история четвёртая

Как только Ванька "влазал в монитор", то тотчас получал положенный фунт изюма: все шпыняли Ваньку в маковку, таскали за вихры и всячески глумились над ним (самые пьяные и порочные повторяли экзекуцию лермонтовских крепостных). Дурак не сдавался и - сквозь град плевков, гнилых помидоров и тухлых яиц - продолжал упорно лезть на сцену, дабы сполнить в микрофон свои новые «поэзы». Чтобы утихомирить скандалиста, порой приходилось даже звать околоточного. «Это ничо, - говорил себе Ванька, отряхиваясь на улице, - зато вне монитора меня все обожают!». И, отчаянно визжа и кусаясь, вновь устремлялся на штурм.

Со временем Ванька добился даже некоторой известности, угодив в колонку происшествий в газете «С.-Петербургскія Ведомости» под заголовком  «Ванька-встанька, или Созревшихъ барышень кумиръ».
 
Судьба городского юродивого предсказуемо заинтересовала столичных литераторов. Виссарион Белинский, прочитав репортаж, воскликнул: «Что за мерзость!» (в оригинале, по-французски: «Quelle horreur!»), Николай Гоголь живописал сумасшедшего в новом сборнике под именем Аксентия Поприщина, а Фёдор Достоевский в интервью журналу «Русскій Вестникъ» назвал Ваньку генеральным прототипом сразу трёх персонажей: Якова Голядкина, Гришки Видоплясова и Павлентия Смердякова.

Так Ванька-дурак вошёл в историю литературы.


Рецензии