Часть вторая

                IV

Порхает, порхает пространство,
        журчит и журчит, упиваясь,
                проходит четвертым ударом
в манто-чеканной ленте,
        в асфальте шлифованной сетью
                ударов свинцовой эскадры.
Порхает листва в изголовье
        златою желтухой и кленовой кровью;
                осенней чахоткой пьяна.
В ушах заливается лаской
        Indila, а Portugal – пляской,
                и бесятся плечи без сна.
Глаза на Диканьку и Питер…
        Кубик на 3, и зеленый свитер.
                В «МЕЧТАХ О ВЕСНЕ» рифмы мы
перемножим под йодом квартиры.
        Не известно – а биты
                в чём смысл?
Разбита Нева в миллиарды осколков,
        машина – на воздух, как пьяное солнце,
где Достоевский в правой руке,
        бьётся под свечкою мыслью в пере.
Плащ за спиной и под боком гитара,
        на переносице – уголь-стекло
Шевелюра стогов кудрява.
        И пробежка под фонарями
                меж двухэтажек, да в тёмную ночь,
сваливший баллы, несется в даль
        к лазурному платью, сквозь мрак,
                евший день в ноябре.
Там агаты со снежной обрамой
        смотрят сквозь тройку чуть слышно урчащих,
                ласкаясь в волнах каре.

                V

Алые бахрома на узорчатой ткани
        набрякшие маской и взглядов
            конгломератом всё больше сродняют…
Сердце болит. И со звоном монеты
        в зубах сестрины просит таблетки.
Частые боли, голова кругом,
        но переписки и ласки от друга
                сбивают в нормаль показатели ртути…
Так акты сменит акт. «Да я провожу…»
        И близ Павелецкой в восьмом часу
              секут апельсинову соль
с небес коридором подошвы – втроём,
        по началу: престал ибо Гном картавый
(медианы февральской печенье) –
        и снова втроём: медведь в шкуре красной
с пьеской в уме безнадежной –
        и всё же за стенкою парка – вдвоём.
Хоть Орлица и шлёт провокаторов черных,
        от обиды на правду, из-за страсти ничтожной, –
                Я СВОБОДЕН, как птица на полотнах лазури,
        и угле предвечерья, задымлённом золою;
а на вдох – штукатуркой, растворенной дождями
        под туманом окурков и гниения в травах.
                Тут природная кротость пускает слезу мне,
                когда я в диссонансах о смерти мечтаю.
Под каштанами есть дума, дума тяжкая, больная,
        «В чём есть смысл, для чего я живу такая?»
                И молоденький ствол окаймляя рукой,
к каштановым волнам припавши ухом,
        сделал, что греет ей душу,
                а потом прошептал: Ангел мой.

                VI

«ДО», как и «ПОСЛЕ», бегут стрелки грёз
        мотая ходьбой с площадки кругов
                количество. Снег
выпадает то моросью, то перепелкой
        в скорлупке, садясь на иголки,
                укрывая пейзаж под поверженный цвет;
иль бегут в свете фары воды
        вечерне-туманной породы.
Мысли прольются в стекло, и
        светилось под носиком солнце
Время – счётом в субботу, а чувства – ракетой
        несутся под танго. И нежно Есенин
запел Василисе неопытной строчкой,
        мечтой, как забвением, пьян –
лингвист иль актриса, а рядышком – дочка,
        и сердце с виновником торжества –
                на два.
Друг “сумасшедший” по адресу скажет,
        ответишь: “Совсем не знаешь…”
                А после с тобой – к кирпичам.
Счастье являет друг друга во снах,
        и в длинных подземных штанах,
по коим уносят железные змеи,
        лишь миг высветляя при встрече.
НО с ватой в лохмотьях январского деда,
        и на друга надежду не смея
                кидать, Киса и Бендер,
напевая “JE VEUX”, с кольца выходя
        на черную церковь в пушистом омуте,
произносят в смятенье слова, что ВЕСНА,
        предчувствуя ОТТЕПЕЛЬ.


Рецензии