осенние прогулки по Москве

....................................Андрею Ларину


1. Вечерний кофе, новости – в планшете,
стекает время к окончанью дня,
пустое вспоминать теперь о лете,
когда у клёнов рдеет пятерня.
Что остаётся, если не слоняться
по узким переулочкам Москвы,
и старые дома расскажут вкратце,
судьбу, не поднимая головы.
Брусчатая Москва лукавой сводней
прищуривает глаз, ей прощены
рождения и смерти... Как сегодня
пахтает вечер бабочка луны
над золочёным куполом собора...
На камнях букв узорчатая вязь.
Ты, знаешь, это мой любимый город.
Я умирала здесь и родилась.

Всё так же, как всегда ... всё те же звёзды,
и времени, как не было, и – нет,
ведь этот мир был для того и создан,
чтоб души маялись, летя на свет.
Урок искусного непостоянства,
но постоянен день, с тобой ли, без,
и боль – преодоление пространства
и личный код, нам выданный с небес ...
Сермяжной истиной в пропащем мире
явили их: Надежду, Веру и Любовь,
но, знаешь, почему, живые, сиречь
они пошли, как овцы, на убой?..
Не им на головы венки из лавра,
и звон монет не убиенным им,
но кто из лабиринта минотавра
на свет не выйдет, кто дойдёт живым?

Не взорван мозг идиллией иллюзий?..
Оставь надежду всяк входящий в ад!
Здесь душу, словно тряпку, отвалтузят.
Здесь больно бьют, не глядя, наугад...
Бог высоко, ...но мне встречался ангел,
он спал под крышей в стае голубей,
но тот, кто открывает двери в банке,
убил его, и – в рамку поскорей.
Повесил дома у себя на стенке.
А я звала его и плакала: вернись!..
Ползла, срывая кожу на коленках,
но Дьявол здесь, в миру. Такая жизнь...
Пока не перестанешь сомневаться,
не ведая оваций и наград,
не миновать безумства и простраций,
ведь здесь – искусно выстроенный ад ...

2. С Никольской – влево, и – по переулку,
уютное домашнее кафе,
поскрипывают двери, как в шкатулке,
шатающихся праздно по Москве
приманивая запахом кофейным,
ползущим изо всех щелей… и тут
так хорошо, уткнувшись в томик Гейне,
и осязать, и созерцать уют,
прижавшись к батарее отопленья,
как хорошо забыться, боже мой,
купить бисквитное печенье,
и кофе пить из чашечки с каймой,
тянутся к ней озябшими руками,
как к вожделенным ожерельям, вор,
шептать стихи дрожащими губами,
и дуть на тонкий голубой фарфор...

Обычное кафе, и я не спорю,
пускай, правдоподобнее – фаянс,
тут дело, несомненно, не в фарфоре,
а в чём-нибудь другом, вводящем в транс…
ну, скажем эти стены вековые,
стереть несовпадение времён,
и жгучей смесью страха с эйфорией
обдаст от толп в полотнищах знамён...
Такой же нудный беспощадный холод,
где каждый третий страшен, гол и нищ,
винтовка, баррикады, серп и молот,
и с папиросой в портсигаре хлыщ...
Упрямо дождь по стёклам моросящий,
в убогих подворотнях смрад и вонь,
присев на грязный деревянный ящик,
мальчишка греет руки об огонь ...

Цветаева, Набоков, Маяковский,
Ахматова, Есенин, Мандельштам,
как за стеной, за временем московским,
так и оставшиеся в прошлом, там
неспешно проживают день обычный...
Над площадью сгущается туман,
и между лозунгов патриотичных
ненапечатанный писателем роман.
На пожелтевших выцветших страницах
мелькают судьбы, люди, города,
мгновение, картина разлетится,
из памяти исчезнув навсегда ...
Мужчина с тростью и в пальто английском
садится за соседний столик… он
заказывает содовую с виски,
и повернувшись, делает поклон ...

3. Ну, что ж, good evening, странный незнакомец,
хотя, чего тут странного, у них,
конечно, если ты не слишком скромен,
не из заезжих или просто псих,
заведено приветствовать любого,
добросердечно-радостным: Hello!..
но лишь у нас, сцедив сквозь зубы: щёголь, –
сквозь щёлки век в ответ посмотрят зло ...
Вот тут, цепляешься за это нечто,
что отличает русских от европ,
и в нём не только индекс ипотечный,
взрывающий мозги, как пуля – в лоб,
в нём – Стенька Разин ... баловень казачий,
разбойничий бунтарский дух в крови,
не по нему ли сохли девки, плача?..
Но разговор о нём, не о любви ...

Ходил широкой Волгой, тихим Доном,
во весь окрест разбойничая, яр,
земля и небо схлёбывались стоном,
жену и дочь – на блуд, на казнь – бояр!..
Кого щадить и миловать по-царски
прикажет Стенька Разин, голытьба!
Пропитан спиртом крепкий дух бунтарский,
и вьются кудри светлые у лба.
На Русь везли не только шёлк из азий,
и – женщин, для зачатья сыновей,
жену – турчанку из похода Разя*
привёз с войны в подарок, как трофей!
Широкоплечий, статный, кареглазый,
поднимет чарку, и махнёт – до дна,
а что до баб, красивый же, зараза!.. –
силён! Пойдёшь любить его, княжна?

О, да ... как ненароком отвлеклась я,
разглядывая пласт на дне времён,
вибрирует в мозгу одно лишь: ...Азия!
но словно файл: изъят и удалён, –
мне пишет антивирус на планшете,
забыв поставить подпись: старый джинн,
его забывчивость едва ль заметят,
ну, если только Аладдин один ...
Тем временем за столиком соседним,
стоящим ближе к двери от меня,
две девушки, примерив образ ведьмин,
кичились, нечисть якобы дразня ...
Хэллоуи'н, Хэллоуин... ну, что же,
Хэлло!.. привет, мадам, месьё, bonjour!
Я вышла из кафе. В толпе прохожих
раскрыв свой зонтик, словно абажур ...

4.
Кафе –  приют оставленных перчаток,
вот и моя в том списке из пропаж,
лежит, упавшая на пол дощатый,
вписавшись в непривычный антураж,
а я иду в другой, держась за ручку
раскрытого над головой зонта,
и, ветер, погоняя в небе тучи,
снуёт вдоль москворецкого моста.
Озябшая рука лежит в кармане,
смирившись с неизбежностью потерь,
осенний дождь, как дар из Божьей длани,
стекает, вопрошая: чья ты, дщерь?
Сам по себе язык слова выводит
для уха непривычные совсем,
в угоду или вопреки погоде,
но сиплый дождь – не худшая из тем ...

для прозы или небольшой прогулки,
лениво погружаясь в омут дум,
пройтись по тесным переулкам гулким
и завернуть в величественный ГУМ.
На тряпках ценники, ну, надо это ж,
блестят клыками, словно дикий зверь,
как нынче дорого берут за ветошь,
а, впрочем, так всегда, а не теперь ...
Толкнув угрюмо скрипнувшие двери
в год тысяча шестьсот шесят шестой,
входи от ветра ледяного щерясь,
дожди и хмарь над Козьей слободой.
Оглянешься, а Кремль-то деревянный
снуют купцы в повозках целый день,
боярыни в сапожках из сафьяна
обменивают деньги на шагрень.

– Указ всех староверцев сжечь за ересь,
за несложенье третьего перста,
и всяких пришлых, вхожих без доверья,
топить, как бешеных собак, с моста ...
Такая неприглядная картина,
что лучше обесточить разговор,
пока не ткнули чем-то острым в спину
разбойник беспощадный или вор
из местных загулявших буйно пьяниц,
пропивший сбереженья в кабаке ...
И если говорить, то о сафьяне,
куда приятнее, держа в руке
в торговой лавке норковую муфту,
и, поправляя пятки от чулок,
примерив сапоги, воскликнуть: ух, ты,
какие же комфортные для ног!..

5. Моя любимая игрушка в детстве,
а, впрочем, и сейчас – калейдоскоп,
по мне – увеселительное средство
для слишком впечатлительных особ.
Чем больше в трубке разноцветных стёкол,
тем сказочней составленный узор,
встряхнёшь стеклянное нутро немного
и больше отвести не в силах взор
от схемы отзеркаленных сегментов,
хоть суть их отражения проста,
всем торжеством владения моментом
осознаёшь кичливо, что ты та,
кому, пока петух не вскрикнет трижды,
дозволено немного подсмотреть,
кто знает, может истину узришь ты,
всецело, или же во лжи на треть ...

Смеркается, но рассветает скоро,
туман рассеивается и дым ...
Есть лишь один неповторимый город,
и этот город дивный – древний Рим.
Оттуда шли искусство и культура,
благословив торговлю в полный рост,
на царский клич завистливый и хмурый
на торг купец товар москвитам вёз.
Когда сверкнула мощью Византия,
отринув от себя ярмо границ,
на трон в Москве взошла княжна София,
одно лишь имя – слава для гробниц.
Изящный рот, зрачки как две оливы,
в которых ум блестит и интерес,
она была и нежной, и красивой –
одной из знатных греческих принцесс.

Трясти картину из калейдоскопа,
похожую на стёкла витражей,
подобно действу потрошить утробу
внутри видений или миражей.
Верона, Падуя, Виченце, Пиза,
куда ни глянь, кремлёвская стена
в угоду прихоти, ценой каприза,
но точно так же вся обнесена
зубцами в исполнении кирпичном,
дизайн не то, чтоб сложен или прост,
но почему-то называют птичьим,
у основанья раздвоённый хвост.
Без оговорки на магистратуру,
мне видится в названии курьёз,
но все секреты с выбором фигуры
с собою зодчий навсегда унёс ...

6. Москва сегодняшняя – муравейник,
исчезло всё, что было близко, но
вся старина ложится светотенью
под кованые двери и окно.
Всмотрись лишь только, с удивленьем
во всём найдешь прошедшего следы,
ступая осторожно на ступени,
в игру без правил втянешься и ты.
В Москве-реке вода потяжелела,
то снег пойдёт, то обратится в дождь
свинцовых туч пупырчатое тело,
коварство демонстрируя и мощь,
плывёт над головой, как тать корячась,
вылепливая призрачных химер,
и щедро сыплет моросью, тем паче
что мир и без того уныл и сер.

Лихое время безнадёги, впрочем
оно ничем не лучше, чем сейчас,
тулуп да лапти, на зверьё заточен
клинок монгольской сабли, вот-те раз.
Дымят вдали натопленные избы,
детей по лавкам – не сочтёшь голов,
на ужин – дичь и пойманные рыбы,
такой уклад в селении Москов.
Название ничто не обещало,
вокруг болота, заросли, луга,
ютятся люди в избах обветшалых,
снеся в амбар пшеничные стога.
Какая осенью для баб забота:
обшить детей и кашей накормить,
пока мужы уходят на охоту,
сучить из пряжи шерстяную нить.

И солнцу поклоняться вместо Бога
печь хлеб, на выпас гнать коров и коз,
использовать для измерений локоть,
пшеницу сеять и пахать до слёз.
И кривичи, и вятичи и русы –
престранное смешение кровей.
Начало из начал. А дальше – пусто,
дубравы – обиталище зверей.   
Не греет луч священного ярила,
природу погружая в лёгкий сон
– Ну, где же я перчатку обронила?
В каком пространстве сумрачных времён?
Вот улица Никольская, ну вот же,
кафешка, стол, официант – шустряк,
худой скрипач собрал толпу прохожих,
они стоят и не расходятся никак ...


* отец Степана Разина


Рецензии