Бродский22

               Яне Сокольвяк

В чаепитие вся яснь ряба
мерцанием, и облака,
сверкнув дебютом формы,
трясут в осеннем крике ястреба
клише, что стали мозгу вместо корма.
 
Лагуна бабочкой стирает натюрморт,
и, проживя одни лишь сутки,
та при трагизме посмеётся шутке
размытых перспектив, натур и морд.
 
Не выходи из комнаты, там вид на море,
Дидона и Эней стоят водой и дымом,
и Римские элегии любовной песней Иванова,
штормят хрусталик, как письмо в бутылке
неоткуда с любовью. Вечер беря с натуры,
взгляд воронёнок стремит на устье,
пусть выступая в Сорбонне, лагуна
не станет за место стансов к Августе.

Двадцать ударов изломанной русской речи,
он воплотил, искажая удары картечи,
но безусловно в десятку
(забывая «когда», пишу: «в Мартобре»),
описав не Мари, – мимо той
пролетая, – взрывом пленяя М.Б.,
что, главку листая, помнит о стае,
но немотой.
 
Ворон сидит на жерди в Вашингтоне,
fin de siecle встречает на заходе
солнца, шепча, что конец прекрасной эпохи
начался, как где-то лет так 6 спустя,
письмо к римскому другу начав, цветы
источали распад молекул по
кличке запах. И Эдгар По
торжествуя слезой, ворону внемлет с земли.


Рецензии