована, легко возбуждена, но среди блеска празднества сочит сердце грусть вечную. Привет, привет! Промчатся дни, часы очарований, и от колдовской Венеции слабый след забелеет, как в небе серебро за пролетевшею кометою. А та комета - жизнь - уноТакимит, всё уносит…», - так в 1922 году вспоминал о Венеции Борис Зайцев.
У нас обстояло иначе. Не было никакого напева скрипок. Благоухания духов тоже не припоминаю (наши донны не злоупотребляли парфюмом, а посторонних сильфид поблизости не наблюдалось). Да и для мерцанья звёзд время не приспело: солнце лишь сравнительно недавно начало торить путь к надиру. Словом, ещё можно было ухватить несколько «часов очарований», включая и те минуты, когда наши взгляды снова и снова примагничивал к себе собор, эстетически доминировавший над пространством площади и в описываемое время как никогда более (из-за невозможности попасть внутрь) походивший на пышно изукрашенный сосуд тьмы, каким его описал Райнер Мария Рильке в стихотворении «Сан-Марко»:

В дуплистых этих недрах, где, змеясь,
стекает смальта золотистой лавой,
погружены в изысканную смазь
запасы тьмы, хранимые державой

и тайно пополняемые, - мрак,
противовес изветливому свету,
все вещи растворяющему: нету
их, есть они? - ты не решишь никак…

Минут десять мы бродили по площади, а потом наша компания снова собралась подле собора - правда, в усечённом составе, без Сержио. Усевшись на паперти, перекусили бутербродами, продезинфицировались граппой. Покормили голубей остатками бутеров.
Поскольку фотографироватьтся обычным способом нам наскучило, мы принялись изощряться, делая снимки то в групповом прыжке, то в противоестественных позах, то взасос, то переплетясь неимоверным образом, то в процессе ещё бог весть каких акробатических кульбитов. Эта несанкционированная гиперактивность моих наперсников и наперсниц (я тоже не оставался в стороне) не миновала внимания блюстителей порядка. И девушка-полицейский, осторожно приблизившись, обратилась к нам на английском (по-моему, она слегка конфузилась и через силу выполняла отведённую ей роль).
- Что она говорит? - тихо спросил я у Анхен.
- Просит покинуть площадь, - ещё тише ответила моя боевая подруга. - Призывает идти в гостиницу и соблюдать режим изоляции.
Вот оно, началось. Похоже, карантин теперь будет ползти за нами по пятам, выдавливая нас отовсюду как не соответствующих контексту открывающейся реальности. Впрочем, я нисколько не расстроился:
- Ну и ладно, пойдём отсюда, в самом деле. Всё равно мне уже хочется отправиться куда-нибудь в другое место.
- Жаль, что завтра улетать, - со вздохом протянула Элен. - Мы ещё столько не увидели из того, что хотели посмотреть. Вот если б у нас оказалось недели две или три в запасе…
- Размечталась, - усмехнулся я. - Мне и три дня были бы за счастье. Как раз столько, сколько мы планировали, пока сербы не отменили рейс.
- Может, удастся когда-нибудь сюда вернуться, - с надеждой в голосе проговорила Анхен.
- Очень хочется, но вряд ли, - рассудительным тоном сказал Валериан.
- Да, вряд ли удастся, - согласился я с Валерианом. - В мире ещё так много мест, в которых мы не бывали. Возвратиться никуда не получается.
- А я хочу вернуться в Венецию, - упрямо встряхнула рыжими волосами Анхен.
- И я хочу, - повторила за ней Элен.
- Да погодите страдать, девочки, вы отсюда пока и улететь-то не успели, - заметил я. - Дома поностальгируете от души…
Всё это мы говорили уже на ходу, покинув площадь Сан-Марко: растянулись нестройной шеренгой и независимым темпом шествовали по Пьяцетте. Неразлучные колонны святого Марка и святого Феодора в соответствующем темпе плыли нам навстречу.
Моё настроение было близким к описанному в прошлом веке героем соцтруда Михаилом Дудиным:

Венеция уходит навсегда.
Уходят тротуары и подмостки.
И куполом смыкается вода
Над рыжим завихрением причёски.

Там в изумрудном забытьи воды
Её кольцо колышется неярко,
И медленно смываются следы
Моей любви с камней Святого Марка…

Не стану врать, будто вышеприведённые строки я вспомнил в ту пору, которую ныне пытаюсь воспроизвести в карантинном затворе. Да и касательно своей любви, оставшейся на упомянутых камнях, утверждать столь прямолинейно не рискну, поскольку это было сложное и трудноопределимое чувство, коктейль из немалого количества ингредиентов. Но попытка моей инкорпорации в плоть Серениссимы не миновала бесследно, и теперь, ощущая остаточные напряжения в своих извилинах, полагаю вполне допустимым прислонить к упомянутому настроению строки Михаила Дудина.
Впрочем, не хочу сползать сознанием в болото трагической прелопределённости. Подойдёт здесь и открытое непрямодействию «Прощанье с площадью святого Марка» Льва Озерова:

Увижу ли ещё тебя когда-нибудь
Или сейчас с собой навеки унесу
Сияющую на земле, как в небе,
Сновидческую дикую красу?

Действительно: хоть я и остужал пыл Анхен и Элен относительно возможности вернуться в Венецию и на эту площадь, и на другие площади и улицы этого города, а собственное-то желание куда подевать?

***

Оставив Пьяцетту позади, мы повернули налево и пошли по Славянской набережной.
- Похоже, этим летом нам больше никуда съездить не удастся, - предположила Элен.
- Не только летом, но и осенью, - уточнил Валериан.
- Ну почему же, - не согласился я. - Если Европа будет закрыта, можем рвануть в Крым на недельку.
- Хорошо бы, - кивнула Элен. - Лишь бы Крым не закрыли.
- Только в Евпаторию я больше не поеду: слишком далеко, - предупредила Анхен. - Согласна в Осовины. Или в Феодосию.
Элен и Анхен принялись оживлённо обсуждать достоинства и недостатки отдыха в разных местах Крымского полуострова. А мы с Валерианом, отстав от них, свернули на деревянный настил небольшого причала, выступавшего с набережной в воды лагуны. Сели на тёплые доски, свесив ноги, и стали смотреть на синюю водную гладь, которой мешали сомкнуться с пронзительно-голубым небом остров Сан-Джорджо Маджоре и начинавшаяся справа от него полоса жилых кварталов Джудекки.
- До сих пор не могу поверить, что нахожусь здесь, - признался Валериан. - Честно говоря, никогда и не мечтал об этом. Мне даже в голову такое не приходило.
- Мне тоже, - сказал я. И, сняв с плеча рюкзак, достал из него фляжку с граппой.
- Красота-то какая, - он обвёл рукой открывавшуюся перед нами водную перспективу. А затем, обернувшись, указал на выстроившиеся вдоль набережной палаццо:
- Один раз увидеть всё это - уже достаточно для того, чтобы сказать: жизнь прошла не зря.
- Надо запомнить как следует эту набережную и свои ощущения здесь, - отвинтив крышку фляжки, я сделал из неё глоток. - Давай задержимся тут: посидим немного, насладимся моментом.
- Давай, - согласился он.
- Не так много бывает в жизни минут, когда сознаёшь: вот оно, счастье, - я передал флажку Валериану. - Ты счастлив?
- Да, счастлив.
- И я счастлив. Значит, оба мы - счастливые люди!
Мы сидели на причале и смотрели в безмятежную даль венецианской лагуны. Потом улеглись на гладкие доски - и стали смотреть в необъятную даль венецианского неба… После этого снова сидели, скрестив ноги по-турецки: пили граппу и любовались дворцами, теснившимися шеренгой вдоль Славянской набережной.
Не зря Карло Гоцци любил проводить вечера на скамейке здесь, на Рива-дельи-Скьявони. Чёрт побери, как я его понимаю!
- Удивительное чувство, - проговорил Валериан медленно. - Век бы здесь сидел.
- У меня примерно такое чувство, как здесь, было только в двух местах: когда я сидел с бутылочкой «Метаксы» под колоннами Парфенона, и когда мы с тобой гуляли по холму Гиссарлык среди троянских камней, - сказал я.
- А меня Эфес впечатлил не меньше.
- Ну да, Эфес тоже хорош.
- А Кносске развалины?
- И Кносс, да. И ещё - Тадж-Махал…
- В голове не вмещается, до чего необъятен мир.
- Необъятен… Прекрасен… Непостижим… - с этими словами я снова принялся отвинчивать крышку фляжки…
 Мы с Валерианом наслаждались моментом, и вместе с тем меня засасывала щемящая грусть. Так всегда бывает, когда особенно хорошо, поскольку в сознании вертится: это не навсегда, это скоро уйдёт в прошлое. А затем, правильно расставив акценты, формулируешь по-иному: всё останется, это лишь ты уйдёшь в невозвратность, а красота и радость жизни - они пребудут с другими… Что ж, я в подобном чувствовании не оригинален. Вот, например, что писал отсюда родителям в августе 1925 года молодой драматург Николай Эрдман:
«Родные мои, какая изумительная и беспощадная красота Венеция. Ни разу в жизни я не испытывал такой грусти, такой печали. Я всегда переносил прекрасное очень тоскливо, но я никогда не думал, что можно тосковать до такой степени…»
Несколько по-иному - сложнее, с обобщением исторической и персонально-амурной ретроспекции - оформился веницейский минор в декадентском воображении Владислава Ходасевича:
«Хотел бы я посмотреть на того чудака, который первый пустил по свету сплетню, будто Венеция - прекрасный приют для влюблённых. Конечно, одно из двух: или он был наивен, ужасно наивен, до трогательности, до того, что уже невозможно на него сердиться, - или же это был злой старикашка, завистливый и беззубый, решивший подставить петушью свою ножку всем, кто послушает коварного его совета.
Нигде так легко не расстаёшься с надеждами и людьми, как в Венеции. Там одиночество не только наименее тягостно, но наиболее желанно. И вовсе не для того, чтобы сосредоточиться, уйти в себя, но напротив: чтобы забыть себя, потерять былое, сделаться одним из тех, кто часами сидит на набережной, глядя в туманную даль лагуны или на узкую башню San Giorgio.
Венеция - город разлук.
В былые, счастливые дни караваны кораблей приставали к богатым её пристаням, толпы чужеземных купцов и матросов, хлынув на набережную, волнами вливались в её закоулки. Отцы, сыновья и мужья то прибывали домой, то уходили в море. Здесь, на родных островах, были они такими же случайными гостями, как темнолицые пронырливые мавры и белокурые безвольные рабы-славяне. Здесь века научили людей спокойно встречаться и расставаться безбольно. Стремительное возвышение Венеции и её несметные богатства, привезённые со всех концов мира, были только достойными трофеями тех, кто спокойно и вольно в любую минуту готов был покинуть свой город, свою семью, всех любимых и близких - ради опасного плавания или дерзкого набега.
И в наши дни, по вечерам, когда схлынет с Пьяццы разноплеменная толпа, когда затихнут на риве окрики гондольеров, - хорошо забраться в кафэ, возле театра Fenice, долго сидеть там, а потом ещё дольше слоняться из улицы в улицу и думать о том, что ведь вот - ничего не стоит вдруг, ни с того ни с сего, пойти к себе, завязать чемодан и уехать.
Но трудно уехать отсюда домой, в Россию. Здесь научаешься любить камни, чёрную воду каналов, солёные испарения моря, рыжие занавески на окнах да людей, проходящих, как тени.
Но горько и скучно помыслить, что дома ждут начатые дела, волнующие известия, близкие люди, что там снова воскреснут былые привязанности. Здесь хочется не любить и не хочется быть любимым. Венеция - город разлук.
Для того, кто задумал пропасть навсегда без вести, - путь лежит через Венецию: здесь скоро разлюбишь былое, от всего оторвёшься без боли и легко пойдёшь куда глаза глядят. Недаром слово «Аргентина» здесь у всех на языке. Почему? Да так... Пришлось плохо - взял и уехал куда-нибудь за океан. Аргентина так Аргентина.
Лёгкий и нежный холод здесь вливается в сердце. И дуновения его кажутся счастьем нетленным, вечным.
Нет, не пускайте влюблённых в Венецию. Там цепи становятся паутиной. Там учишься великому искусству: разлюблять».
Каково это - сидеть на набережной, «глядя в туманную даль лагуны или на узкую башню San Giorgio» - я теперь знаю. А искусству «разлюблять» меня учили другие дамы, имя им было отнюдь не Венеция. Но у Ходасевича просто такая полоса пошла в сердечных делах: сначала он увёл жену у своего друга Павла Муратова (того самого, который написал трёхтомник «Образы Италии», я о нём упоминал ранее), а недавно эта женщина покинула и самого Ходасевича.
Её звали Евгения Муратова. Пожалуй, она была красива, если судить по тому количеству поклонников, какое окружало её, и несомненно грациозна, поскольку обучалась в студии балерин-босоножек, последовательниц Айседоры Дункан. Урождённая Пагануцци, внучка обрусевшего итальянца, Евгения в двадцатилетнем возрасте вышла замуж за Муратова (Патю - так она называла супруга) - искусствоведа, художественного критика и новеллиста. Её считали довольно ветреной особой, но Павел Муратов смотрел сквозь пальцы на мимолётные амуры жены. А на пятом году замужества Евгения познакомилась с Владиславом Ходасевичем, и между ними вспыхнул роман. Дни и ночи напролёт влюблённые проводили вместе: гуляли по московским бульварам, ездили в Петровский парк и в Сокольники, посещали литературные журфиксы, ходили слушать ресторанных певцов; порой Ходасевич даже брал Евгению с собой на карточную игру: сама она, впрочем, не играла - лишь наблюдала за азартными страстями, это её чрезвычайно возбуждало.
- …Ты смешной, - сказала она ему однажды поутру в гостиничном номере.
- Почему?
- Потому что без пенсне у тебя глаза туманные, как у новорождённого котенка.
Ходасевич рассмеялся. Затем, оборвав смех, принялся осыпать её поцелуями:
- Ты моя царевна… царевна…
А через несколько дней написал о ней стихотворение «Портрет»:

Царевна ходит в красном кумаче,
Румянит губы ярко и задорно,
И от виска на поднятом плече
Ложится бант из ленты чёрной.
Царевна душится изнеженно и пряно
И любит смех, и шумный балаган, -
Но что же делать, если сердце пьяно
От поцелуев и румян?

Летом 1911 года Ходасевич отдыхал в Венеции. Так вышло, что Муратова в это же время приехала туда на гастроли с труппой «босоножек». Влюблённые воссоединились в отеле «Leone Bianco» и жили в Венеции как невенчанные супруги. Потом Евгения и Владислав поехали в курортный городок Нерви рядом с Генуей. Здесь между ними возникла трещина, которая с каждым днём всё заметнее расширялась. Слишком разными людьми они были: она - экспансивная, жаждущая непрестанного движения и приключений, он же - спокойный, не меняющий устоявшихся привычек, весь в себе. В столкновении противоположных сил подчас рождается гармоническое единство, но, как правило, продолжается оно недолго. Душевное согласие между Ходасевичем и Муратовой не могло сохраниться надолго. Когда они приходили на пляж, Евгения сразу бросалась в воду и кричала ему:
- Иди сюда! Давай купаться!
- Нет-нет, ты уж как-нибудь сама, голубушка, - откликался с берега поэт, - а я пока пойду попью пива.
Несколько раз, собираясь с компанией других отдыхающих в поход по окрестностям, она уговаривала Ходасевича отправиться вместе с ней:
- Мы поднимемся на гору - говорят, оттуда открывается прекрасный вид! Пойдём, не будь букой. Уверена, ты не пожалеешь!
- А я знаю, что пожалею, - возражал он. - Целый день карабкаться на гору ради какого-то прекрасного вида - это нелепость. Это совершенно бессмысленное занятие, а бессмысленных занятий я терпеть не могу
- Но ты мог бы хоть раз сделать усилие над собой. Ради меня!
- С какой стати, если это не доставит мне удовольствия? - не понимал Ходасевич. - Уволь, милая, иди сама. А я тебя здесь подожду.
Разрыв явился закономерным итогом их романа, продлившегося немногим более года: заскучавшая Евгения бросила поэта и укатила в Россию, к новым увлечениям и ярким страстям. Ходасевич же из Нерви отправился во Флоренцию, а оттуда вернулся в Венецию. Здесь он встретился с писателем Борисом Грифцовым, которого тоже только что оставила жена, и приятели дружно принялись залечивать душевные раны, ища женского общества и переживая «страшную сладость в смущении, что любовь прошла» (так напишет Грифцов в автобиографической повести «Бесполезные воспоминания»).
Своё венецианское времяпрепровождение той поры Ходасевич обрисовал в иронической эпистоле Анне Чулковой, гражданской жене Александра Брюсова (брата поэта Валерия Брюсова):
«Ухаживаем за экскурсантками напропалую. Установили правило: иначе как вдвоём на гондолах не ездить. Экскурсантки - рожи несосветимые, все какие-то пузатые, без каблуков и в плохих платьях. Степень их цивилизованности невелика: с употреблением мыла немного знакомы, но ногтей не чистят, а о пудре никогда не слыхали. За всё время было штуки четыре пригодных. Так мы их чуть не съели».
Владиславу Ходасевичу, когда он откровенничал с Анной Чулковой, было невдомёк, что спустя несколько месяцев эта любвеобильная дама бросит мужа и уйдёт к нему, забрав с собой пятилетнего сына. А ещё через несколько лет Чулкова и Ходасевич обвенчаются…
Нет, своего грядущего поэт не прозревал. Кончался погожий июль 1911 года, и Ходасевич, переживая любовную драму в умеренных тонах, нередко сиживал на Славянской набережной - и не видел отсюда ничего дальше синей глади Венецианской лагуны, которой мешали сомкнуться с пронзительно-голубым небом остров Сан-Джорджо Маджоре с узкой башней собора и начинавшаяся справа от него полоса жилых кварталов Джудекки. Но и этого было достаточно, чтобы врачевать душу.
Мне и Валериану тоже было достаточно. Погружённая в тишину набережная с отростком деревянного причала существовала как бы вне времени; мы сидели на прогретых солнцем досках, вдыхали пропитанный влагой воздух да изредка обменивались короткими репликами. Энтропия мира взяла передышку, пространство вокруг нас замкнулось и отменило движение. Это был модус, равный тому, внутри которого здесь оказался однажды утром Пётр Вяземский:

Ни движенья нет, ни шуму
В этом царстве тишины;
Поэтическую думу
Здесь лелеют жизни сны…

Да, всё было в точности так же, как и более полутора веков тому назад, когда старик Вяземский дописывал свой венецианский цикл стихотворений, даже предгрозовые ожидания поэта, фигурально воплотившиеся ныне в пандемию, карантин, во всю эту чушь собачью с отменой рейса и общей неопределённостью ситуации.
Молнии ветвистых аллюзий соединили Рива-дельи-Скьявони со множеством узнаваемых теней. Однако отследить и как следует осмыслить каждую из них не имелось возможности, поскольку солнце уже стало бросать на лагуну закатные краски, и мы с Валерианом наконец вспомнили о наших покинутых спутницах: где они сейчас? Отчего до сих пор не вернулись за нами? Потеряли нас из вида и теперь ищут - не могут отыскать? Если так, то дело грозило принять скверный оборот. Женские обиды и остракизм нам совсем не улыбались.
Словом, пришла пора выходить из сумрака.
И мы не без сожаления покинули причал.

***

На набережной через несколько минут мы встретили взволнованную Элен. Та не замедлила разразиться гневной тирадой:
- Где вы бродите? Бросили нас одних, бессовестные! Хотите скандала, да? Мы тут бегаем, ищем вас, а вы! Нет, ну разве так можно? Собирались в последний день спокойно погулять по городу! Я надеялась отвлечься от вчерашних волнений, попрощаться с Венецией, а вы, как нарочно, всё портите! Что мы должны думать, когда вы вот так - раз, и исчезаете?! Стоило нам только отвернуться, а вас уже след простыл! Мы ведь переживаем, я вся на нервах!
- Не надо переживать, ты же видишь: ничего страшного не случилось, - пытался успокоить её Валериан. - Мы решили посидеть немного на причале, залюбовались красивым видом, ну и так вышло, что забыли о времени. С кем не бывает.
- Если бы это случилось в первый раз, я, может, и поверила бы, но с вами всегда только так бывает! - не унималась Элен. - Бросили нас, как тогда, в Дрездене! Только о себе думаете, а на нас вам наплевать!
- А почему ты одна? - спросил я. - Куда подевалась твоя подруга?
- Тоже ищет вас, волнуется!
Впрочем, Анхен долго ждать не пришлось. Вскоре она появилась на Рива-дельи-Скьявони, вывернув из-за угла ближайшего палаццо, и быстрым шагом направилась к нам. Соответственно, настала её очередь упрёков:
- Ну вы даёте, мальчики. Ни на минуту нельзя оставить вас без присмотра, так и норовите потеряться. Нет, ну если приспичило свернуть куда-нибудь в сторону, разве трудно было позвонить? Ведь то же самое вышло, когда вы пропали в Дрезденской галерее! Мы изнервничались, пока вас искали! Почему не позвонили?
- Да просто им на нас наплевать, - сердито повторила Элен.
- Не наплевать, - продолжал оправдываться Валериан, которому выпитая за день граппа позволила достигнуть непробиваемо-покладистого градуса. - И в Дрездене тоже было не наплевать, просто мы забыли о телефоне. И вообще не думали, что надолго задержимся.
Насилу утихомирив разбушевавшихся синьор, мы продолжили прогулку в сторону Арсенала. О нём речь впереди, а пока считаю должным пояснить настойчивые напоминания наших спутниц о Дрездене.
Этот небольшой прибамбас произошёл полтора года назад, когда мы вчетвером путешествовали по Чехии и решили из Праги совершить однодневный вояж в Дрезден. Там обошли часа за два исторический центр города, осмотрели дворец курфюрстов с церковью Хофкирхе, оперу Земпера и дворец Цвингер, постояли на мосту Августа и прогулялись по набережной Эльбы. Саксонская столица была под ноль снесена англо-американскими бомбёжками во время второй мировой, но её давно восстановили рачительные немцы, и теперь центр старого Дрездена выглядел как помпезная барочная игрушка… Последним - хотя и самым важным - пунктом намеченной программы являлось посещение Дрезденской галереи. Но Валериан неожиданно забастовал.
- Я устал, - заявил он. - Идите сами, а мне надоело суетиться. Хочется спокойно посидеть, попить немецкого пива.
Что ж, как говорится, дело хозяйское. Мы оставили отщепенца за столиком в открытом кафе, прямо на площади перед галереей, и отправились осматривать изобразительные шедевры.
Рембрандт, Рубенс, Вермеер, ван Эйк, Тициан, Дюрер, Джорджоне… Сикстинская мадонна Рафаэля наконец - всё это, собранное вместе, способно сорвать крышу любому, и мы не составили исключения. Оттого не заметили, как миновали полтора, а то и два часа нашего каботажа вдоль стен с полотнами старых мастеров.
Выйдя затем на площадь, обнаружили Валериана за столиком кафе.
- Ты что же, так и просидел здесь всё время? - удивился я.
- Нет, прогулялся по городу, а сюда недавно вернулся.
- Ну и как тебе Дрезден?
- Ничего особенного, город как город. Старина - только здесь, в центре. И ещё дороговизна. Хотел перекусить - зашёл в какой-то гаштет, а там яичница из двух яиц стоит восемь евро. Да пошли они на хрен, эти немцы, чтобы я у них ел яйца за такую цену! Теперь, вот, пива заказал. Только какое-то оно неправильное, сладкое… На, попробуй: не пойму, что это за пиво такое необычное.
Я пригубил из его пузатого бокала:
- В самом деле, сладкое. Может, это сидр? А ну, покажи в меню: как оно называется?
- Да тут всё по-немецки, непонятно, - сказал он. И ткнул пальцем в строку меню:
- Вот это я заказал.
Я, Анхен и Элен посмотрели - и дружно рассмеялись:
- Да тут же написано: детское!
- Ты заказал себе сладкой газировки!
- Что-то типа лимонада! Эх ты, языки надо учить!
Валериан расстроился. И заказал всем по сто грамм кальвадоса:
- Ну его, это пиво. Кальвадос всё равно лучше.
Несколько минут мы сидели, откинувшись на спинки пластмассовых кресел. Отдыхали, обмениваясь впечатлениями об увиденном и неспешно потягивая кальвадос из бокалов. Потом Валериан, поднявшись со своего места, сказал:
- Вы пока побудьте здесь, а я пойду поищу туалет.
- Зачем искать, пойдём в Дрезденскую галерею, там всё есть, - предложил я. - Мы ведь билеты пока не выкинули.
…Войдя в обширный холл, я держал в руке два билета: один свой, а другой взял у Элен для Валериана. На первом этаже галереи располагались гардероб, туалет, и там же стояли бодрые бабки-привратницы, надзиравшие за входами в залы с картинами. Одна из них споро выхватила у меня из руки тикеты и долго прикладывала их к какому-то аппарату. Затем с озадаченным видом подалась ко мне и стала задавать вопросы на немецком.
- Нихт ферштейн, - развёл я руками. А потом добавил в расчете на догадливость привратницы:
- Туалет.
- О, я-я, - посветлела ликом старушка. И сделала приглашающий жест. Которому мы не преминули последовать.
Лишь оказавшись в зале с живописными полотнами, я сообразил: пожилая женщина решила, что мы оторвались от просмотра картин ради отправления естественных надобностей, а теперь желаем вернуться к ознакомлению с шедеврами мирового искусства. Все сантехнические удобства, увы, остались позади (плохо я сориентировался, ничего не попишешь).
- Послушай, - сказал я Валериану. - Раз уж ты вошёл сюда бесплатно, грех не воспользоваться случаем. Тут есть что посмотреть, давай я быстренько проведу тебя по залам.
- Ну давай, раз так, - согласился он.
И мы пошли… Нас встретили Рембрандт и Рубенс, и Вермеер, и ван Эйк, и Тициан, и Дюрер, и Джорджоне… и Сикстинская мадонна Рафаэля наконец.
Сколько миновало времени, пока мы созерцали великие полотна, я понятия не имел. Валериан тоже. Нам показалось, что пролетели считанные минуты; хотя, разумеется, никто их не считал.
А на выходе из галереи нас встретили разъярённые Анхен и Элен:
- Это называется отлучиться ненадолго?! Бросили нас в кафе! Мы там сидим, как две дуры, а вы?! Где вас носило? Мы уже думали, с вами что-то случилось: в полицию угодили или ещё куда похуже!
- Это же Германия! Здесь порядок любят, а вы хронические нарушители всего, чего только можно! Да чтобы мы ещё хоть раз отпустили вас куда-нибудь одних! Теперь везде - только под конвоем!
Оказывается, мы отсутствовали полтора часа. Наши фрау за это время обследовали все окрестные закоулки и теперь пребывали на вершине ярости.
Наши с Валерианом оправдания и ссылки на великую силу искусства не возымели ни малейшего действия. До самого отъезда из Дрездена Элен и Анхен ругались и обещали, что никогда не простят… Вечером, конечно же, простили. Как говорится в итальянской пословице, vento, tempo, donne e fortuna - prima voltano e poi tornano, come la luna: ветер, погода, женщины и удача - сначала они отворачиваются, а потом возвращаются, как луна.
Однако с тех пор бесплатная вылазка в Дрезденскую галерею стала притчей во языцех и по сей день служит первейшей иллюстрацией мужской чёрствости и равнодушия в нашей компании…

***

Мы шли по Рива-дельи-Скьявони, а затем по набережной Арсенала, вспоминая Дрезден, а после него и весёлое наше чешское времяпрепровождение - длинную лестницу на пути к Пражскому граду, где Валериан кричал: «Я сюда приехал отдыхать, а не по лестницам ходить!» (я поддакивал - а он всё сильнее распалялся, пока не понял, что мы над ним ржём, и умолк), и Карлов мост, на котором мы пили бурбон и сливовицу, а потом Элен танцевала чарльстон, степ и тарантеллу под аккомпанемент уличных музыкантов, и нашу поездку в городок Кутна Гора, где костёл Всех Святых полностью отделан изнутри человеческими черепами и костями, и ужас Анхен, когда она в пражском метро внезапно обнаружила, что уже третий день покупает нам для проезда детские билеты, и моё изумление, когда я сообразил, что несколько дней разговариваю с местными жителями по сербскому словарю - и чехи меня понимают...
Мы шагали над сине-зеленоватой водой узкого канала, обросшего по краям космами водорослей, и не встречали на своём пути ни единого человеческого существа. Время от времени останавливались, чтобы покормить чаек: птицы нас буквально атаковали, голодные и непуганые. Затем шли дальше, продолжая извлекать из памяти эпизоды совместной поездки полуторагодовой давности… Да, нам было что вспомнить. Неудивительно, что путь пролетел незаметно. И - вот уже они, ворота венецианского Арсенала и угловатый мост над каналом; на протяжении девяти столетий по этой водной артерии входили в арсенальную судоверфь боевые и торговые суда.
Над воротами в форме триумфальной арки расположен фронтон с барельефом льва святого Марка. По обеим сторонам ворот - тоже львы, традиционно экспроприированные венецианцами в разных странах по праву сильного. Эти каменные зверюги исстари давали богатую пищу для народной версификации. Так согласно одной из городских легенд, в грозовые ночи львы порой оживали - и тогда поутру под стенами Арсенала обнаруживали растерзанные человеческие тела.
На нас подобные легенды, разумеется, не могли нагнать страху. Гораздо более примечательным казался тот факт, что Иоганн Вольфганг Гёте посвятил упомянутым львам эпиграмму:

Два древнегреческих льва стоят у стен Арсенала:
Рядом с ними малы башня, ворота, канал!
Если б явилась Кибела - они бы впряглись в колесницу,
Мчалась бы Матерь богов, радуясь слугам своим.
Но неподвижно и грустно стоят они: новый, крылатый
Кот здесь мурлычет; его город патроном зовёт.

Арсенал окружён краснокирпичной стеной с зубцами наверху, сильно смахивающей на стену московского Кремля. Это неудивительно, ведь кремлёвскую стену, а также шесть башен и Грановитую палату строили по проекту итальянского архитектора Пьетро Антонио Солари, коего в Москве прозвали Петром Фрязиным.
Морской вход на территорию Арсенала охраняют две возвышающиеся над каналом сторожевые башни. Лишь с моста между ними можно заглянуть внутрь, хотя ничего примечательного мне рассмотреть не удалось: пустые пирсы, какие-то постройки, окружённые водой, и деревья - ни дать ни взять средневековый режимный объект. Впрочем, таковым Арсенал и являлся. На протяжении многих веков он был столпом морской мощи Венецианской республики, огромной корабельной верфью, равных которой не существовало в мире. Кроме постройки и оснастки боевых галер, здесь сооружали торговые суда и занимались судоремонтом; а во вспомогательных цехах Арсенала отливали пушки, изготавливали боеприпасы, разнообразное оружие, вёсла, паруса, якоря, гвозди, цепи, верёвки, весь необходимый такелаж. Венецианцы впервые использовали стандартизацию, что позволило им создать склады запчастей и быстро производить ремонт любого судна. Уже в тринадцатом веке здесь существовало серийное производство кораблей, своего рода конвейер. Процесс был налажен столь хорошо, что требовалось не более суток для постройки одной галеры.
Высокие стены и многочисленная охрана стерегли кораблестроительные секреты Арсенала от шпионов. Досужим зевакам с улицы вход сюда был воспрещён. Зато дружественным иностранным гостям его показывали как великую диковину. Довелось побывать здесь и Петру Толстому, о чём он оставил обстоятельную дневниковую запись:
«Был я на оружейном дворе, которой двор по-италиянски зовется арсинал; тот двор зело велик, строение все каменное, хорошее. И как я приехал к тому двору, и велел о себе сказать генералному маэору, которому тот двор велено ведать. Тот маэор велел меня на орсинал пустить и велел мне на том дворе показать все, что там у них есть и что надлежит видеть приезжему иноземцу.
Ворота на тот двор зделаны изрядные; перед теми воротами зделан великой рундук каменной, и около того рундука поделаны решетки изрядные, железные; по обе стороны того рундука поставлены два великие лва, зделаны из белаго камени предивною резною работою. И в тех воротах стоит караул немалой салдат, которые мне на тот двор с саблею иттить возбранили; и саблю свою я, по обыкновению их, отдал тем вышепомянутым салдатом, пришел на тот двор.
И на том дворе в дву местах построены полаты великие, в высоту о дву жильях; подволоки в тех полатах во всех деревянные, писанные. В тех полатах подле стен положено множество всякаго ружья дивными фигурами, репьями и всякими узорами: пистолеты, карабины, мушкеты, шпаги, также латы, ледунки и всякие к служилому делу надлежащие вещи, - на конницу на 15000, а пехоте, которые бывают на галерах и на иных судах, на 25000 человек; и всегда там то ружье чисто и готово, для того что непрестанно ево смотрят и чистят, а самаго хорошего ружья в тех полатах нет.
На том же дворе анбары, где стоят пушки, в которых видел я 34 пушки великих зело, также средних и малых пушек много и мазжеров, ис которых мечут гранаты и бомбы, много ж; а ядра пушешные и гранаты покладены все изрядными фигурами. На том же дворе поделаны великие полаты, где выливают пушки медные. На том же дворе делают всякие суда: карабли, каторги, галияты, марцылияне и иные всякие к морскому плаванию суды. И всегда бывает на том дворе работных людей для строения морских судов по 2000 человек; и тех работников с того двора никогда никуды не спускают; а исходит тем работным людям на жалованьяж по 25000 дукатов венецких на год, а дукат венецкой имеет в себе московских денег 15 алтын.
На том же дворе зделан великой каменной погреб, в том погребе зделано великое творило каменное, и в тои творило из-за стены льют виноградное красное вино, а из того творила то вино цедят гвоздми и роздают вышепомянутым работным людям по вся дни по мере всякому человеку. В том же погребу и бочек множество с виноградным вином, з белым и красным, для тех же работников; и разносят вино работным людям великими ушатами.
На том же дворе видел я два гундала, то есть малые морские суды, резные, золоченые, с кровлями, обиты бархатом рудо-желтым; те гундалы подобны есаулным стругам, которые бывают на Волге. В тех вышепомянутых гундалах ездит гулять по морю князь венецкой, также в процесии в них ездит. На том же дворе стоит галера, то есть каторга средней меры, ни велика, ни мала, вся зделана резною работою изрядною, золоченая, с кровлею. На той галере я был; та галера вся вымощена узором, а по сторонам зделаны лавки, а в середине зделано место резное, золоченое для венецкаго князя; в той галере князь венецкой по вся годы ходит на море от Венецы три версты в день Вознесения Господня с процесиею обручать моря, где опускает с той галеры в море перстень золотой. Та галера зделана зело многим богатством и изрядным мастерством».
Четырьмя столетиями прежде Петра Толстого венецианский Арсенал посетил Данте Алигьери. Наблюдая за работой мастеров на верфи и в кузнечных мастерских, поэт едва не оглох от грохота молотов, лязга цепей, визга пил, перестука плотницких молотков и зычных окриков работного люда. Его глаза покраснели и скоро стали слезиться от всепроникающего едкого чада, который распространяли огромные котлы с кипящей смолой.
- Это преисподняя, сущая преисподняя, - бормотал он под звуки несмолкающей какофонии. - Не приведи господь мне попасть сюда ещё раз.
Арсенал произвёл на Данте столь чудовищное впечатление, что поэт вспомнил о нём в двадцать первой песни «Божественной комедии», когда описывал Ад:

И как в венецианском арсенале
Кипит зимой тягучая смола,
Чтоб мазать струги, те, что обветшали,

И все справляют зимние дела:
Тот ладит вёсла, этот забивает
Щель в кузове, которая текла;

Кто чинит нос, а кто корму клепает;
Кто трудится, чтоб сделать новый струг;
Кто снасти вьёт, кто паруса платает, -

Так, силой не огня, но божьих рук,
Кипела подо мной смола густая,
На скосы налипавшая вокруг…

В отличие от Данте Алигьери, Галилео Галилей был мечтателем более практического склада. Потому он не испытывал здесь никакого негатива. Напротив, учёный с готовностью согласился стать консультантом Арсенала: он помогал венецианским инженерам решать проблемы, связанные с баллистикой, разрабатывал разные морские приборы, это было ему интересно.
…А Иосиф Бродский приводил на набережную Арсенала нечастых заезжих друзей из России, декламировал наизусть вышеприведённые строки из «Божественной комедии», это было ему куда интереснее, нежели баллистика и навигация.
Не преминул продекламировать и Валериан то, что оказалось созвучным его настроению. Это было стихотворение Андрея Насонова:

До сухого междоузлия дожил.
Многих нет, и тебя не станет.
Жизнь прошла, как весенний дождик,
как всегда, хороша местами…

Что-то ему навеяло, да.
Мне, впрочем, окружающие виды тоже на каждом шагу навевали мысли о бренности человеческой… Вот теперь - Арсенал. Его зубчатая стена и ворота со львами, и башни над каналом - они пережили бессчётные поколения горожан и продолжают существовать в неоднократно обновлённом измерении; правда, сегодня значительная часть Арсенала пребывает в запустении, лишь некоторые цеха и пакгаузы изредка отдают под выставки, а кусок территории используется в качестве морской базы - но, в сущности, какая разница, если всё зависит от твоего восприятия. Для одних то, что есть, важнее того, что было и будет; для других, наоборот, минувшее или грядущее (и первое, и второе, как правило, являются далёким от действительности плодом умозрения) перекрывают насущное. Эволюция образов и доступная взгляду человеческая история - это не гонка по прямой, а лабиринт с массой развилок и тупиков. Каждый волен выбирать колею, по которой ему удобнее катиться навстречу иллюзиям.
Тем не менее всё, что меня здесь интересовало, погрузилось в трясину прошлого. Всё - от Данте Алигьери до Иосифа Бродского. Остались Валериан и я, и Анхен, и Элен - н никого, кроме нас да прожорливых чаек… Поскольку нам четверым попасть внутрь Арсенала не представлялось возможным, пришлось ограничиться непродолжительной тусовкой под стенами сего знаменитого предприятия и фотографированием перед Porta Magna - так называют арсенальные ворота со львами. С итальянского это словосочетание переводится как «Великая Дверь».
Сильное название. Дверь производственной проходной так окрестить мог лишь исключительный гений эксплуатации. Советской власти до подобных пропагандистских высот средневековья докарабкаться так и не удалось.
Зато отныне у меня имеется полное право заявить:
- Я стоял перед Великой Дверью!
На человека с поэтическим складом ума это способно произвести неизгладимое впечатление.
Даже на меня произвело, честное слово.

***

Арсенал явился крайней точкой нашего маршрута. От него мы повернули в сторону дома. Двигаясь по району Кастелло на запад, дошли до улочки Sotoportego dei Preti, которая представляла собой узкий пешеходный тоннель: над входом - на арке - красовалось каменное сердце. Разумеется, тут не могло обойтись без лапидарного народно-туристического поверья, согласно коему влюблённая пара, сподобившаяся синхронно прикоснуться к означенной органелле, обречёт себя на беспробудную взаимную гравитацию вкупе с вытекающим из неё двояковыпуклым успехом в личной жизни. Впрочем, тот, у кого не имеется в наличии амурной привязанности, тоже имеет резон прикоснуться, если желает обрести свою вторую половинку.
Схематическая сердечная мышца на арке послужила поводом для очередной фотосессии: Анхен и Элен на фоне тоннеля принимали разные позы с эротично приоткрытыми ртами, птичка вылетала, смартфон запечатлевал; средневековым художникам подобные изобразительные возможности и не снились.
Мы с Валерианом, воспользовавшись заминкой, слегка продезинфицировались на фоне пандемиозо. Не столь картинно, как Элен и Анхен, зато со всем нашим удовольствием.
Затем наша компания продвинулась ещё немного вперёд и поравнялась с церковью Сан-Джованни-ин-Брагора, в купели которой крестили Вивальди. Церковь выходит фасадом на маленькую и уютно-живописную кампо Бандиера и Моро, с большим круглым кустом выше человеческого роста и среднеразмерным колодцем, вытесанным из белого истрийского камня и накрытым выпуклой металлической крышкой. Здесь мы устроили недолгий привал, благо на площади имелись скамейки. Доедали бутерброды, снова дезинфицировались граппой и разглядывали окружавшие площадь исторические палаццо вперемешку с более ординарными, но тоже не первой молодости зданиями; наблюдали за ушедшим временем, а оно наблюдало за нами.
Где, как не под стенами запертого храма, на уединённой площади, Валериан мог продекламировать стихотворение Марии Петелиной «Никто не остался»? Не знаю, может быть, и мог ещё где-нибудь, но он озвучил пронизанную реликтовым излучением синтагму именно здесь, подле пересохшего колодца на кампо Бандиера и Моро:

Об рифлёные рёбра стиральной вселенской души
обтрепалось так много стальных человеческих тканей,
что никто не остался непонятым или чужим -
и отмыт, и оплакан, и даже оправдан веками.

Космическая умиротворённость изливалась из этих строк, заполняла площадь и смывала с её камней следы множества экзистенциальных отчаяний, давно утративших свои имена.
Сегодня кривое зеркало моего мозга отражает описанный момент не столь определённо, как хотелось бы, однако несомненным осталось одно имя. Антонио Вивальди по прозвищу Рыжий Священник.
Да, он уродился рыжим, весь в отца, а людей столь диковинной масти в Серениссиме почти не встречалось. Его крестили в церкви Сан-Джованни-ин-Брагора спустя два месяца после рождения, но это было второе крещение. Первое же совершила акушерка, объявившая, что младенец находится в руках дьявола и жизнь его в опасности. Уж не знаю, что так напугало родовспомогательницу, однако родители сочли за лучшее не искушать небеса, и перед помазанием в церкви ребёнка подвергли акту экзорцизма. С тех пор злые языки утверждали, будто изгнание дьявола прошло не вполне успешно, и тот сохранил своё влияние на Антонио Вивальди. Доказательством данного утверждения служили неразрешимые коллизии, сопровождавшие всю жизнь композитора. Так, избрав стезю священника, он был рукоположен в двадцатишестилетнем возрасте, однако исполнение обязанностей, присущих его сану, приносило Вивальди физические страдания. «Я никогда больше не смогу провести мессу, потому что при этом испытываю такую сильную боль, что это невыносимо, - признавался он в одном из своих писем. - Я пытался провести мессу три раза - и все три раза вынужден был останавливаться, не в силах продолжать от невыносимой боли».
- Не иначе враг рода человеческого крепко держит душу несчастного, - судачили у него за спиной. - И музыку он сочиняет нечестивую, прельстительную.
Как бы то ни было, Вивальди освободили от служения месс, при этом его оставили в священническом сане.
- Господь видит, что музыка моя устремлена к небесам, - говорил композитор, когда до него доходили сплетни недоброжелателей. - Она меня оправдает, ибо в ней заключена сущность моего служения.
В последние годы жизни Антонио Вивальди сильно нуждался в средствах, и смерть нашла его на чужбине - больного, всеми покинутого. Зато не умер сюжет о борьбе между светом и тьмой за душу композитора. Без малого три столетия из уст в уста передаётся рассказ о том, как в отчаянной попытке противостоять сатанинскому промыслу Вивальди взялся за сочинение последней, поистине волшебной симфонии, способной отвратить от зла любого заблудшего, дабы тот обратился помыслами ко всевышнему. Не позволив композитору завершить этот труд, дьявол сжил его со света. И с тех пор лунными ночами по венецианским улицам бродит неприкаянная тень рыжего священника Вивальди, дописывая на воде каналов последние аккорды божественной симфонии - и ветер, подхватив, бросает их в затворённые окна; и порой запоздалым прохожим чудится, будто с небес до них доносятся отзвуки ангельских голосов…
Сознаю: вышеприведённый нарратив достоин воплощения более поэтичного и обстоятельного, нежели сие полуиллюстративное вкрапление в мой скомканный веницейский трип под сенью коронавируса. Но чем богаты, тем и рады, на большее меня не хватит; да и рассыпано подобных историй по улицам и площадям города на воде - хоть лопатой греби. А об истинности только что пересказанного даже задумываться полагаю нелепым. Ведь что является действительностью, а что - возможностью иной действительности, зависит не от окружающего мира, а от умонастроения наблюдателя-рассказчика-слушателя; принцип квантовой неопределённости легко экстраполируется на человеческие частички.

***

Далее последовали новые полутёмные улочки и мосты над узкими, впадавшими в сумерки каналами. Небо всё ещё оставалось синим, однако, набирая густоту, оно с каждой минутой неуклонно темнело. А на душе было хорошо: прозрачно и невесомо.
Одним из великолепнейших архитектурных миражей назвал этот город Перси Биши Шелли, и он попал совершенно в точку. Меня неоднократно посещало чувство, будто я нахожусь внутри миража. Особенно в последний вечер. Да и ныне - постфактум - оно порой возвращается. Я знал, что существуют фантомные боли. Но фантомное удовольствие - эта штука, я вам скажу, будет посильнее, чем «Фауст» Гёте.
Мы вышли к ренессансной церкви Сан-Джорджо деи Гречи, возведённой здесь после того, как поселившимся в Венеции грекам позволили основать своё братство - скуолу - и храм для отправления православных обрядов. Шутка ли сказать: полтысячи лет миновало с тех пор.
- Надо же, как всё-таки время относительно, - с неожиданной тоской в голосе проговорила Анхен. - Для людей оно течёт быстро, а, например, для камня - намного медленнее.
- В юности мне казалось, что когда я доживу до тридцати лет, это буду уже не я, а кто-то другой, - понимающе отозвался Валериан. - В сущности, с тех пор ничего не изменилось, кроме цифры, да и то - нолик по-прежнему остаётся на месте.
- Ну да: сорок, пятьдесят, шестьдесят… - Анхен принялась загибать пальцы в машинально-замедленном темпе. -  А дальше - полная неизвестность. Хотя у каждого свой предел.
- А дальше остаётся кинуться оземь и обернуться серым волком! - жизнеутверждающе рявкнул я, желая одним махом перекрыть поток мерехлюндии, готовой затопить нашу компанию.
Однако никто даже не улыбнулся.
Понятное дело, ведь минута прощания с Венецией приближалась, и всем хотелось погрустить.
Allora, Сан-Джорджо деи Гречи - главный православный храм Италийской митрополии Константинопольского патриархата. Его возвели на святой земле, привезённой сюда из Палестины. Пять столетий кряду здесь толпились православные, в том числе мои немногочисленные соотечественники, занесённые ветром странствий в Венецию. Завсегдатаем этой церкви стал и Пётр Толстой в свою бытность на острове, о чём он не раз делал дневниковые записи - в таком духе:
«Июня в 17 день. Был я в той помяненной греческой церкве и слушал литоргии, где мне иноки, и священники, и все греки зело были рады и со всякой учтивостию меня приветствовали.
Июня в 20 день, то есть в день неделный, паки был я в той же греческой церкве у литоргие святой. Того числа святую литоргию служил один священник по вышеписанному обыкновению, а митрополит в той церкве стоял во время святыя литоргии на своем месте на ковре в архиерейской мантии со источниками и в клобуке черном и посох держал в руках архиерейской, подобен московских архиереев посохам. Во время тое святыя литоргии после «Достойна» принесли мне от архиерея образ святаго великомученика Георгия, печатной на паргаменте да свечу великую белаго воску, пусанную изрядно. Приняв я тот образ и свечу, дал тому, кто мне принес, золотых червонных по силе…»
Мы в эту церковь заходить не планировали. Да и не смогли бы при всём желании, поскольку она закономерным образом оказалась заперта.
- А колокольня-то и здесь наклонилась, - указала Анхен на минаретоподобную башню с крестом на шпиле.
- Похоже, в Венеции это в порядке вещей - покосившиеся колокольни, - усмехнулся Валериан.
- Грунты здесь плохие, - оправдал я средневековых строителей. - Можно сказать, на болотной муляке весь город стоит.
- Удивительно, как они не боялись возводить столь рискованные конструкции, - сказал Валериан.
- Методом проб и ошибок строили, - предположил я. - Потому столько покосившихся башен.
Нет, разумеется, кое-какие расчёты местные зодчие производили, иначе вся Венеция давно лежала бы в руинах. Однако с колокольнями у них действительно случались изрядные злополучия. Самый красноречивый пример - обрушение кампанилы собора Сан-Марко: в 1902 году в её стене стали появляться трещины, и вскоре она рассыпалась до основания. Десять лет потребовалось для постройки новой башни, которая в точности воспроизвела облик прежней кампанилы… Что ж, если судить по плачевному виду некоторых менее знаменитых венецианских колоколен, упомянутое обрушение здесь вряд ли явилось последним событием подобного рода.

***

От церкви Сан-Джорджо деи Гречи мы направились в сторону моста Риальто, весьма смутно ориентируясь в топографических заколупинах окарантиненно-затаившегося Кастелло. Я вообще не задумывался о маршруте, а просто плыл по течению, роль которого выполняли Анхен, Элен и Валериан. В сумеречной зоне между камнями и водой теплились наши утлые экзистенции: струились по улицам, турбулентно перетасовываясь, точно карты в руках неугомонного престидижитатора, неторопливо меряли шагами городское пространство, оттягивая момент возвращения и желая продолжаться здесь как можно дольше.
По пути рассуждали о Венеции, то переходя на частности, то, наоборот, пускаясь в обобщения и расползаясь мнениями далеко за пределы обозримой географии. Если же случалось забраться в совсем уж отдалённые сферы, то Элен, как правило, возвращала нашу беседу в прежнее веницейское русло, ибо её распирали восторженные чувства:
- Я побывала во многих городах, но таких, чтоб у меня случилась любовь с первого взгляда, как с Венецией, могу вспомнить только Таллин. Он весь на холмах: поднимешься - и под тобой черепичные крыши. И ощущение, что это не может быть правдой, что это какая-то голографическая картинка, настолько нереальной красоты город. Но Венеция теперь у меня на первом месте, это город-мечта, в нём каждая улочка - просто чудо. Представляете, я только сегодня сообразила, что ни разу не открыла путеводитель, он здесь просто не нужен. И ещё - ну, это просто наваждение или колдовство, я даже не знаю, как назвать - может, вы тоже заметили: Венеция всё время сама приводила нас туда, где нам было интересно что-то увидеть. Вот как случилось с магазином «Аква альта». Книжный - помните?
Тут я, не выдержав, скривился:
- Он произвёл на меня неприятное впечатление. Особенно книги под ногами.
- Это всё твой снобизм, - похлопал меня по плечу Валериан. - А мне магазин понравился. Подумаешь, книги под ногами. Это просто оригинальный декор.
- …А нашли мы его очень просто, - пропустив мимо ушей наши реплики, продолжала Элен. - То есть совсем не искали: шли-шли - и вдруг нашли. Какая там атмосфера - чудо! Мне ничего подобного до сих пор видеть не приходилось.
- Но в этом магазине нет нормальных книг, - настаивал я. - Лежит макулатура: какие-то вдрызг размокшие фолианты, наваленные в гондолу, да ещё на полу. Их не купишь и не почитаешь. Из хорошего там - только открытки.
- Невнимательно смотрел, батенька, а я зашёл во второй зал, в нём всё нормально: масса книг, которые давно издавали, и они уже не будут переиздаваться, - возразил Валериан. - А те, которые были выложены как ступени - бог с ними: там, может, речи Муссолини. Вот я не собираюсь читать, например, материалы какого-нибудь съезда КПСС, двадцать томов. Если что-то наподобие этого положили под ноги, то и правильно сделали… Нет, шикарный магазин. Он не вписывается в твой стандарт, вот и всё.
- Да бог с ним, с магазином, я ведь о нём вспомнила только для примера, - махнула рукой Элен. – Главное, что Венеция сама привела нас к нему. И вообще, она не хочет нас отпускать, водит кругами по своим улочкам и морочит, как русский леший, чтобы нам не удалось уехать. Каждый раз мы быстро находим дорогу туда, куда собираемся попасть, или в другие неожиданные места, а обратно - всегда плутаем.
- Пьяные возвращаемся, вот и плутаем, - усмехнулся Валериан.
- Да кто? - возмутилась она. - Мы с Анхен - пьяные? Не выдумывай. Это магия города, он как будто живой.
- А жить ты бы здесь хотела? - спросил я.
Элен отрицательно мотнула головой:
- Нет, всё время - не смогла бы.
- Я тоже. Но каждый год с удовольствием сюда приезжал бы. Недели на две-три, а то и на месяц.
- Как Бродский ездил, - присовокупил Валериан.
- Нет, ребята, неужели вы не понимаете: с нами в Венеции всё время случается что-то неподражаемое! - воскликнула Элен. - Вот, к примеру, я просто говорю: «Хочу здесь посидеть». Мы садимся, Анхен смотрит - а это любимое кафе Бродского и та самая терраса, где он сидел и сочинял стихи…
- А на могилу Бродского попасть не удалось, - перебил её Валериан.
- Ну, это не наша вина, что приходится улетать раньше времени, - сказала Анхен. - Из-за вируса не успели.
- Хотели бы - успели, - саркастическим тоном отрезал он. - Не так хотели!
- Меня поразила не только Венеция, но вообще Италия, - развивала свою линию Элен. - Вот, к примеру, взять Грецию: там все городочки между собой чем-то похожи. Даже когда я встречаю в Инстаграме фотографии, то сразу угадываю, что это Греция. А Италия меня поражает: Падуя - одна, Виченца - совсем по-иному выглядит. Даже в самой Венеции районы отличаются друг от друга. Острова - тем более...
- Да, Венеция - это целый мир, - протянула Анхен. - А плаванье по Гранд-каналу - просто сказочное путешествие.
- О, Гранд-канал! - с готовностью подхватила Элен. - Сидишь в вапоретто, плывёшь, и твои глаза не знают, на что смотреть. Не хочется ни о чём говорить - только впитывать, впитывать…
- Меня сильнее всего впечатлила площадь Сан-Марко, - поделился Валериан. - И ещё - когда вы уехали в Виченцу, а я один гулял по городу, - нашёл несколько замечательных мест на маленьких каналах. Сел в одном кафе над водой: гондола стоит, тишина, покой, люди пьют кофе - я тоже выпил чашечку. Уютно там, я бы даже сказал - умиротворённо.
- А Славянская набережная, где мы с тобой лежали на причале? - напомнил я. - Оттуда такой вид, можно весь вечер любоваться, и ничего больше не надо.
- Я и когда один гулял - тоже так присаживался на мосточках, где они там паркуются, эти гондольеры. Посмотрю: никого нет - выйду, сяду на мосточек на солнышке, курю, на канал смотрю. В Венеции очень хорошо, если никуда не спешишь…
Беседуя в подобным духе и не замечая хода времени, мы добрались до моста Риальто: вот они, знакомые каменные ступени, белая фигурная балюстрада и монументальная арочная гребёнка сувенирных лавок с изломом-порталом посередине, указующим в небо… И, конечно же, ни на мосту, ни на обозримом пространстве вокруг него - ни единого намёка на человеческое присутствие. Как в строках Савелия Немцева:

Вокруг только звёзды глядят в бесконечность
в надежде на твёрдость эвклидовых линий…

Да, небо уже вызвездилось во всю ширь. Негусто, по-венециански, этак интимно-доверительно. Отчего-то в пустыне особенно чутко ощущается небозвёздность. А погружённая в статику Серениссима в описываемые минуты являла собой самую что ни на есть каменную пустыню, изощрённую комбинацию эвклидовых линий с четырьмя остаточными аберрациями биосферы, медленно поднимавшимися по ступеням моста Риальто…

***

Так уж вышло, что большинство наших маршрутов по городу проходило через эту точку. Словно подтверждая теорию Элен о несамостоятельности интерсубъективной воли нашей компании, Венеция вертела нас вокруг моста Риальто, как связку ключей вокруг пальца.
А что, вполне логичная метафора, не противоречащая эмпирике нашего веницейского праздношатания, ведь каждый из нас - ключ к отдельному пространству, в котором живёт его экзистенциальная Серениссима.
Мысль об этом пришла мне на ум на вершине дуги Риальто, напротив арочного портала с пологой крышей, который являлся центром симметрии примыкавших к нему сувенирных лавок. Лавки были закрыты, а портал вёл в никуда. Повернувшись к ним спиной, я шагнул к парапету моста, чтобы ещё раз взглянуть на Большой канал с высоты, запечатлеть в памяти его вечерний облик. Эту тишь и бездвижность, эту мертвенность и укоренённость в далёком прошлом пытались описать многие мои соотечественники. Чаще всего получалось довольно простенько, бесхитростно - как в «Венецианских строфах» у епископа Александра Семёнова-Тян-Шанского:

Давно под сводами дворцов
Умолкли струны, отзвенели
И звоны чаш, и глас певцов,
И нет там кованых ларцов
Для самоцветных ожерелий…

Нет, не моё это. При всём уважении к Александру Дмитриевичу и длинной череде прочих поэтов - не моё. Как-то всё намного сложнее взаимосвязано в минувшем и настоящем, в личном и надмирном. Сложнее и безвиднее.
Я достал из кармана пачку сигарет. Закурил и, пуская в небо струйки дыма, стал размышлять о том, как мне вербализовать ощущения последних дней, и не замахнулся ли я на непосильную задачу.
Казалось бы, ничего особенного от меня не требовалось: просто внимательно смотреть по сторонам и запоминать увиденное, а затем вернуться домой и в меру своих способностей описать каждый день путешествия, разве что с недолгими заплывами в лагуну гуссерлевой феноменологии, на острова собственных чувственных модусов, ассоциаций и обобщений. Но, во-первых, большой наблюдательностью я никогда не отличался, во-вторых, предзнания о Венеции, как у иных авторов, у меня отродясь не возникало, а в-третьих, об этом городе уже столько изложено, запротоколировано и наверсифицировано, что добавить сюда ещё полмиллиона печатных знаков - да хоть бы и миллион - всё равно что бросить в Кара-Кумы горсть песчинок.
Что далеко ходить, даже Пушкин и Лермонтов слагали стихи о Венеции, хотя оба ни разу в жизни не выезжали за границу. Теофиль Готье написал «Вариации на тему венецианского карнавала» до того, как ему привелось увидеть этот город. «Платон учил в древности о «врождённых идеях». Должно быть, число их растёт с возрастом и впечатлениями человечества. По крайней мере, каждый из нас знает как-то «сам собой» то, что узнал его отец, дед, вообще предки. И каждый из нас, не бывая в Венеции, знает Венецию», - писал Пётр Перцов, поэт и критик, один из родоначальников символизма.
- Шестнадцати лет я уже сочинял в уме роман из венецианской жизни, - признавался Достоевский. - Брат предавался стихосложению, а я грезил Венецией, ещё не успев там побывать.
Позже Фёдор Михайлович упоминал об этом и в «Дневнике писателя».
Впрочем, в отличие от Пушкина и Лермонтова ему удалось-таки добраться сюда, и не один раз. Город на воде привёл Достоевского в восторг. (В его набросках к роману «Подросток» осталось немало следов испытанных чувств: «Венеция, Беппо, Лаура. Венецию я пуще России любил»; «Венеция - зачем я люблю её больше России?»; «…Я не считал себя не русским, что больше любил Венецию»… И так далее - в подобном духе). Первообраз Венеции, сложившийся в юношеском сознании писателя, оказался беден в сравнении с тем, что он увидел в реальности.
И всё же романа из венецианской жизни Фёдор Михайлович не сочинил.
Вот и замахивайся после этого рассказывать о Серениссиме. Кто я такой перед Достоевским? Тем более что у меня не было никакой предвенецианы в шестнадцатилетнем возрасте. Не было даже открыток и маленькой медной гондолы, как у Бродского, и лоскута дешёвого гобелена с вышитым на нём Палаццо Дукале, и номера журнала «Лайф» с цветным снимком собора Святого Марка в снегу…
Зато было ощущение сродни тому, какое описал Пётр Перцов в 1905 году, сравнив Венецию с огромным заброшенным домом без хозяина: «Его теперешние жильцы не более как случайные пришельцы, которых не замечаешь, глядя на него, и забываешь, думая о нём». Это ощущение усугублялось тем, что в пору моих прогулок по городу жильцы в подавляющем большинстве разбежались, попрятались по карантинным норам, и Венеция стала подобна граду Китежу, над которым вот-вот сомкнутся адриатические воды…
И ещё мост Риальто странным образом не давал мне покоя.
…По большому счёту репрезентация образа Венеции не являлась для меня самоцелью, тем более что я с самого начала сознавал скромность своих возможностей. Потому, если на что и рассчитывал, сходя по самолётному трапу в аэропорту Марко Поло, так это лишь на то, что сумею собрать достойный пучок впечатлений: никакого прицельного изучения чего бы то ни было, всё с кондачка, произвольный калейдоскоп фрагментов - отчего бы не попробовать затем изложить всё это как бог на душу положит. Тем не менее с каждым днём число моих точек соприкосновения с городом росло, места и события постепенно накапливались и всё чаще являли воображению неожиданные фракталы моего грядущего опуса… И тут в предотлётный день, облокотившись на каменный парапет моста и скользя рассеянным взглядом по обросшим дворцами берегам канала, я вдруг сообразил, что мост Риальто - это анафора. Да, именно так: он стал отправной вехой анафорической симметрии наших прогулок, их нечаянным ритмизатором (куда более пространственным, нежели временным) - чему же, как не ему, соединять берега моих мемуаров о Венеции? Датами следует сшить лоскуты времени, а мостом Риальто - впрочем, возможно, и другими мостами - я склею локусы своих блужданий и остановок, воспоминаний и размышлений. Не бог весть какая находка, но всякая копеечка хороша в копилку. Этак, глядишь, мало-помалу наберётся-накопится на достаточно вместительный и остойчивый травелог, который мне удастся провести между сциллами и харибдами собственных рефлексий к спокойным постпандемическим берегам, к благополучному выписному эпикризу нашей веницейской авантюры.
В конце концов, совершенство, как счастье, недостижимо в полной мере, существуют лишь паллиативные варианты, а к ним каждый волен подходить со своей меркой. В любом случае, посетить опустевшую Венецию в разгар всемирного коронавирусного помешательства, бродить по её безлюдным набережным сквозь тьму времён и собственных околоэсхатологиических фантазий, а затем не предпринять попытку рассказать об этом представлялось мне слабодушным, половинчатым и неправильным.
Начну с моста Риальто, так я решил.
…Далее размышлять над Большим каналом у меня не было возможности, ибо спутники мои уже спустились с моста, и я рисковал безнадёжно отстать от них. Скитаться в одиночестве по ночной Венеции мне совсем не хотелось. Я выбросил окурок  в воду и, распугивая призраков, скорым шагом отправился вдогонку за Анхен, Элен и Валерианом.

***

Сержио в этот вечер вопреки обыкновению нигде с нами не пересёкся и довёл свою прогулку до финала самостоятельным образом.
Мы пересекли Сан-Поло и потянули зигзагообразный маршрут по Санта-Кроче. Никуда не спешили. Часто присаживались отдохнуть на скамейках или просто на каменных ступенях каналов, уходивших в воду. Несколько раз выбирались к берегу Гранд-канала, но в каких именно местах, я сейчас, хоть убей, объяснить не смог бы, да и надобности в этом нынче нет никакой. Узкие ущелья улиц тянулись вверх и заслоняли звёзды. В жилых домах окна светились негусто, а в бесчисленных гостиницах, как правило, вообще не выказывали признаков внутренней жизни. Всё вокруг замерло, и только наша компания лавировала по утопавшим во тьме лабиринтам Серениссимы. Впрочем, порой на пути встречались совершенно неожиданные улицы: с выстроившимися в ряд ярко освещёнными витринами магазинов, остерий-тратторий и сувенирных лавок - запертых, естественно. Без людей эти стерильные пространства производили неправдоподобное, сюрреалистическое впечатление: я чувствовал себя так, словно за секунду до начала театрального представления вышел из-за кулис на сцену, и невидимая публика, многоочито замершая в сумраке зрительного зала, ждёт от меня… чего?
Нет, это было чужое представление, а наша труппа свою фарсовую буффонаду уже почти доиграла; и мы снова ныряли в узкие переулки, во тьму вневременья, в первые ряды зрительного зала. Здесь, укрытые от яркого света, вдали от людного мира, мы словно оказывались в центре циклона - спасительном, самом спокойном месте посреди бушующей природной стихии: его называют «око бури» или «глаз урагана». Внутри такого «ока», простирающегося порой на десятки километров, нет ни ветра, ни дождя, и даже можно увидеть чистое голубое небо. Но выйти из него нельзя, поскольку вокруг - стена ревущего ветра, гибельной непогоды. Ситуация, очень похожая на нашу. Только роль урагана исполняла пандемия, разогнавшая горожан по квартирам: тоже природная стихия, если на то пошло.
Подле моста Скальци мы в очередной раз выбрались на набережную Большого канала. Мост Босоногих - так переводится его название с итальянского - нас не интересовал, поскольку на другую сторону канала, в Каннареджо, нам не требовалось. Повернув налево, мы двинулись по набережной, мимо церкви Сан-Симеоне Пикколо с огромным овальным куполом цвета вылинявшего дачного забора, мимо чёрт знает чего ещё, я теперь уже и не вспомню, ибо внимание моё было обращено на противоположную сторону - туда, где за исполосованной фонарным светом водой тянулось здание вокзала Санта-Лючия, а дальше по курсу от вокзала на нашу сторону перекинулась дуга моста Конституции.
Это был конец нашего сегодняшнего маршрута. И, по сути, конечная точка нашего веницейского путешествия (дальнейшая суета, связанная со сборами чемоданов, выездом из квартиры и авиаперелётом домой - это уже не в счёт, это обычная рутина). Жаль, быстро время пролетело. Впрочем, как говорится в итальянской пословице, un belle gioco dura poco: хорошая игра коротка.

***

Вскоре мы достигли подножия моста. Хотя дальнейший путь на трамвайную остановку лежал мимо, я решил всё же напоследок подняться на мост и бросить последний взгляд на город.
Минутное дело: мои спутники, направлявшиеся на пьяццале Рома, не успели раствориться в темноте, а я уже был наверху (чувствуя при этом, что всё напрасно, и наступает мой черёд повторить вслед за Андреем Белым о Венеции: «Она блеснула огнями в голубом пятне моря, покачала гондолой и опять ушла…»). Да и не особенно много отсюда можно было рассмотреть: разнополосно посеребрённый и позолоченный изгиб Гранд-канала (на световых стыках, кажется, возникали даже переливы интерференции, если я их себе не наконфабулировал сегодня)… ветвистое нагромождение деревьев в парке напротив… церковка Сан-Симеоне Пикколо с бледно-зелёным куполом… нестройный ряд зданий между парком и церковкой… пустая набережная, огибающая вокзал Санта-Лючия… Впрочем, нет, не пустая. Вон - молодая пара стоит в обнимку у подножия моста: то ли целуются, то ли он что-то шепчет ей на ухо, а его руки перемещаются по её спине - согласованно и несимметрично, точно выводя неслышную с моста мелодию на аккордеоне…
Этой жизнеутверждающей картинкой - парочка у подножия моста, вокзал и набережная Большого канала, уходящая вдаль - иной простак счёл бы возможным закончить свои путевые заметки, присовокупив к ним оптимистичный вывод: дескать, невзирая ни на что Венеция ещё не умерла, и репродуктивные человейные инстинкты не позволят ей уйти на дно истории, растворившись среди позабытых преданий, аривидерчи, Серениссима. Но по мне, это было бы слишком лапидарно, и в действительности всё обстоит куда сложнее. Венеция заканчивается для каждого в минуту прощания с ней, а спустя время она снова и снова возрождается в памяти уехавшего: фрагментарно и непоследовательно, в багрянце восходов и закатов, под ярким солнцем и сумрачным небом она живёт новой жизнью, всё больше расходящейся с реальностью текущих дней. В самом деле, чем станет для меня веницейский вояж через год или два, через несколько лет? Коротким проблеском в моей памяти - быть может, самым ярким, но всё же одним из многих; нечаянной кометой, прочертившей небосклон минувшего и с каждым днём отдаляющейся в обратной перспективе… да ещё пандемиозным травелогом, который, надеюсь, будет кому-нибудь интересен.
С такими мыслями я спустился с моста Конституции и быстрым шагом направился к трамвайной остановке на площади Рима.
Тени Валериана, Элен и Анхен маячили впереди. Мне хотелось поскорее догнать своих спутников, однако расстояние между нами сокращалось чересчур медленно, и ровно с такой же скоростью расширялось пространство между мной и призрачным городом на воде. Сегодня на этой последней венецианской ведуте я вижу себя подобным Ахиллесу, перемещающемуся между двумя черепахами, помноженными на бесконечность; я представляю себя едва различимым под сенью Зенона Элейского, которая распростёрлась над миром, заслонив собою звёзды, ибо ничто никогда не заканчивается; мы провалились в дыру во времени, и восемь дней путешествовали по лабиринтам истории, а теперь дыра стремительно схлопывалась, и надо было успеть из неё выбраться, улететь последним рейсом, дабы потом вспоминать на досуге, не раздавил ли кто-нибудь из нас по случайности бабочку на одной из городских набережных; кажется, всё-таки бабочке не повезло, мы её раздавили, хотя и не заметили вовремя сего прискорбного события - если не бабочку, то жука или паука, или другую неприметную комаху, но совершенно точно раздавили, поскольку мир, в который нам предстояло возвратиться, оказался совсем не таков, каким должен быть, он определённо изменился, и этого уже не исправить.
Впрочем, я привык довольствоваться тем универсумом, который имею. Как говорят итальянцы, e meglio un fringuello in tasca che un tordo in frasca: лучше зяблик в кармане, чем дрозд на ветке (это близняшка русской пословицы о синице в руках и о журавле в небе). Потому сегодня, после того как поставлю душевную жирную точку в этом немудрёном повествовании, я сочту своё путешествие завершённым. И уже вряд ли когда-либо вернусь в Венецию, ибо взял за правило никуда не возвращаться. Во-первых, потому что на планете не счесть прекрасных мест - увидеть все не хватит тысячи жизней, а во-вторых, боюсь развеять очарование новизны. Это как встречаться с былыми возлюбленными: слишком велика вероятность вместо прелестного юного создания, при виде коего сердце трепетало, узреть катастрофически подурневшую тётку, задрюканную бытовухой, давно никому не нужную и отчего-то вообразившую, будто именно в тебе она по-прежнему способна пробудить отголоски чего-то этакого, полузабытого и болезненно-неправдоподобного, бр-р-р, ужас-ужас…
Венецию с тех пор, как мы с нею расстались, успеют поиметь бесчисленные вожделеющие, но мне-то какая печаль, если я могу по прошествии времени вспоминать огромный полумесяц Венецианской лагуны, медленно плывущий под крылом самолёта, и город на острове посреди водной глади, и (увеличивая приближение - словно подкручивая колёсико оптического прибора) все те места, где исчезало различие между предметной реальностью Серениссимы и моей внутренней жизнью, небольшая, но довольно яркая часть которой осталась в моём (неотделимом от общемирового) беспечально-пандемическом веницейском прошлом.
Да, теперь я имею возможность в любой момент воскресить всё это в памяти. И многое другое. Хотя не сказал бы, что моя память где обедает, туда и ужинать идёт. Нисколько не удивлюсь, если завтра мне авторитетно сообщат, будто никакой Венеции в природе не существует, и что это всё болезнь, вирус, однако фармакологи уже разработали эффективный препарат, надо только пройти курс лечения - миллионам людей, дескать, помогло, и мне поможет… Нет, не стану я лечиться, ну их к лешему, этих мудаков, чьи имена мне неведомы.
Венеция минувшая и настоящая в неслиянном двуединстве останется для меня открытой и недочитанной книгой. Никакой биологии. Никакой истории и вообще никакого рацио. Весь мир - ошибка, и я об этом давно догадался.
Пожалуй, единственный вопрос ещё долго не будет давать мне покоя. Кто же всё-таки приносил пиво под мои ворота во время карантина?


Рецензии
Интересно,конечно,но напечатать целую книгу одним огромным отрывком- идея не из лучших.Читатель должен набраться огромного терпения. Рростите уж!Насколько я- прилежный читатель,настолько,я дум,другие- не...
Нас,пишущих стихи,постоянно упрект в многословии. И это справедливо. С прозой немного иначе,но Вы поймете,что я права,перечитав свое,безусловно,талантливое произведение. Жду продолжения Удачи! Не болеть!

Олга Булавина   02.05.2020 04:18     Заявить о нарушении
Спасибо, Ольга!
Вам тоже всех благ и успешно отсамоизолироваться)))

Евгений Петропавловский   02.05.2020 11:36   Заявить о нарушении
От само изолировать вся быстро,конечно,не получится,но буду стараться!Берегите себя!

Олга Булавина   02.05.2020 12:51   Заявить о нарушении
Спасибо редактору! Он,как всегда,вовремя!

Олга Булавина   02.05.2020 12:53   Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.