Когда деревья были большими

Я - в жестком вагоне. Стекло окна холодит лоб, слушаю стук колес. По щекам текут непрошенные слезы. Чужие лица, голоса, все возбуждены. Кто-то молчит, кто-то смеется и общается... Братья-близнецы забивают очередной косяк... Ни на меня, ни на мои слезы никто не обращает внимания...

Тоска разрывает сердце от законченной свободы, неизвестности, одиночества и густого сигаретного дыма... Как плохо, что я не курю…
...Чувствую касание чьей-то руки, отрываю лоб от окна, всматриваюсь в стоящего передо мной, такого же, как я новобранца. Он улыбается во весь рот и протягивает граненый стакан с водкой. Я не отказываюсь, залпом осушаю его содержимое до дна. Стук колес становится приглушенным.

Г- ный. Здесь мне предстоит провести полгода службы, все это время, чередуя пребывание в городе и в Ш – лях: по две недели. Так все и произошло. О Г- ном вспоминать совсем не хочется, за исключением друзей, которые у меня там были и теплых писем, которые я часто получал из дома и от своих приятелей по гражданке.

Как отличнику боевой и политической подготовки мне кидают лишнюю лычку. В звании сержанта и в должности командира отделения вместе с другими сослуживцами (29 человек) получаю доппаек, новые сапоги, форму, погоны. Утром нас отправляют в Афган.
Но утром к нам в часть вдруг внезапно является человек из В-го гарнизона, и уже через полчаса меня вызывают в канцелярию. За столом - начальник штаба, мой ротный, взводный и молодой незнакомый лейтенант.
Как оказалось, это он изо всей кучи личных дел выбрал мое, и только намного позже я узнал, что не из-за моей служебной характеристики и отличного послужного списка, а из-за маленькой фотографии, приклеенной на официальной бумажке.
Всех своих друзей я проводил в Афган... А через два дня своим ходом отправился в В-град.
Так я и стал командиром отделения охраны О-Б по В-му гарнизону. В подчинении у меня было всего 7 человек, замечательных ребят. А еще - свободный выход в город, гражданка и... все привилегии.

Тот молодой лейтенант служил в с-ке, он выбрал меня, чтобы постоянно присматривать за мной и держать подле себя. По-другому и быть не могло: и днем, и ночью по нескольку раз я должен был приносить ему из штаба гарнизона криптограммы.
Он не заявлял о себе очень долго. Думаю, изучал, проверял, наблюдал...

Как обычно я проснулся в 23.30. Разбудил бойца, чтобы проводить его до Управления, в котором он должен был в полночь сменить своего напарника. (Наше отделение было прикомандировано к железнодорожному полку. Там мы стояли на довольствии, там были наши кровати. В отделе, в солдатской комнате, мог находиться ночью только тот, кто сменялся с дежурства. То есть одного я привожу с полка, другого провожаю в отдел, сам я должен был всегда возвращаться в полк, а утром со всей своей братией спешить в отдел на службу. От Управления до отдела - 3 минуты ходьбы, от полка до Управления - 20).

Расставив бойцов по своим местам, я медленно возвращаюсь в полк по ночному утихшему городу. Летняя дневная жара усмирилась, чуть прохладный ветер играет моим колтуном, который уже успел немного отрасти. Мне покойно. Ночные фонари расходятся на асфальте огромными желтыми кругами. Я вхожу в них осторожно, а потом, расставаясь с их приглушенным сиянием, грустно наблюдаю за своей тенью.
Впереди - городской парк. Он освещен не так, как улицы, но в нем уютно и всегда тихо в это ночное время. Мне остается пройти его, повернуть налево, пересечь московскую трассу и нарушить покой дежурного по КПП ж/д полка, который всегда недоволен моим хождением туда и обратно.

Я в парке. Замедляю шаг, чтобы продлить удовольствие, которое получаю от ночной прохлады. За спиной слышу шаги. Они не идут, они бегут, догоняют. Оборачиваюсь - лейтенант. Он подбегает, хватает меня за руку и отводит на неосвещенное место.  Сгребает в охапку, начинает целовать в губы. Я не сопротивляюсь, игра языков продолжается очень долго. Впервые в жизни я целуюсь с мужчиной. Мне это очень нравится.
Он прижимает меня к дереву, не прекращая касаться губ своими губами, и осторожно кладет свою руку на мою восставшую плоть. Сквозь тонкую ткань летней солдатской формы я чувствую его горячие и нежные пальцы.
Полное затмение…


В ту ночь кроме поцелуев и ласки ничего не было.
Я вернулся в казарму под утро, до команды: «Рота подъем!» так и не уснул.
Весь следующий день очень часто приносил ему зашифрованные телеграммы, но он вел себя так, словно между нами ничего не произошло. И только ночью, когда я в очередной раз выполнил свой служебный долг, он, получив из моих рук очередную депешу, накинулся на меня с одержимой страстью. Так каждой ночью продолжалось до приближающихся выходных.
Никогда не забуду той сферы... Как он поцелуями изучал каждый сантиметр моего тела, не трогав губами то, что оттопыривало солдатские трусяры.
В воскресенье он сделал мне увольнительную.

Мы в баре на Набережной... легкая музыка... интимный свет. Я вкушаю все, что он заказал... я чертовски отвык от вкусной пищи... а он старается уловить каждую свободную секунду моих рук и незаметно для других посетителей прикасается губами к моим пальцам... говорит много и всякую чушь... От его прикосновений, сытости и выпитого вина я хмелею. Он берет тачку, и мы едем в номер Ц-й гостиницы, который он, оказывается, уже давно заказал.
Там все и произошло... Я первый раз вижу его голым... Его тело, похоже на тело молодого древнегреческого бога... как бог он ведет себя и в слиянии наших горячих тел.
Встречи в номерах продолжались почти три месяца. Продолжались поцелуи и нежности, когда я ночами приносил ему шифровки... А потом... на него пришел приказ о переводе в Московский гарнизон. Я – умер.

Он несколько раз звонил мне, говорил, что все сделает, чтобы я поступил в высшую школу, говорил, что ждет меня в Москве, что ему нет без меня солнца. Но я спасовал и принял решение: еду домой. Через 7 месяцев так и сделал, научившись держать во рту сигарету.

Так все и случилось. В прошлом осталась та сфера, в которую я никак не могу войти. Это было так коротко, так солнечно. Я об этом не думаю, не печалюсь, просто редко вспоминаю и закрываю глаза…


Рецензии