Томик об острастке

он не был нежен, не был тёрт иль солон, –
он был избит и не прощён, и неудачлив.
как бинт, сочащийся порезом через смолы
он был прозрачен
и табачен, плачущ,
однозначен.

не многим он всепредан был и виден, –
не судеб грязных путник, не проповедник злата.
он душной выдумкой себе лишь был бесстыден
и этою корридой
себя лишь в геноциде
точечном
он истреблял пархато.

сочувствию – бесчувствие, и дым
он предпочёл в обшитом нервом быте,
и только, если б кто-то из глубин
заговорил с ним бывшим альбионом,
он снял б себя озёра безголосия
и плыл
туда, к кому-то, в безорбтье.

его схватила безраздельность
за горло, огненное младо,
за речи и опасности, за берег
любви, оконченной блокадой;
его схватила безнадежность
за округи неровной стати,
что снял б он, может, как одежды
с себя движеньем рукояти.

и рок не знает жалости без крови,
не слышит жалобы без услужений рабских.
и вот он здесь, ссыпаясь дулом вдовьим
под дулом томика чьего-то,
об острастке.


Рецензии