Золотой перстень. Роман. I, II, III главы

  I ГЛАВА

Однажды знойным-знойным летом,
нелепо, в шесть часов утра,
скончался Ян Петрович Плетов –
почетный ветеран труда.
Тем утром подышать он вышел
в просторный двор особняка,
как вдруг кирпич сорвался с крыши –
убил мгновенно старика.

Толпа. Гроб с телом в полумраке.
В ногах цветы. Над головой
стоял святой отец Ираклий
и отпевал «за упокой».

Для отче этот день был мукой –
лоб заливал похмельный пот…
Еще назойливая муха
все норовила влететь в рот.
Вчера набрался неприлично,
безбожно много водки пил,
когда за городом, в шашлычной,
дочь губернатора крестил.
Все тело, как сплошная рана,
в душе тоска – не описать…

«И вздумалось же ветерану
в жару такую умирать!
Как голос сел, как млеют руки
креститься, поминки б скорей!
Там опрокинешь две-три рюмки –
и организму веселей…
Господь, помилуй наши души,
спаси и сохрани, направь…
Прости, господь, провины наши
и от лукавого избавь…»

Отец святой тут заприметил
вдову – к лицу ей черный цвет!
Покойника моложе где-то,
как минимум, на сорок лет.
Видать, старик был шалунишка –
манил изгиб ее бедра –
имел наверно золотишко,
что замуж за него пошла.

Вдова сидела подле гроба,
как на приеме у врача:
следила за осанкой строго,
за ровным профилем плеча,
Грудь сексуально поднимала
и опускала горю в такт,
натужно слезы выжимала,
но те не капали никак.

Отец Ираклий, между делом,
вдове сочувственно кивал,
спешил, привычно и умело
строку за строчкой сокращал:

«Да вознесется душа Яна…
да милость Божья  твоему
рабу… покой в небесном рае…
да память вечная ему…»
      
Свершился вскоре вынос тела.
Снесли на кладбище, туда,
где, на почетной, на аллее
лежит элита – господа.
При жизни Ян был удостоен
почетных званий и чинов,
поэтому и похоронен
среди почетных мертвецов.

Все с кладбища брели уныло
и молча, следуя толпе.
Жаль старика немного было,
но каждый думал о себе.
В таких моментах чувства бродят,
невольно мысли теребя:
прискорбно, что людей хоронят,
но радость в том, что не меня…

Тем временем отец Ираклий
немного недоумевал –
программа похорон иссякла,
а денег так никто не дал
за службу! Даже на поминки
не соизволят пригласить!
Пришлось вдову позвать в сторонку,
великодушно объяснить:

– Как величать вас?
                – Серафима.
– Мне, Серафима, очень жаль…
Во скорби этой несравнимой
вы безутешны… Я печаль
и горе ваше разделяю.
Все будем там, все будем там…
Сейчас, откланяться желая,
хочу спросить: а гонорар?..

– Святой отец, мою простите
забывчивость.
             – Господь простит.
– Вы откровенно мне скажите,
сколько должна я заплатить?

– В миру все дорого… расценки
зловещие…  инфляция…
Как взнос пожертвований церкви –
сколько не жалко, дочь моя.

– Не поскуплюсь, господь свидетель,
на ненавистные гроши.
Пройдемте в дом, в мою обитель,
и выпьем за помин души
моего мужа бедолагу…
Пусть ангелы над ним кружат.
И на том свете вурдалаки,
бог даст, не тронут, пощадят.

– Согласен.  Но сугубо ради
упокоения его
души и божьей благодати
на тленный прах усопшего.
            
Ушедший в мир иной, покойник,
гурманом был – любил поесть,
и поминальное застолье
не уронило его честь.
Там было всё: мясные блюда,
окорока и балыки,
и заливной язык, и студень,
бефстроганов и шашлыки.
Там были сельдь и осетрина,
лосось и черная икра,
салаты, овощи, маслины
и фруктов целая гора.
И поросенок запеченный,
прожаренный на вертеле,
изыскано непринужденно
всем улыбался на столе.

Людей побольше подсобралось,
чем было на похоронах.
Измучились, проголодались,
судя по томности в глазах.
Среди присутствующих явно
заметней всех был господин,
одетый  для июля странно –
во черный фрак и сапоги.
Со взглядом жутким – вместо глаза
светилось яркое бельмо,
прыщи от оспы и проказы,
и шрам на лбу, словно клеймо.
Присели все за стол. Мгновенно
он встал и низко забасил
подчеркнуто, интеллигентно,
торжественно провозгласил:
«Невосполнимая утрата
на части рвет наши сердца!
Не стало дорогого брата,
коллеги, друга и отца!
Был Ян Петрович верным другом
в стране для тысячи людей!
И пусть земля да будет пухом,
периной для его костей,
под череп стелется подушкой,
матрасом мягким под бока…
Начнем же скромную пирушку,
помянем, братцы, старика!»

«Да, странный тип явился в доме,
несет какой-то бред и срам», –
подумалось отцу святому,
глотая коньяка сто грамм.
В душе приятно потеплело,
кровь благодатью понесло…
С похмелья голова болела,
а с первой рюмочкой прошло.

И все вокруг пришло в движенье:
под звон сервиза-серебра,
ножей и вилок, вдохновенно
еда сметалась со стола.

«Позвольте, господа, продолжить, –
не унимался странный тип, –
Петрович мог бы приумножить
свои заслуги, но погиб.
Я помню, как в лихие годы
он пост серьезный занимал,
ответственно служил народу,
страну из пепла поднимал.
А впрочем, будем откровенны –
на государственных постах
наш Ян Петрович незабвенный
купался в славе и деньгах.
При должности, при пистолете,
мог, если надо, расстрелять,
Не брезговал он в тридцать третьем
хлеб у народа отнимать.
Бывало, роется в амбарах –
и все до крошки заберет...
Затем тот хлебушек не даром,
а за деньжата продает
голодным. Люди умирали…
В те годы столько полегло!..
За это новые медали
светились на груди его!
А с сорок первого по пятый
в тылу на базе промышлял –
народ войною был распятый,
а он пайки распределял
Вагон налево – золотишко
и бриллианты в закромах… –
на черный день копил братишка,
сводила страсть к деньгам с ума.
Да, страсти те неутолимы!..
Еще хочу вам рассказать,
как обожал он похотливо
телами женщин обладать.
Используя служебный статус,
их в кабинете совращал.
Кто отвергал его, тот сразу
как враг народа, исчезал!
Заметьте! исчезал бесследно! –
на то имелся пистолет…
Вот так для общества «полезно»
Петрович жил десятки лет!
Но общество не судит строго,
наоборот – и вознесёт,
и именем его в итоге
одну из улиц назовёт!
Да не погасит скоротечно
ад «светлой» памяти свечу.
Да будет ему память вечной,
развратнику и палачу!!!»

Все замерли... Оцепенели,
не смея пальцем шевельнуть…
Застряло в горле все, что ели,
не выдохнуть и не вдохнуть…
Напала нервная икота
на Серафиму. У вдовы
сейчас была одна забота –
освободиться от молвы
дурной, оратора дурного.
Остановить его! Но как?
Не в силах вымолвить ни слова,
а продолжала лишь стонать…

«И дернул черт сюда явиться! –
Отцу вертелось в голове, –
все подозрительные лица
и этот… не в своем уме.
Так репутацию некстати
подпортить можно, черт возьми…
Ну, еще рюмочку… и хватит.
Прости, господь, и сохрани!».
– Сын мой, не в вашей ипостаси
судить – да не осудят вас!
Идите с миром восвояси,
покайтесь и покиньте нас!

– Вы давеча, отец Ираклий,
подумали вдруг обо мне,
что, мол, я бред несу, не так ли,
как будто не в своем уме?
Я, ваша святость, не обучен
вранью – здесь каждому свое.
По мне плохая правда лучше,
чем ваше «светлое» вранье.
Грех отпуская, вы глядите,
а сколько люди поднесут…
А поднесли – вы всё простите,
отмыли грех за пять минут!
Позвольте высказать сомненья:
и как такое может быть –
раз существует всепрощенье,
тогда нет смысла честно жить?
Вопрос оставим без ответа,
а то остыла уж еда.
Приятного всем аппетита!
До скорой встречи, господа!

Он взял сигару, ухмыляясь,
демонстративно закурил;
в дыму сигарном, растворяясь,
исчез совсем – и след простыл.
Никто не ожидал проделок
таких.. Но новая беда:
тут неожиданно с тарелок
вдруг стала исчезать еда!
Кошмар такой и не приснится –
чтоб на глазах честных людей,
смогли все яства разложиться
на груду пепла и костей!
Преобразилась в рюмках водка –
приобрела кровавый цвет!
На блюде вместо поросенка
лежал обглоданный скелет!
И ужас! Он при том игриво
жевал – был слышен мерзкий хруст…
Не выдержала Серафима –
упала в обморок без чувств.
Сначала все засуетились,
«Врача!» – раздался крик и вой.
Но вскоре спешно удалились,
как будто смыло их волной.

Остался лишь Ираклий. Смело
над Серафимой колдовал:
 искусственно дыханье делал
«рот в рот», святою поливал
водой ей голову и груди,
распахнутые впопыхах…
И, наконец, свершилось чудо –
блеснул румянец на щеках!

Она очнулась и вздохнула:
«О, боже! Чуть не умерла!
Как страшно мне!»
         И вдруг прильнула
к отцу святому, обвила
горячими руками шею,
к густой прижалась бороде…

Не вытерпел он искушений –
И Серафимой овладел.

– Простите, отче, горько каюсь,
что не сдержала плоти жар…
но… грех сей сладок, я признаюсь,
а с вами – как небесный дар!

Отец Ираклий отдышался:
 – Вам, Серафима, все прощу.
Хотя… и сам греху поддался…
да сам себе и отпущу.

– Общенье с вами – это радость
и сладострастный миг благой.
Хочу вручить вам в благодарность
вот этот перстень золотой.
Примите. Послужить он может
печаткой – ценный экземпляр!
Принадлежал масонским ложам,
первосвященству, королям!
Как символ безграничной власти –
старинный талисман веков.

– С благоговением и счастьем
принять подарок я готов.
Я ценности подобно этой,
скажу вам, в жизни не видал.
Откуда?
        – Ян Петрович Плетов
коллекцию насобирал.
Работая неутомимо,
всё продавал, менял, скупал…
Обидно, как несправедливо
его тот тип оклеветал!
Не знаю, кто он и откуда,
и черт какой его занес,
напакостил, изгадил блюда,
и напугал меня до слез.
Пришлось бы мне совсем несладко,
кабы не вы, спаситель мой!
Примерьте перстенек-печатку,
блаженный отче дорогой!

Примерил перстенёк заветный –
пришелся впору он отцу.
Шикарно, как великолепно
идет духовному лицу!
Вот это день! Вот так удача!
Поистине небесный дар!
И восхищения не пряча,
Ираклий перстень созерцал.

От драгоценного метала
сверкнуло яркой вспышкой вдруг –
и озарилось, засияло,
и засверкало все вокруг.
И перстень жаром накалился
и испустил зловонный газ,
а в самом центре появился
противный мутно-белый глаз
(тот самый глаз, того мужчины,
что фокусничал здесь с утра).

«О, боже! Что за чертовщина?
Я, кажется, схожу с ума!
Изыди дьявольское око,
нечистое отродье сгинь!
Во имя всех святых, пророков,
во имя господа! Аминь».

Ираклий нервными толчками,
брезгливо воздух теребя,
махал обеими руками,
крестил то перстень, то себя;
стянуть пытался чертов перстень –
готов был с пальцем оторвать…
Всё зря – остался он на месте
и глазом продолжал моргать!
Ираклию хватило силы
лишь испустить протяжный стон:
«О, сатана!!!»
               Схватил кадило
и выбежал из дома вон.




         ІІ ГЛАВА

В бронированном «мерседесе»
Ираклий мчал на всем ходу,
летел по трассе, мимо леса,
на дачу к губернатору
Арнольду Ильичу Манштейну.
Его пятиэтажный дом
стоял при парке и бассейне,
с павлином, страусом и псом.

Арнольд с собакою резвился,
кормил павлина во дворе,
когда Ираклий появился
с кадилом, с перстнем, в сутане.
Одежда набекрень, измята,
взлохмаченная борода…
По виду внешнему понятно –
стряслась какая-то беда.

Арнольд подумал: «За деньгами
опять пришел отец святой.
И сколько  надо еще храму
подкинуть, чтоб купить покой?
Явился… как с небес свалился:
кадило, перстень, внешний вид…
Да… не на шутку розговелся…»

– Что означает сей визит,
блаженный отче? Слава богу!

– Помилуй… мне не до того.
Приехал к твоему порогу
просить избавить от врагов.

Откашлялся, собрался с духом,
сжал крест, одернул сутану,
а дальше – шепотом, на ухо:
«Сегодня видел сатану…
Прошу издать приказ мгновенно
и чрезвычайный штаб создать,
привлечь милицию, военных,
схватить его, арестовать!
Его приметы: в наглой роже
прыщи, во фраке, шрам на лбу.
Особые приметы: может
курить сигару и в дыму
исчезнуть, сгинуть, раствориться.
Но самым мерзким из проказ
есть то, что может появиться
вот в этом перстне его глаз.
Смотри!»
         Решительно Ираклий
свой палец в небо взгромоздил,
что даже пес, поджавши лапки,
завыл истошно, заскулил.

– Святой отец, я палец вижу
и перстень – больше ничего…
Ты руку опусти пониже,
чтоб смог я рассмотреть его.
Гм…  ювелирная работа –
отделка в несколько карат!
Такая в церкви нынче мода?
Церковный требует обряд?

– Глумиться над бедой негоже.
Какой обряд?.. Не в том вопрос!
Снять не могу – глаз впился в кожу
и к пальцу намертво прирос!
Ильич, кормилец, благодетель,
ты меры жесткие прими!
Во имя мира на планете
да сгинут черти все! Аминь.

«Да... дело дрянь... с мозгами худо…
пора, по-моему, лечить
незамедлительно, покуда
не начал здесь чертей ловить», –
И, поразмыслив, губернатор
(хотя поддакивал, кивал)
украдкой номер психиатра
на телефоне набирал.

 «Дурак! Ты что, и вправду хочешь,
чтобы в психушку загребли? –
раздался  чей-то голос, – отче,
смени пластинку и беги!»

Услышав глас из преисподней,
Ираклий себя в руки взял:
– Ну, пошутили – и довольно!
Я… просто мимо проезжал…
в лесу здесь собирал грибочки…
Дай, думаю, заеду я…
спрошу, как поживает дочка
Кристина, крестница моя.

– Вот это, кум, иная песня,
иной, приятный разговор!
А то рассказываешь басни
про всякий сатанинский вздор!
Вчерашним таинством крещенья
ты ввел Кристину в божий свет.
Сегодня, кстати, день рожденья –
Кристиночке семнадцать лет.
В подарок ей, моей бесценной,
я шоу организовал –
красавиц конкурс «Мисс вселенной».
С богатых спонсоров собрал
деньжат на главный приз – на шубу
из шкур отборных соболей!
Уверен, что жюри присудит
шубёнку  дочери моей.
И для народа будет милость:
им хлеба, зрелищ подавай!
Ну… с хлебом как-то не сложилось,
а зрелищ – вдоволь получай!
Приедет к нам министр культуры,
министр спорта и семьи,
народные артисты Кнуров,
Заславский, Бездарев, мои
и всенародные любимцы
заслуженного образца –
ансамбль балета, песни, танца
пропрезидентского дворца!
И было бы прекрасно, отче,
(я б все  услуги оплатил)
чтоб ты явился, ради дочки,
и праздник этот освятил.
Сегодня шоу  состоится
в вечернем клубе «Три звезды».
Отроем славную страницу
искусства женской красоты!
Ну, а сейчас, прости, дружище.
Пока. Дел много. Тороплюсь.
Да… черт возьми, ну и жарище…
Пойду, пожалуй, освежусь.
Бассейн сегодня очень кстати! –
сказал Арнольд Ильич Манштейн,
и прямо в бархатном халате
с разбега плюхнулся в бассейн.

И, распластавшись кверху пузом,
с блаженством фыркая от брызг,
Ильич похож был на медузу,
огромную цветную слизь.

«Эх, хорошо-то как в бассейне!
Блаженство!.. лучше, чем в раю!
Клянусь, готов на отсеченье
отдать я голову свою!»

И после этих слов, мгновенно,
как только он их проронил,
со дна бассейна, вдруг, степенно,
всплыл трехметровый крокодил.
Подплыл к Арнольду, клацнул пастью,
зубами острыми стуча,
и голову, с животной страстью,
сорвал с Арнольда Ильича.

Вначале неподвижно тело
покоилось без головы.
Затем вдруг встрепенулось смело
и бодро вышло из воды.
Жестикулировало нечто
руками, будто говоря:
верните голову на место,
мне без нее никак нельзя!
При виде ужаса такого
отец Ираклий обомлел.
Кричать хотелось, но ни слова
не выдавил, как онемел.
Пес губернатора взбесился –
гонял павлина по двору,
затем слегка остепенился,
засунув морду в конуру,
Пронзительно завыл по-волчьи,
заблеял козьим голоском!
Павлин же в перьях, в рваных клочьях
закукарекал петухом!
Слетелись черные вороны
и издавали жуткий клич!
На этом фоне безголовый
стоял Манштейн Арнольд Ильич.
Ираклий вдруг собрался с духом,
на перстень глядя, простонал
и выдавил истошным звуком:
 – Твои проделки, сатана?
О, господи, к тебе взываю!
Спаси, господь, и сохрани!
И сделай чудо, умоляю,
Арнольду голову верни!

 –   К какому господу, Ираклий,
вы обращались, не пойму.
К Всевышнему? Так это вряд ли
он вам поможет, потому
что губернатор – это мелочь
для бога, больше ничего,
притом отъявленная сволочь
и нечего жалеть его.
Ведь голова для человека
нужна, чтобы достойно жить
и божьи соблюдать законы,
и мыслить, и добро творить.
А для Арнольда – это к телу
придаток для еды. Ему,
для общества, для дела
полезней быть без головы.

 – Кто ты такой, чтобы так строго,
безжалостно судить людей?
Судить подвластно только богу
кто вор, убийца, кто злодей.

 – Я агнец Божий, ваша святость!
С небес я шлю вам всем поклон,
я - ваша тень, я - ваша совесть,
зовут меня Тормагеддон.
Пришел судить живых и мертвых,
включая вас, святых отцов –
вы ж все не верите ни в чёрта,
ни в Бога, ни в каких богов,
да ни во что… Набить утробу –
весь смысл земного бытия!
Забыли, что на крышке гроба
карманов нет, напомню я.
К примеру, безголовый этот,
ваш кум Арнольд Ильич Манштейн:
присвоил деньги из бюджета –
построил виллу и бассейн,
всё воровал, всё мало, мало...
как будто вечно жить хотел,
тут бац! и головы не стало –
финал прелестный грешных дел!

Ираклий впал в оцепененье,
ним овладел животный страх,
вся жизнь промчалась за мгновенье –
и сам весь по уши в грехах,
и их не смоешь, не замолишь
и, как всегда, не пронесет,
а главная беда – не скроешь,
Тормагеддон узнает всё.

«И что же предпринять? Конечно
мне всё равно гореть в аду,
хотя бы надобно навечно
пришельца посадить в тюрьму.
Спасу людей от самозванца
во имя мира и страны –
и снова засияет солнце,
и заживем как прежде мы».

 – Не убивайтесь вы так, отче,
осунулись, взбледнели вы.
Поехали на конкурс лучше,
на конкурс женской красоты!
Назвали мило: «Мисс вселенной» -
вот это праздник для души!
Возвысимся над жизнью бренной,
вперед, на праздник поспешим!

Сказал и снова удалился,
и скрылся в перстне золотом.
Святой отец перекрестился,
глотая жадно воздух ртом,
сжал перстень в кулаке как в клешнях,
испил глоток святой воды,
сел в «мерседес» свой боком, спешно
и в клуб помчался «Три звезды».



  ІІІ ГЛАВА

Вдруг грянул страшный гром. Смеркалось.
И хлынул дождь как из ведра.
Отцу Ираклию казалось,
что много лет прошло с утра.
Пощупал голову с опаской,
глядь в зеркало! – и обомлел:
за этот день кошмарной сказки
он полностью весь поседел.

Ну, наконец, добрался к клубу.
Гремел оркестр духовой:
валторны, саксофоны, трубы
играли вальс «Любимый мой».
Клуб разноцветными огнями
сиял, софитами горя,
горел рекламными щитами
прокладок женского белья:

Толпилась публика у входа,
всех охватил ажиотаж –
министр культуры Пустоходов,
министр спорта Разгильдяш
приехали на чёрных джипах,
в автомобилях «кадиллак»,
телохранители и свита
сопровождали их тела.
Их жёны просто загляденье -
с высокой грудью, декольте,
и бриллианты в ожерелье,
в браслетах, в кольцах и в колье.
Министры недоумевают:
«Где губернатор? Почему
гостей почетных не встречает,
что так уж некогда ему?»

Ираклий к ним пошел навстречу:
– Моё почтенье, господа,
вас рад я видеть в этот вечер,
добро пожаловать сюда.
Арнольд Ильич не смог явиться,
всё, знаете, дела, дела…
и нездоровится, неймётся,
болит немного голова.

«Вы снова, снова врёте, отче, -
шепнул Тормагеддон, - увы,
вы расскажите правду лучше,
что он совсем без головы».

Отец махнул рукой устало,
чтоб голос дьявольский убрать,
а гости в очередь все стали
и руку стали целовать.
Облобызали со словами:
«Благослови, отец святой!»
и обслюнявили губами
ему и перстень золотой.
Тормагеддон брезгливо сплюнул,
скрывая в перстне свою стать:
«И кто же мерзость ту придумал
попу, да руки целовать!»
Отец вздохнул самодовольно,
приятно разговелась плоть:
«Ну, хватит, господа, довольно,
благослови вас всех господь!»

Народу вскоре не осталось
под клубом. Вытерли уста,
по залу чинно рассосались
и заняли свои места.
Зажглись прожекторы и фары,
всё ярким светом залилось
и громко грянули фанфары –
красавиц шоу началось.

«О, уважаемые дамы
и фрау, господа, месье!
Мы открываем праздник с вами! –
провозгласил конферансье, –
мы открываем непременно
всемирный конкурс красоты,
красавиц конкурс «Мисс вселенной»
во исполнение мечты...»

И вдруг конферансье запнулся,
закашлялся и застонал,
сдавило горло, поперхнулся
и голос полностью пропал.
Почувствовав себя превратно,
руками себе шею сжал
и, что-то прохрипев невнятно,
со сцены мигом убежал.

И публика – в оцепененье,
по залу пробежал смешок,
организаторов веселья
сковал необратимый шок.

«И снова он! пришелец гадкий! –
сказал отец Ираклий вслух,  –
навязывает нам порядки
от дьявольских своих потуг!»

И тут на смену бедолаге
явился в длинных сапогах
Тормагеддон, во чёрном фраке
и с чёрной лентой на руках.
И выругался неприлично,
по типу что-то «твою мать»,
затем вальяжно, артистично
он начал публике вещать:
 
«Спокойно, господа, панове,
без паники и суеты!
Мы продолжаем праздник снова,
прелестный конкурс красоты!
Представлю я авторитетных
всех членов нашего жюри.
Министр семьи Егор Бездетных:
 вчера он заключил пари –
жениться для него негоже,
не женится он ни на ком,
детей растить не будет тоже,
останется холостяком.
Министр культуры Пустоходов:
вчера он баньку принимал,
попарился и мимоходом
там с проституткой переспал.
И член жюри наш незабвенный
министр спорта Разгильдяш:
он с секретаршей Изабеллой
интимную имеет связь.
Народные артисты Кнуров
и Бездарев во всей красе:
за доллары, открыто, с дуру
купили звание себе.
Так поступают в своей массе
кто не певец и не солист,
внес деньги президенту в кассу –
и ты заслуженный артист».

Поникли Бездарев и Кнуров,
пряча от публики глаза,
повесив голову понуро...
А ведь он правду им сказал!

Министров жены закричали,
не сдерживаясь: «Это ложь!
И нам мужья не изменяли!»
 
«Вы возмущаетесь? Ну что ж,
поскольку возразить посмели,
скажу я, милые, про вас –
вчера любовников имели,
зовут их Валентин и Стас.
Погрязли в беспробудном блуде,
скажу я, барышни, вам так –
животные вы, а не люди,
похуже кошек и собак».

И публика как озверела,
поднялся резкий шум и гам,
и голоса остервенело
раздались от господ  и дам.
Проигнорировав для виду,
что высказал им словоплёт,
но тем не менее обиду
воспринял каждый на свой счет.

Тормагеддон поднял вверх руку,
чтоб публику остепенить
и громогласно, что есть духу,
продолжил чинно говорить:
«Встречайте, господа, на сцене –
блаженнейший святой отец
Ираклий, поп в шестом колене,
в миру - Илья Лукич Венец!»

И делать нечего. Ираклий
на сцену вышел в сутане,
все члены тела вдруг обмякли,
дрожь пробежала по спине.   
Взмахнул седою головою,
хотел сказать, но онемел,
хотел обрызгать всех святою
водой, не смог – окаменел.
Сковало судорогой тело,
не мог и пальцем шевельнуть,
стоял как каменный без дела –
не выдохнуть и не вдохнуть.
Стоял нелепо и смиренно,
с дурацким видом и лицом,
а в зале – хохот, откровенно
смеялись над святым отцом.

«Ну что ж, бывает и такое,
когда вам нечего сказать.
Молчанье – дело золотое,
порой полезней помолчать».

Отец, осмеянный толпою,
мгновенно в руки себя взял,
облился весь святой водою,
со сцены вон поковылял.
Вернувшись будто с преисподней,
подумал отче: «Снова он
колдует, чёртово отродье,
паршивый монстр Тормагеддон!»

И, наконец, свершилось диво,
и полный зал счастливых лиц –
на сцену выплыли красиво
полсотни барышень-девиц.
Почти что голые ходили,
но на высоких каблуках
и чтобы их определили,
у каждой – номер на руках.
Под звуки легкого шансона
шли в сторону, вперед, назад,
и их купальники-кальсоны
обтягивали мощный зад.
Девицы задницей крутили,
выпячивали грудь вперёд
и всех улыбкой одарили,
как будто на устах был мёд.
Дочь губернатора Кристина
носила номер сорок семь,
сияла сексуальной миной
и слала поцелуи всем.

Ираклий, как её заметил,
сказал, дыханье затая:
«Вот краше всех на целом свете –
Кристина, крестница моя!»

Ведущий подошел к Кристине
и микрофон ей в руки дал,
обнял за длинные лосины
и интервью по ходу взял.

– Как вас зовут?
                – Зовут Кристиной.
– Где учитесь?
                – Нигде пока,
хочу заняться медициной,
где вхожа папина рука.
– Спрошу я далее: быть может
работаете где-нибудь?
– Зачем? Мне папа всё поможет
и обеспечит земной путь.
– В чём ваше хобби, увлеченье?
– Люблю наряды примерять,
люблю я сдобное печенье
с икрою чёрною жевать.
–  А сколько книжек прочитали
за прошлый год?
               – Да ни одной.
– А, может, фильм какой видали,
что покорил вас?
                – Никакой.
– А как относитесь вы к Блоку
и к Достоевскому?
                – Никак.
– Я в вас не вижу больше проку,
прощайте, милая, пока.

«Пред вами, господа, пустышка
и ровным счетом ничего,
с ногами длинными малышка
и где ни грамма нет мозгов».

И принял он решенье лично,
для виду выпустив слезу,
и жестом очень неприличным
Кристину превратил в козу.
И все на сцене резко стали
менять структуру своих поз,
заблеяли и замычали
и превратились в стадо коз.

И публика оцепенела –
не верила своим глазам,
толпа неистово взревела,
взывая к небу, небесам.

Тормагеддон сказал устало:
«Без паники!» и продолжал:
«Всё то, что с девицами стало
мне искренне, поверьте, жаль.
Что приколдовывал – не скрою,
но тут не столько колдовство,
а сколько то, что быть козою –
их суть, природа, естество.
Коза жуёт и всё. Не надо
ей Достоевский, Чехов, Блок,
одна забота и отрада –
чтоб не было на теле блох.
Так и девчата в своём стаде –
им бы раздеться догола
и больше ничего не надо,
и жизнь прекрасна и мила.
Вам тоже нравится, я вижу,
смотреть на обнаженных дам,
так низко пасть, куда уж ниже,
паденье нравов, стыд и срам.
И чтобы усладить потребность
на тело голое глядеть,
я предлагаю неизбежность –
вас непременно всех раздеть».

Сказал – и сразу рассосалась
одежда, претворилась в прах,
и публика сидеть осталась
 в белье нательном и трусах.
И началось! Толпа визжала,
панический сковал всех шок
и к выходу стремглав бежали,
давя друг друга нагишом.

Тормагеддон, курнув сигару,
хихикнул хитро, а потом
 растаял он в дыму, в угаре
и скрылся в перстне золотом.
 


Рецензии
Да, Александр, потрудились Вы на славу! И что характерно, с первых строчек затягивает узнать, а что дальше? Читается легко, как сказка! Удачных Вам таких же интересных работ!

Эдуард Неганов   22.02.2020 21:11     Заявить о нарушении
Благодарю, Эдуард. Там ещё будет три главы. Работа серьезная, читается легко, а сочиняется не очень легко. Но думаю, что осилю. С уважением, Александр.

Александр Ивченко   22.02.2020 22:38   Заявить о нарушении