Сергеев сказ. ч. 2. Война

К 110-летию со дня рождения южно-уральского сказителя
Сергея Ивановича Черепанова (25.09.1908—16.03.1993)


Все события описаны так, как они происходили




1.

Нам деды выдвинули тему
и обозначили момент:
в далёком красном сэсэсэре
зачат большой эксперимент.

Мечтатель встретился с учёным.
К ним подтянулся боевик,
бомбистским порохом копчёный.
Сложилось братство на крови:

освободить народ от гнёта,
дать просвещение ему.
А по царям — из пулемёта.
Эксплуататоров — в тюрьму.

Да кто бы им ещё поверил,
когда б не Первая Война,
когда б не яростные звери
в бутылях хлебного вина?

Крестьяне получили ружья.
Четыре года без земли —
и родина лишилась мужа,
а вьюги сердце замели.

Попёрли так, что офицеры,
произведённые в полях,
пошли на старых офицеров,
как Бульба на проклятых лях.

Изгнали тлю и паразитов.
Перестреляли. Пережгли.
Вдоль транссибирского транзита
зарыли в толщи бедных глин.

Освободилось столько места —
что правь, товарищ, не хочу.
Кому ж достанется невеста?
Кому такое по плечу?



2.

Да речь совсем не о венчаньи.
Советский новый красный брак
не оценил бы англичанин:
жилплощадь — комната, барак...

Пошли кабацкие дебаты.
И новояз легко, как рак,
в мозгах народных делегатов
ложился на рефлексы драк:

«Слышь! Даздраперма с Первомаем
под вихри яростных атак
устои ветхие сломают!
И осветят имперский мрак!»

Но всё же,
общность женщин — слишком.
В такое верить нелегко.
Кто деткам почитает книжку,
согреет на ночь молоко?

Сев по партийному указу
не повышает урожай.
Совсем. Ни капельки. Ни разу.
Загнав буржуя за Можай,

станки, как землю, не поделишь.
И что решишь производить?
Буржуя направляло дело,
тем обеспечивая прыть.

Произошли от обезьяны,
из грязи выбились в князья...
А сколько штамповать стаканов,
кастрюль и веников, друзья?



3.

Откат —
нормальный ход для пушки.
На то станина и лафет.
У красных ушки на макушке.
Пора потрафить и лафе.

Расти кулак, мужик матёрый,
рой землю глубже, богатей.
Копи зерно. Но очень скоро
всего лишишься без затей.

Гуляй, мерзота, в ресторанах,
пока штурмуем ГОЭЛРО.
Торгуй. Жирей на наших ранах.
Тебе ещё копать метро.

Хозяйство носит в сердце тайну.
И тут не в собственности суть.
Кого б спросить? Да вот, хоть айнов:
чем неолит встречал весну?

Крестьянин в поле самостиен.
Хозяйством правит самоцель.
О, эти принципы простые
нам отыграются в конце.

Великим стройкам мало хлеба!
Великой цели мало рук!
И пусть не гневается небо —
в него не верит политрук.



4.

Мы блуд труда до героизма
без сантиментов довели.
Капитализму вставил клизму
наш пролетарский равелин.

Шмальнули так, что и в Берлине,
и в Мехико, и в Анкаре
сплелись узлы магнитных линий
на электрической жаре.

Работать вовсе не за плату,
а за всемирный интерес
дерзает буйная палата
и подступающий прогресс.

Того, кто этого не понял,
придётся сильно подтолкнуть:
о, пролетарские законы
проложат в будущее путь!

Крестьянин был умней раз в двести,
и, значит, точно обречён.
С ним разобраться — дело чести
коммунистических знамён.

Пошёл гулять кровавый праздник.
Кто спасся — строем на завод.
А кто не спрятался, проказник,
меняет ход балтийских вод.



5.

Мы не накормим, не поселим
и не оденем большинство.
Но без народного веселья
себя не чует естество.

Кумач. Призывы. Кинофильмы.
Чуть позже — ёлка в Новый год.
Заветный книжный томик пыльный —
лекарство от любых невзгод.

Плюс — нас лечили и учили.
Культуру провели в дома.
Нас волновало, что там в Чили.
И горе нашего ума

вовсю шагало по планете.
За ним — алел за краем край.
За всё стремился быть в ответе
пока незавершённый рай.

Субъект крепчал. И, утверждая
себя уже в который раз
ужимкой древнего джедая,
он верить в миф давал приказ.

Но самому-то — был ли нужен
земной Эдем? Ведь (...ergo sum),
мир-океан он сводит к луже
и властью замещает ум.



6.

Стоим у печки. Там, где боги.
Разгадка рядышком, легка.
А пламя на её пороге
влечёт вовнутрь дурака.

Предупреждён Экклезиастом,
он всё равно шагнёт вперёд.
Он умным станет и зубастым.
Он поведёт туда народ.

Народу, правда, светит мало.
Народ готов поверить, но —
что могут реплики из зала?
Так пусть уж крутится кино...

Наука, как огонь, опасна —
ведь истина её скользит,
себя меняя ежечасно,
как даже не скользит пиит

по точкам, строчкам, кочкам, брёвнам,
в тайге попав на лесосплав...
Где наш герой — вот час неровен,
вписал себя в одну из глав

большой советской эпопеи:
сорвался! Но ему багор
протянут. То есть, у Помпеи
день не последний. До сих пор.



7.

Сергей читал. Сергей учился.
И предлагал читать другим.
И то, что с ним потом случится,
на слух звучало словно гимн:

свобода, равенство и братство.
Что вышло? Всё забрал общак,
святая вера в святотатство,
и Ленин с Марксом натощак.

Свобода? То же, что культура.
Все братья? Только во Христе.
А равенство? Литература.
Россия стонет на кресте,

да вот по собственной ли воле?
И в искупление за что?
Боль подошла к порогу боли —
по нервам протекает ток

высоковольтный Днепрогэса,
кругом не люди, а металл —
так вот откуда лязг прогресса...
Но наш герой таким не стал.

Он Песнь песней Соломона
впитал по слову. Словно знал,
что возвратилось время оно.
И охватило матерьял.



8.

Отвергнув Сына, мы вернулись
в объятья грозного Отца.
В себя мы слали наши пули.
Прицельно. Точно. Без конца.

Но это было лишь начало.
Освобождённый древний змей
вонзил в нас огненное жало
и собирался съесть к зиме.

Мы бредим мировым пожаром,
своей научной правотой,
мы истину разносим даром,
так кто же нам прикажет: «Стой!»?

Да вылезли постарше бесы.
Из тех, что сразу строят ад.
И мы познали гнев небесный.
Он выглядит, как Сталинград.

Что значит жить в «отдельно взятой»
перед лицом седых веков...
С нас отберут вторую плату
за избавленье от оков.

Два богоизбранных народа —
а грех? А грех всегда один.
Должна стать мелочной порода
и появиться господин.



9.

Когда стоит вопрос о жертве,
не каждый выдвинет себя.
Включён небес тяжёлый жернов,
что перемелет нас любя —

шагай без страха и упрёка.
Но есть упрёк. И страшен страх.
Дохнуло жаром рагнарёка
из жерла в трудовых руках.

Как говорится, боги жаждут.
Напьются крови — и помрут.
Но прежде — искру высек каждый.
Посевы вспыхнули, как трут.

В Донецке задымился уголь.
Вскипела грозненская нефть.
Железо лопалось в испуге.
И Ленин дрогнул на стене.

Большевики — уже другие,
крутых времён СССР —
сдавали Львов и Харьков, Киев
и отходили за барьер.

Но сами стали тем барьером.
Так им поверивший народ
другим народам дал примеры
смертельных, гибельных свобод.



10.

По пятьдесят восьмой причалив,
не сможешь вырваться на фронт.
А помнится, тогда, в начале
мы красный называли — Rot,

и сплошь немецкие идеи
(был опечатанный вагон?),
как правоверный Opus Dei,
считали финишем времён.

Что делать «после» христианства
(так атеист зовёт Христа)?
Конечно, захватить пространство.
Прикончить сто врагов из ста.

В просторе — больше потеряли,
изрядно съёжилась страна,
но заработали медали
и золотые ордена.

А нынче нужно просто выжить
у бездны мрачной на краю,
и, может, только чижик-пыжик
останется пожить в раю.

Придётся вспомнить сущность жизни.
Она и побеждает страх.
Не то лишат не только тризны —
откажут и в похоронах.



11.

Сергей писал: «Товарищ Сталин!
Сегодня мы в одном строю,
коль средь отечества развалин
враги кичатся и поют

свои чудовищные марши.
Отправьте нас служить в штрафбат.
Мы стали тут духовно старше,
как нам в начальстве говорят...»

Не прикасаться к жизни мыслью,
как это делает субъект
(мы рвёмся к Одеру и Висле) —
не превращать её в объект,

не создавать буквально нежить...
Сергей дошёл своим чутьём,
что нужно жизни: просто нежить
в себе рождение её.

Что человек — сосуд природы
для уловления добра.
Что дело вовсе не в народе,
где брата истребляет брат.

Что есть единственный источник,
в который не подмешан яд,
проникший в мозг и позвоночник —
но здесь о нём не говорят.



12.

Победа, скромная победа.
Без праздника, без выходных.
Она смягчала наши беды.
Труднее стало дать под дых

тому, кто догорая в танке,
брал неприступный Кёнигсград,
в воздушной боевой болтанке
валил три мессера подряд.

Была она на третьем месте —
Октябрь Великий, Новый год...
Но только с ней мы были вместе
в стремнине бурь и непогод.

Война напоминала русским,
что враг снаружи, не внутри.
Враг был не русским.
Враг был прусским.

Что, если войн-то будет три?


Рецензии