И гул огня, и голос из глубин...

И гул огня, и голос из глубин...
Повышен тон, что твой гемоглобин,
и на вопрос с акцентом иностранным
бормочешь неуверенно: «Ich bin…»

Щебечет дрозд,
и чёрный воробей
выводит трели мировых скорбей.
И всё должно бы показаться странным,
но странным не казалось, хоть убей.

Темнело небо, капала вода,
трепали ветры траурную ленту;
вокруг, не соответствуя моменту,
росли цветы, не ведая стыда.

Всё тот же голос повторил вопрос...
А ты до разговора не дорос,
хотя прилежно бился над ответом
как мыслящий мундштук для папирос.

И пауза повисла, и привет –
убрали звук и выключили свет
(как будто ты со звуком и со светом
нашёл бы вразумительный ответ).

Сиди теперь в кромешной темноте,
гадай, кипит ли чайник на плите,
и день какой, и год уже который
на календарном выцветшем листе;

насвистывай навязчивый рефрен
о том, как лодка течь дала и крен,
как Одиссея увезли на скорой
под скорбный вой мигающих сирен.

Больничный двор,
инъекции, врачи,
окно с ненаступающим рассветом.
О, сколько нас с неправильным ответом
слоняется, погубленных, в ночи.

И кроха-сын опять бежит к отцу,
размазывая слёзы по лицу,
ещё храбрясь, но выпалить не смея:
«Dahin, dahin geht unser Weg! Wozu?!»

Стоят с шарами дети на плацу,
неслышно ходит поезд по кольцу,
герой, слабея, держится за рану.

Как дни мелькают кадры из кино –
борьба, финал и чёрное пятно
во весь экран, и титры – по экрану.


Рецензии