Рассвет

                Людмиле Мирон с любовью

                ***

Глухая ночь. Лежу в кровати,
И потолки, стремясь понять ли,
     я вижу в ряби электро бреда;
вся ткань, сподобясь морю
в моменты шторма, волю
     уносит верно.
 
Сознанье то ль от скуки
протягивает руки
     чрез память в осознание,
сна знаемых людей,
а может то теней
     ночных влияние.
 
Тюль, заковав картину, дозу
приняв от тьмы, пускает розу;
     и ток, светивший в боли
тумана едкого, взросления
стихает лишь от дуновения
     грядущей воли.
 
Идёшь к окну из пекла смрада,
плетясь нога за ногу, рада
     душа востать из погребенья
под жарким морем дурных вод;
и, выглянув за плёнку сот,
     ты онемеешь от виденья...
 
                ***

Ах как пленит небесный купол,
когда от суток стрелки раз
уже четвёртый ходят кругом,
в бессонницу ввергая глаз!
Армады клёнов величавых,
под ними тьма ночи в кудрявых
полотнах свежести храниться.
Голубизна светила мира
проходит по краями эфира
взрывая тьму на лицах листьев;
а та, подобно тени, в землю,
сошла беззвучном одиноким.
И плачет реквием над нею
её сестра монашка в черном
ужасным сестринский упоем,
напоминая смерти вой.
А соловей наполнит песней
просторы влаги поднебесья
что мчит туда, где хладный зной.
Голубизна стреляет негой
по пролетающей вновь птице, –
она летит взрывая ситец,
а ночь проекцией за нею.
Проходит острым кислородность
а небо льётся впрок азотом
по облакам и по асфальту,
и по стене высоких зданий,
где в каждой плитке серп и молот;
голубизна пройдет местами,
и кажется дом снова молод.
Тут не слышна машины тряска,
ни своры, крики стонов вязких –
тут только то, что в меньшинстве
несёт себя сквозь время в тихом
проценте, вне судороги, вне
пороков, логики; лишь птица
сей взрыв узрит, где правда истин
осела в концентрате синем.
 
Громады спят, а с ними спит
добро, спит зло, оставив лишь
голубоватый нежный вид
Что Богом в одночасье сшит.
 
А небо мысли рвёт пространством
А солнце, с дали востая,
Уйдёт лучом в маренго матость.
Летя порадовать края.
Летя, ища чернинку глаз.
Летя куда-то в никуда.
Летя, скользя по глади моря
чьих перехлестов сонный глас
из серости свой род возносит,
впитавши свет, себя уносят
в игривость глади, как алмаз.
 
Невольно детство вспоминаю
Иду по тропам я следов
Гонимый дуновеньем рая,
что был душе моей не нов.
Там и платок в деревне славной,
где кустик, кедровая хвоя,
и пруд зацветший, хлеб и сало,
и кури время воспевают.
А по ночам, с печи внимаю
серебряных койотов вою...
Какая ж всё-таки банальность
стоит в бессмертном у былого.
 
                ***
 
Открыл глаза – уж день, будильник,
Хранит мой завтрак холодильник.
     Белок, когда-то заключавший ультрамарин
морских отливов, как бокал сухого
треснул. И сетка ся оплылась снова,
     и бьёт висок пульсация сих вин.
 
И сутолоки своё возьмут,
В истоме чтим мы все Талмуд.
     И скачка дней, что заключит не только
Бег от фонарей, печали, скуки,
От книг, просторов поля, муки,
     Сведёт нас всех к единой воле.
 
Ведь все рождённые, как пища
для времени, несутся бременем, имя
     своё величя, не видя
что есть их смысл,
без вечной прогрессии чисел
     параметра жизни,

Да,  жизнь кидает с небес до болота
и кружит в сумбуре, что в переплёте
     износ выдаёт в проекции на
лицо морщинами. Одна отрада
Созерцать естество на рассвете, так рано,
     пусть даже воруя у сна.

Июнь 2019
Орехово-Борисово Южное


Рецензии