Варщики кукнара

Когда над маковой делянкой стелется туман,
а башканы колышутся от пара
и пахнет осенью вдоль вырубки бурьян,
сюда приходят варщики кукнара,
среди которых ты, мой юный падаван.

С вязанкой хвороста, с большим котлом в руке
ты позади бредешь по узкой тропке,
а первые уже невдалеке
с армейских фляжек скручивают пробки,
разбив бивак в иссохшем бочажке.

"Котел!" - кричат они, подходишь ты с котлом
и фляги, окружив его по краю,
бурчат опорожняемым нутром
и замолкают все, одним шажочком к раю
став ближе в этом действии простом.

Но вот зажжен костер, ваш старший, взяв рюкзак,
с лицом ветхозаветного пророка
идет один с ножом в почти отцветший мак
и солнце поднимается с востока,
как нимб над ним - благословенья знак.

Есть время разобрать свой скарб, попить воды,
а ты лишь молча смотришь на делянку,
лелея ощущение беды,
как сызнова открывшуюся ранку,
но сладок этот страх, намеренья тверды.

Шуршащий сухостой под корень между тем
ваш старший режет, делая поклоны,
и каждый жест его небытием
наполнен для тебя, как будто он с иконы
сошел в твой мир, чтоб отворить Эдем.

В конце концов назад, довольный, весь вспотев,
с раздутым рюкзаком он шествует к ватаге,
и голосов ликующий распев
все нарастает... Три-четыре фляги
протянуты к нему, несется смех из чрев.

Ваш старший сел в тенек, теперь трудиться вам:
секаторы, ножи, топорики и сечки
звенят в руках, перекрывая гам
веселых голосов, и до размеров гречки
крошите вы весь мак от срезов к башканам.

В котле бурлит вода, стакан граненый взяв,
ваш старший отмеряет половину
соломки каждому и ароматом трав
котел исходит весь; подсохшую лозину
ему срезают, он мешает стаф.

Осталось только ждать, примерно через час
вы сыплете в котел пол-упаковки соды
и пена, словно разогретый квас,
вздымается над ним в причудливые своды
и густотой своей подбадривает вас.

Ты смотришь, как в костер подкладывают дров,
чтоб выпарить воды ненужные излишки,
едва растаял пенистый покров
над варевом, и с хрипотцой мальчишки
внезапно спрашиваешь "скоро?" у братков.

Сейчас же стройный хор тебе гудит в ответ:
"Не делается быстро медленное дело!"
И только старший проливает свет:
"Еще часок, пока не надоело..."
Ты в пальцах теребишь какой-то сухоцвет.

Ползет так долго час, как будто время вспять
поворотило вдруг, и позднее сомненье
твой разум растревожило опять,
но сердце ждет чудес и каждое мгновенье
считает лишь бы побыстрей начать.

Когда ж, достав отрез холстины, главный страж
велит снимать котел и приготовить миску,
ты чувствуешь нахлынувший кураж,
чтоб закусить тебе дают ириску
и в миску через ткань сливают выход ваш.

Пластмассовый стакан слегка дрожит в руках,
пока в него течет ручей чернющей жижи
и прерывается на четырех глотках:
"Ну вот и хватит..." Ты подносишь ближе
его к губам и пьешь в один замах.

Как горько! Будто всех микстур отведал ты,
и с этой горечью не справиться конфете -
ты морщишься и нюхаешь цветы,
но и они горьки, горьки и листья эти,
и этот воздух, полный духоты.

Но тут сквозь горечь всех бессмысленных тревог,
сквозь все предположения и планы
твоя душа, как юркий мотылек,
помчалась к свету внутренней нирваны,
ты закурил и на траву прилег.

Вдруг зуд почувствовав, ты смотришь на других -
вся дюжина лежит, почесываясь вяло,
и так приятно по примеру их
коснуться кожи ноготком, как жало,
вонзить его в себя, чтоб зуд слегка утих.

Как будто толстый плед заботливой рукой
накинул кто-то на тебя и тихо
по голове погладил - никакой
отныне боли нет и никакое лихо
не сможет потревожить твой покой.

Мир целен и хорош, в нем быть совсем легко:
просты движения, ясны движений цели,
вода из фляги - будто молоко,
и, словно мать младенцу в колыбели,
природа шепчет что-то на ушко.

И грезится тебе вдали от всех невзгод
под шорохи травы, под птичье щебетанье,
что ты свою ватагу через год
к делянке маковой приводишь на закланье,
как старший ваш, – и так из рода в род.