Об опускании Из несказанного

Пока будет существовать механизм душевного и каръерного подъема методом опускания себе подобных, страна будет опускаться все ниже и ниже ... "
Из несказанного Алексеeм Германом

Несказаницы. Что это ?
http://www.stihi.ru/2011/12/23/9481



***

Опущенный

Мужчины, практикующие секс с мужчинами

Проявления

Гомосексуальная ориентация и поведение
ВИЧ и другие БППП и донорство для МСМ
Мужская проституция и тюремная сексуальность
Гомосексуальная порнография
 
Сексуальные практики

Петтинг • Взаимная мастурбация • Фрот • Минет
Фут-джоб • Глубокая глотка • Пакетик чая • 69
Иррумация • Фингеринг • Римминг • Анальный секс
Фистинг • Секс втроём • Групповой секс
 
Поиск партнёра

Гейдар • Круизинг • Гей-бар • Даркрум • Гей-сауна
Glory Hole • Hanky Code • Секс-туризм
 
Фетиш
Борьба • БДСМ • Попперс • Barebacking • Bugchasing


Опущенный (левый, пидор, петух, обиженный, вафлёр, рыжий, опущенец, консерва, бублик, дырявый — понятия не полностью синонимичны) — понятие уголовного жаргона, обозначающее человека, которого объявили представителем низшей касты в пенитенциарных учреждениях СССР, а позже постсоветского пространства. Обычно считается, что «опущенными» объявляются заключённые, которые вступают в гомосексуальные контакты в пассивной роли (добровольно или принудительно), хотя на практике это не совсем верно — «опущенным» может стать и заключённый, не вступавший в такие контакты (в этом случае заключённый часто может «доказать» свою не принадлежность к данной касте). Каждого заключённого, хотя бы один раз вступившего в гомосексуальный контакт в качестве пассивного партнёра, объявляют опущенным.

История

Существуют различные точки зрения о происхождении данного явления. Согласно одной из них[1], причина заключается в реформе пенитенциарной системы 1961 года, когда места лишения свободы были поделены на несколько режимов, в результате чего основная масса «первоходочников» оказалась отделена от рецидивистов и от накопленного ими опыта жизни в тюрьме. В результате среди заключённых стал распространяться ранее не характерный обычай наказания виновного в виде насильственного обращения его в пассивного гомосексуала. А в начале 50-х годов в Дальстрое (Колыма), как сообщалось в документах по проверке Чаунского и Чаун-Чукотского ИТЛ, по инициативе подполковника Варшавчика в лаготделении посёлка Красноармейский в 1951 году была создана так называемая «бригада № 21», которая состояла из больных сифилисом представителей лагерной группировки «Суки» (см. сучья война). В тех случаях, когда при «трюмлении» заключенные из группировки «Воры» не переходили на сторону «сук», их отправляли в бригаду 21, где их насиловали, заражая сифилисом. Таким образом, «обряд опускания» уже в то время активно использовался администрацией в некоторых лагерях для расправы с неугодными заключенными[2].

Терминология
См. также: Тюремные касты

Все понятия: «обиженный», «петух», «пидор», «опущенный» и т. д. означают представителя низшей касты заключённых, однако их смысл может несколько различаться. Устоявшихся правил употребления того или иного слова нет, в одних источниках эти понятия употребляются как полные синонимы, в других указывается на различие между ними. Например, в книге «Всё о жизни в тюрьме»[3] указывается, что «опущенный» — это заключённый, насильственно или добровольно ставший пассивным гомосексуалом, а «обиженный» — представитель этой касты, не вступавший в гомосексуальные контакты. В других источниках эти группы называются соответственно «проткнутые» и «непроткнутые пидоры», «рабочие петухи» и «форшмаки» и т. д.

Отношение к опущенным

«Опущенные» объявляются самой низшей кастой в тюремной иерархии, что предопределяет их положение в местах заключения по отношению к другим заключённым: у «опущенных» нет никаких прав, есть только обязанности и запреты, у «опущенных» нет своего мнения.

В отношении «опущенных» создано множество табу, причём постоянно появляются новые, а сами запреты различны в разных типах тюрем. Например в т. н. «малолетках» табу особенно жестоки и многочисленны (считается, что большинство «опущенных» объявляются таковыми именно в «малолетках»), во взрослых тюрьмах (особенно строгого режима) запретов не так много, а положение людей, объявленных опущенными, лучше (например, в тюрьмах строгого режима не принято бить «опущенных» без причины, для развлечения).

«Опущенные» в тюрьме или на зоне выполняют самую грязную работу, например, моют туалет, выносят парашу. К ним нельзя прикасаться (за исключением гомосексуального контакта), брать из их рук какие-либо вещи, пить и есть с ними из одной посуды, докуривать после них сигареты, их даже нельзя бить руками (ногами или какими-либо предметами можно). Существуют особые умывальники для «опущенных» (иногда помечаются краской), ложки (с пробитыми в ручках отверстиями) и т. д. Едят «опущенные», как правило, из мисок, на боку которых просверлено отверстие. Спят они обычно под нарами возле параши или возле дверей, заходить в ту часть камеры, где живут другие заключённые, «опущенные» не имеют права. Им запрещено к чему-либо притрагиваться. Если «петуху» приходит продуктовая передача, другие заключенные не имеют права прикасаться к ней. «Опущенные» обязаны уступать дорогу заключённым из других каст, прижимаясь при этом плотно к стене; следить за тем, чтобы не приблизиться к ним менее чем на три шага. Разговоры «опущенных» с другими заключёнными без особой необходимости не поощряются; хотя разговор без физического контакта не табуируется, всё же общающийся с «опущенными» заключённый рискует потерять авторитет и быть отвергнутым.

В разных зонах существуют различные традиции сексуального «употребления» опущенных. В одних зонах «рабочие петухи» обязаны отдаваться другим заключенным по их требованию, при отказе «петуха» избивают или насилуют, что по правильным понятиям считается ****ством, а насильники подлежат опусканию; иногда это приводит к тому, что «петуху» приходится «обслуживать» по несколько десятков человек в день. В других зонах «петухами» «пользуются» только с их согласия. «Петух» обязан принять сперму в рот или прямую кишку, чтобы не «зашкварить» какой-либо предмет или другого заключённого; нарушение этого требования наказывается избиением. После сексуального контакта принято расплатиться с «опущенным» несколькими сигаретами, банкой сгущёнки, куском колбасы и т. п., поскольку такая оплата превращает половой акт с «петухом» в проституцию. Заключённый, не расплачивающийся с «опущенным», рискует навлечь на себя подозрения в совершении гомосексуального акта «по любви», что может плохо для него кончиться. «Рабочим петухам» часто дают женские имена (Света, Маша, Галя и т. д.), отсюда происходят названия всей этой группы заключённых «машки», «дуньки» и т. п. Некоторые «опущенные» становятся «персональными пидорами» кого-либо из занимающих высокое положение среди остальных заключённых и приобретают в их лице покровителя, который защищает их от издевательств и грязной работы, сексуальных притязаний других заключённых, расплачивается с ними за сексуальные услуги ценными в тюрьме вещами, например сгущёнкой, сигаретами и т. д. Однако при этом они все еще объявляются людьми на самой низшей ступени среди других заключённых и при потере покровительства возвращаются на самое дно тюремного общества.

Попав в касту опущенных, выбраться из неё невозможно: на принадлежность к «петухам» не влияют ни поведение заключённого, ни время, прошедшее с момента опускания, ни перерывы в тюремном «стаже», ни даже признание опускания данного «петуха» несоответствующим уголовным «понятиям». При переводе в новую камеру, зону и т. д. «опущенный» обязан немедленно сообщить другим заключённым о своём статусе. Скрывать свою принадлежность к «петухам» бесполезно и опасно: остальные заключённые об этом рано или поздно узнают (от других заключённых, из расспросов, по наличию следов татуировок и т. д.), и последствия для «петуха» будут тогда самыми серьёзными (вплоть до его убийства). Употребление слов «опущенный», «петух» (а также их производных и слов, связанных с этой птицей, например, «кукарекать») в адрес заключённого, не принадлежащего к данной касте, есть тягчайшее оскорбление, которое может повлечь любые последствия вплоть до опускания самого оскорбившего и даже смерти. К такому оскорблению приравнивается и посылание кого-либо «на х@й». Тому, кто назвал другого «петухом» или послал его, предлагают обосновать своё обвинение, и если он не может этого сделать, оскорблённый «получает» с него. Впрочем, в настоящее время эти понятия не соблюдаются так строго, и «на три буквы» посылают довольно часто безнаказанно. С другой стороны, заключённый, названный «петухом» и не «спросивший» за такое оскорбление, сам становится кандидатом в «опущенные», поскольку считается, что он согласился с тем, что он — «петух». Поэтому заключённые стараются вообще не употреблять слов петух, опущенный во избежание последствий, и даже не употребляют слова «обидеться», заменяя его словом «огорчиться».

Освободившись, «опущенные» становятся серьёзной опасностью для других представителей криминального мира — постоянные унижения, которым они подвергаются на зоне, нередко приводят к тому, что они, выйдя на свободу, мстят тем, кто над ними издевался, или даже всем «блатным» подряд, нередко убивают их.[4]

За что попадают в опущенные

Согласно блатным понятиям, человека можно опустить (сделать опущенным) только за очень серьёзные проступки, например:

Стукачество
Крысятничество (воровство у других заключённых; кража имущества, принадлежащего не заключенным или на воле вообще, считается доблестью)
Не возвращённый вовремя долг (особенно карточный); иногда условия игры могут прямо предусматривать, что проигравший становится петухом, что может использоваться для провокации, когда заключённому, ещё незнакомому с тюремными обычаями, предлагают сыграть во что-либо «на просто так», «на фуфло» (оба выражения подразумевают, что проигравший расплачивается «очком», жопой, а незнание этого не является оправданием)[5]. Другой способ провокации — угостить новичка пищевыми продуктами, а затем потребовать оплаты. Но при этом обманщик сам рискует попасть в опущенные.
Беспредел — грубейшие нарушения воровских «законов» (например, избиение и опускание других заключённых в «пресс-хате» по указанию администрации тюрьмы).
Опускание без достаточных к тому причин считается «беспределом», а совершившие его сами подвергаются опусканию. Впрочем, статус самих опущенных «по беспределу» от этого не изменяется [стиль!], хотя отношение к ним обычно лучше, чем к остальным петухам — их не бьют, не заставляют выполнять грязную работу, оказывать сексуальные услуги (особенно, если заключённый был опущен по указанию тюремного начальства, например, за отказ сотрудничать со следствием).
В опущенные попадают бывшие педофилы.
В опущенные попадают ещё чушки; — заключённые, которые не следят за собой, не моются, неряшливо одеваются.
Опускают также осуждённых за изнасилование и другие сексуальные преступления (особенно совершённые в отношении малолетних), бывших сотрудников правоохранительных органов (которые не попали по каким-то причинам в специальные зоны) и сутенеров.
Прикосновение к вещам, которых касался опущенный или на которых сперма, попавшая на них во время гомосексуального акта, может также повлечь за собой перевод в касту опущенных. В некоторых зонах прикоснувшийся к табуированному предмету должен съесть кусок мыла, чтобы не стать опущенным. Кроме того, автоматически становится «опущенным» заключённый, проведший ночь в «петушиной» камере, даже если он там ничего не ел и не прикасался к вещам.
Иногда «петухом» может стать заключённый, выполнивший какую-либо работу, связанную с сантехникой.
Лица гомосексуальной ориентации, вступавшие в контакты в пассивной роли, на зоне автоматически становятся опущенными, если об этом становится известно их сокамерникам, активные же гомосексуалы в эту категорию не попадают и часто сами пользуются услугами «опущенных»; но в петухи может быть переведён и гетеросексуал, совершивший какие-либо недостойные мужчины (с точки зрения блатных «понятий») сексуальные действия (например, куннилингус). Как правило, подавляющее большинство опущенных — это мужчины гетеросексуальной ориентации. Следует отметить, что ни один заключённый не обязан рассказывать другим о своей сексуальной жизни на свободе.
Бывают и случаи добровольного перехода в «опущенные» заключённых с гомосексуальной половой ориентацией или стремящихся извлечь материальную выгоду, занимаясь гомосексуальной проституцией.

Опускание
 
Характерная татуировка «опущенного» — точка над верхней губой

Решение об опускании (переводе в опущенные) принимается на «базаре» (сборе авторитетных заключённых); в некоторых случаях в петухи переводят и «без базара» (то есть по самому выявлению соответствующего факта: насильников малолетних, гомосексуалов, бывших милиционеров). Опускаемого петушат (насилуют), нередко всей камерой. Перед изнасилованием опускаемого для подавления сопротивления нередко избивают или душат полотенцем до полубессознательного состояния, иногда, во избежание укусов при оральном сексе, выбивают передние зубы (например, при помощи костяшек домино). Впрочем, для перевода в опущенные не обязательно изнасилование, во многих случаях заключённому просто проводят «шершавым» по губам (законтачивают), запарафинивают (мочатся или онанируют на лицо), обливают водой из параши, проводят тапком по губам и т. п. Иногда достаточно и постановления «авторитетов» — считать такого-то заключённого «петухом». После этого заключённый считается опущенным. Опущенному иногда насильственно делают татуировку — знак принадлежности к касте (изображение петуха или чёрта, пчёл на ягодицах, точку над верхней губой, слово пидор, узорное колечко вокруг пальца (для человека, сделавшего себе на воле по незнанию такую татуировку, в случае попадания в места лишения свободы или встрече с «блатными» это может привести к тяжёлым последствиям) и т. д. Иногда заключённый, совершивший серьёзный проступок, может сам перейти в опущенные, не дожидаясь неминуемого наказания (например, перенеся вещи в петушиный угол камеры). В этом случае никаких дополнительных процедур не проводится. В последние два десятилетия в тюрьмах и колониях практически не применяется «опускание». Потому как именно из насильно «опущенных» администрация в «красных» учреждениях формирует т. н. активных пособников администрации, которых направляют на решение оперативных задач. Зачастую эти «пособники» устраивают расправу над авторитетами. Другой причиной отказа от "опускания" вызвано тем, что санкция за групповые насильственные действия сексуального характера по УК РФ — составляет от 4 до 10 лет (ч. 2 ст 132 УК РФ). Согласно нынешним понятиям, насильное «опускание» является «****ством», то есть тем поступком, который наказывается вплоть до смерти.

Опущенные в других местах, кроме мест заключения

В настоящее время явление вышло за пределы мест заключения и распространилось на армию, детские дома. Явление, в отличие от мест лишения свободы, в этих учреждениях не является повсеместным, часто бывает, что ни одного человека не объявляют «опущенным», там отсутствует само понятие «опущенный». В отличие от мест лишения свободы, там не существует чётких правил помещения в опущенные, система запретов также отличается от тюремной. Например, мытьё туалетов в армии не является занятием исключительно низшей касты. Чаще всего опущенными объявляются люди со слабой психикой, не следящие за собой или не угодившие администрации.

В детских домах изнасилование для «присвоения статуса» опущенного встречается редко. Обычно обходятся проведением полового члена по лицу, или несколько человек мочатся на опущенного.

В отличие от тюрем и зон, в детских домах, особенно при отсутствии изнасилования, при определённых условиях опущенные могут изменить свой «статус».

Иерархия опущенных

Несмотря на то, что люди, объявленные «опущенными», стоят ниже всех остальных заключённых в неофициальной тюремной иерархии, среди них также наблюдаются расслоение на главпетухов (пап, мам) более высокого положения, которые заставляют своих же товарищей по несчастью выполнять наиболее грязную работу, издеваются над ними и т. д., и простых «опущенных». «Главпетухами» часто становятся бывшие «авторитеты», попавшие в петухи за какой-либо проступок или «косяк». Особенно часто это наблюдается там, где администрация зоны или тюрьмы собирает их в отдельных отрядах или камерах (обиженках, петушатниках, гаремах).

С точки зрения закона

С точки зрения закона умаление достоинства личности недопустимо. 21 статья Конституции гласит:

1. Достоинство личности охраняется государством. Ничто не может быть основанием для его умаления.
2. Никто не должен подвергаться пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию. Никто не может быть без добровольного согласия подвергнут медицинским, научным или иным опытам.

Конституция запрещает применение пытки, насилия или другого жестокого или унижающего достоинство человека обращения и наказания, которые рассматриваются как оскорбление человеческого достоинства и осуждаются как нарушение прав человека и основных свобод, провозглашенных во Всеобщей декларации прав человека. Включение в Конституцию запрета пыток, другого унижающего достоинство человека обращения или наказания — новое установление российского конституционного права. Оно соответствует также ст.3 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод.

А это значит, что ни один человек не может быть объявлен неполноценным, опущенным или недочеловеком. Такие действия пресекаются по закону и наказываются штрафами и тюремными заключениями в соответствии со статьей 282 УК РФ.

Запрет прикасаться к предметам является нарушением права свободы передвижения.

Примечания http://www.prison.org/lib/sov_pris/p2_06.htm Тюремные касты
; Секретарю Магаданского обкома Т. В. Тимофееву. Справка о результатах расследования грубейших фактов нарушения социалистической законности работниками Чаунского и Чаун-Чукотского ИТЛа МВД СССР. Зам прокурора Магаданской области Г. Сажин. Альманах «Воля» № 10. М.: Возвращение. 2008 С. 19-29.
; Виталий Лозовский. Всё о жизни в тюрьме
; Кучинский А. В.. Тюремная энциклопедия
; Виталий Лозовский. Как выжить и провести время с пользой в тюрьме — Игры в тюрьме
См. также Тюрьма
Заключённый
Иерархия заключённых
Социальная иерархия
Беспредел (фильм, 1989)
В петле (фильм, 1991)
В тюрьму
Литература Петух // Краткий словарь тюремного мира / В. Ф. Абрамкин. — Центр содействия реформе уголовного правосудия.
Абрамкин В. Ф. Тюремная субкультура // Отечественные записки. — 2008. — № 2 (41). — С. 111-124.
Ажиппо В. А. Не зарекайся….
Ворохов А. Д., Исаев Д. Д., Столяров А. Д. Социально-психологические факторы гомосексуального поведения у заключенных // Социологические исследования. — 1990. — № 6. — С. 93-97. (аннотация, копия статьи)
Дергунов Иван Козлы опущения // Частная жизнь. — Издательский дом "Виктор Шварц и К*", 2006. — № 12.
Дерягин Г. Б.  Татуировки «опущенных». — Кафедра судебной медицины и права СГМУ.
Клеймёнова Е. Г. Тюремная субкультура как особый вид социального взаимодействия // Вестник Удмуртского университета. — Ижевск: УдГУ, 2012. — В. 4. — № 33. — С. 33-37.
Кучинский А. В. Тарелочка с дырочкой // Тюремная энциклопедия. — Межвуз. сб. — 1998.
Лебедев С. Я. Неформальная иерархия преступной среды. Прошлое и настоящее. — Омск, 1989.
Лозовский Виталий Татуировки обиженных и опущенных. Проявление чувств в тюрьме // Взгляд из тюрьмы.
Майер В. А. (Некрас Рыжий ) Чешежопица: Очерки тюремных нравов. — М.: Новый век, 1995. — 208 с. — 10 000 экз. — ISBN 5-87398-006-3
Мокрецов А. И. Конфликты в среде осуждённых: причины и предупреждение // Уголовно-исполнительная система: право, экономика, управление. — М.: Издательская группа "Юрист, 2005.. — № 5. — С. 23-29. — ISSN 2072-4438.
Надель-Червиньска М., Червински А. Место уголовного жаргона в русскоязычной картине мира (шкала ценностей) // Политическая лингвистика. — Екатеринбург: Уральский государственный педагогический университет, 2009. — № 28. — С. 125-132. — ISSN 1999-2629.
Петухи // Краткий курс тюремной науки. — Курск: Некоммерческое партнерство ВЕРДИКТ/"Human Rigts Online".
Разгильдиев Б. Т., Горкин В. И. Современная криминальная среда и её виды // Вестник Саратовской государственной юридической академии. — Саратов: СГАП, 2006. — № 5. — С. 90-96. — ISSN 2227-7315.
Реент Ю. А. Социально-психологические особенности лкриминальной стратификации осуждённых в России // Прикладная юридическая психология. — Рязань: Академия ФСИН России, 2009. — № 3. — С. 6-14. — ISSN 2072-8336.
Сорокин Павел «Петушиная» зона // Аргументы и факты. — 03.02.1999.
Старков О. В. Криминальная субкультура : спецкурс. — М.: Wolters Kluwer Russia, 2010. — 240 с. — ISBN 978-5-466-00490-8
Труш В. М. Сравнительный анализ личностных особенностей лиц содержащихся в системе исполнения наказания с низким социальным статусом относящиеся к категории „обиженные“ с позиции концепции динамической психиатрии Гюнтера Аммона // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. — 2012. — № 2. — С. 282-286.
Узлов Н. Д., Арасланов С. Ш. Жизнестойкость и психологическое благополучие заключённых в соответствии с из тюремной иерархией // Психология и право. — 2012. — № 2. — С. 77-87.
Steve J.B. Prison Bitch (англ.) // CounterPunch. — 1-3 August 2003. (Откровения изнасилованного в американской тюрьме)
Источник —
Категории: Уголовный жаргон  Тюремные касты («масти») Однополая сексуальность Сексуальное насилие

***
Культура / Выпуск № 146 от 27 декабря 2013

Алексей ГЕРМАН: Да, я хам, но все претензии — после съемок

Неизвестный монолог известного режиссера о том, как он делал свои великие фильмы, понимая, что все зависит от массовки

27.12.2013 
 

В уходящем году не стало Алексея Германа, великого режиссера и большого друга «Новой». Первый публичный показ его фильма «Трудно быть богом» состоялся на юбилее нашей газеты — 1 апреля 2013 года.

Это интервью было взято шесть лет назад. Мы решили дать его монологом: в случае с Германом журналист со своими вопросами неуместен. Как оператор в кадре. Задача и того и другого вовремя включить камеру или диктофон и не мешать. Ни Герману, ни читателям.

Подростком я связался с блатными. Они таскали в трамваях кошельки и носили за голенищем медицинские скальпели. Они водили меня в «Метрополь», я водил их домой, и папа говорил: «Какие у твоих друзей замечательные лица. Но почему они все ходят в высоких сапогах?»

 В «Проверке на дорогах» под заминированным мостом проплывает баржа с советскими военнопленными. Их изображали зэки (основная статья — изнасилование). «Какие лица! — повторял вслед за папой Константин Симонов. — Какие лица!» Особенно ему нравился комбриг в центре. В жизни комбриг был барменом-валютчиком из гостиницы «Европейская». Симонов умер и не узнал, что это уголовники. Я не признался: он был советский человек, он бы меня проклял.

 Но где еще я мог взять шестьсот мужчин в возрасте от 18 до 50, которые согласятся побриться наголо? И главное, ну-ка набери в гражданской массовке столько интересных лиц! А именно они — тот раствор, который делает картину, который может погрузить зрителя в правду. Артист сам по себе — никогда. Он — персонаж, вставленный в жизнь, он кого-то изображает. Жизнь в кино — это массовка. Но если артиста с ней соединить, попадаешь в плен мира, который существует по своим законам. И дальше зритель никуда не денется.

Что такое «Андрей Рублев»? Что там есть? Потрясающий Солоницын? Да ничего подобного. Просто Тарковский посадил его в мир, который сотворил, где хохочут, где плавают, где — «летююю», он слился с этим миром, и получилось потрясающее кино.

 Если картина снимается семь лет, то четыре года из них я смотрю массовку. Все, что крупным зерном, все лица, которые попадают в камеру, утверждаются, одеваются, гримируются мной. До пуговиц, до соплей, до небритости. Тут же стоит фотограф и снимает. Общий план, крупный план. Нет, не то. В дерьме обвалял, шапку переодел — хлоп! — получилось. Иногда же гримируешь, гримируешь, одеваешь, одеваешь — и все впустую. «Мой друг Иван Лапшин» я хотел закончить так: улица, дождь, играет оркестр, мужчина что-то выговаривает девочке, она вырывает руку, идет, выводит нас на подъезд, в подъезде стоят люди и среди них мои молодые мама и папа. Они слушают дождь. Маму нашли, папу нашли. Курсанта милицейского училища. Похож необычайно. Одели, загримировали. Но камера наехала — и все выдала: стоит баран, тупой баран. Не нужен мне такой папа.

 А вот сцена митинга на экскаваторном заводе в «Двадцати днях без войны» удалась, хотя там массовка — 5000 человек. Их согнали по звонку Рашидова на воскресенье, цех оцепили милицией, чтобы не сбежали, и они там писались. Мне было нужно, чтобы толпа стояла, не шелохнувшись. Добиться этого не получалось — кто-нибудь да мяукнет. Тогда мы повсюду развесили динамики, по моему сигналу из них без предупреждения рявкнуло: «Вставай, страна огромная…» — и все замерли. Получился совершенно застывший цех, который слушает Никулина.

 Для этого эпизода мы скупали повсюду драные ватники. Проходили каждый шов: сначала напильником, потом — паяльником. В «Двадцати днях без войны» мы вообще ничего не шили. Симонов обратился к людям с просьбой приносить на студию старую одежду. И нам понесли — ботики, шубки, варежки, женские пальто, перешитые из немецких шинелей, в которых ходило полстраны. Артистам они очень помогали: в подлинных вещах труднее соврать.

 Даже под подлинное радио труднее схалтурить. Я на «Мой друг Иван Лапшин» специальную ассистентку бросил на подбор исчезнувших мелодий. Вычислил, что они должны быть, ведь композиторов сажали. Нашли, но вытащить удалось чуть-чуть. Оказалось, что и по звуковой дорожке у нас цензурованная хроника: «На собрании присутствовал министр транспорта товарищ…», а дальше — «др…др…др…». У «врагов народа» стерты фамилии. Должности оставлены, лица оставлены. А фамилии по всей хронике — а это десятки километров пленки — стерты. Этот бугорок на пленке стереть можно только вручную. Монтажеры сидели и «цк…цк…цк». Тысячи фамилий.

 А еще трудно соврать в подлинных декорациях, отыскать которые иногда стоит бешеных усилий. Например, поезд образца 1942 года в «Двадцати днях без войны». Перед началом съемок мы послали в Ташкент найти старые паровозы и вагоны замдиректора Веню Рымаря. Он прежде работал в рыбном магазине на Невском. Под угрозой увольнения ему было запрещено встречаться с любой местной властью и показывать кому бы то ни было сценарий. Но я не знал, что Симонов попросил первого секретаря ЦК Узбекистана Рашидова о всесторонней помощи, и Рашидов эту помощь пообещал.

 Веня снял номер в гостинице, и его тут же стали осаждать разные номенклатурные боссы, например, председатель горисполкома г. Ташкента. Веня лег на дно, перебрался в какую-то хибарку, не отвечал ни на какие звонки. Мы, приехав, обнаружили Веню, счастливого тем, что его никто не нашел. Но и никаких паровозов найдено не было. Пришлось самому идти на поклон к Рашидову. На свое несчастье, я взял с собой Никулина, которому на все поезда было наплевать, а не наплевать было на комнату для какого-то клоуна, и он с порога про этого клоуна завел. Я надавил ему на ногу как на тормоз — заткнись со своим клоуном, у меня нет поезда, на котором ты поедешь, — и жалуюсь Рашидову, что нам дали состав, полный дерьма, без единого стекла, а берут, как за спальные вагоны. Тот снял трубку: «Министра железнодорожных путей. Рашидов говорит. Ты что же… табулды-табулды-оп-твою-табулды-табулды-на-хрен… уважаемые гости из Москвы… табулды-табулды, чтоб завтра же!.. Какие еще проблемы?»

 И бараки в «Мой друг Иван Лапшин» настоящие. Все, кто в Лапшине играл, жили в этих бараках. В картине есть эпизод: на крыльце воровской хазы парень мнет бабе голую грудь. Мял он ее восемь часов. После съемки женщина ко мне подошла: «Товарищ режиссер, помогите. Что ж он, лапал меня лапал, а закончить отказывается». Подзываю парня. «Да ну ее, она старая». Баба стоит в стороне, не отходит, ждет. Капитан переговорил с солдатами из оцепления. Безрезультатно. Из группы тоже никто не соглашается. Вернулся, развел руками: сам бы это сделал, но при мне жена. «Ладно, понимаю. Дайте на бутылку портвейна». Дал.

 Заброшенная деревня в «Проверке на дорогах» тоже настоящая. Мы искали ее по всей России. Считалось, что у нас полно брошенных деревень. На самом деле их не было. Потому что в ту же секунду такую деревню или разбирали на дрова, или для потехи сжигали. Нашли в Калининской губернии… Единственная улица, восемь изб, скрипят оторванные двери, лежат иконки на порогах. Я увидел и просто задохнулся.

 Очень милая женщина из цеха комбинированных съемок предложила удлинить улицу до 20 домов. Подписали договор. Они сделали избы с крышами, снегом, величиной в два телевизора, повесили на веревках. Смотрим отснятый материал. Идет Ролан Быков по улице, что-то кричит, а сзади на веревках болтаются десять домов. И сколько я после работал с комбинаторами, столько они мне вешали дома на веревках. Я их боюсь и ненавижу. И стараюсь как-то справляться без них.

 В «Хрусталев, машину!» есть эпизод на железнодорожной станции. И в нем все настоящее — и станция, и ее жители. Настоящее снимать всегда интересно, но и непросто: на той же станции шла такая пьянь! Раз в середину съемки въехал состав. Тепловоз высокий. Оттуда высунулся машинист, попытался помахать нам рукой и с трехметровой высоты навернулся вниз. Его подняли, засунули назад, окровавленная морда снова появилась в окне, заулыбалась, и это поехало дальше. Своих пьяных со съемочной площадки я гоню нещадно. Лишь однажды допустил и даже сам напоил.

 Репетировали объяснение на пристани Миронова и Руслановой, и вдруг перед ней морячок в белом кителе начал танцевать танго тридцатых годов. Пьяный механик с судна. Пришел и танцует. Чудно, дивно, но дождь, снимать нельзя. Договорились, что завтра повторит. Утром механик сидит в своей каюте, составляет ведомости, хмурый, не подступись. Сниматься отказывается. Достаю водку, предлагаю выпить за знакомство, всаживаю в него всю бутылку — «Хрен с тобой, пошли танцевать».

А еще у меня кадры по сто метров, потому что, когда кино сшивают из маленьких кусочков, теряется иллюзия реальности, и людям из массовки надо эти сто метров прожить. Они готовы. Но очень боятся не запомнить последовательность действий. Жена одного станционного персонажа из «Хрусталев, машину!» жаловалась, что он из-за съемок супружеских обязанностей не выполняет, только ходит и твердит свою реплику: «Я вообще-то техник, но заведую водокачкой». При этом каждые съемки он мне говорил: «Я вообще-то техник, но работаю водокачкой». Я, естественно, орал: «Заведую, идиот, за-ве-ду-ю!» — он плакал и каялся. Но стоило включить камеру, и снова раздавалось: «Я вообще-то техник, но работаю водокачкой».

Или бабушка из той же картины, которая отсидела 20 лет и при виде энкавэдэшной формы по-прежнему обмирала. Таким я вставляю в ухо микрофончик без провода. Артист из массовки идет, а рядом на четвереньках ползет ассистент режиссера и командует: правей, левей, понюхал палец, почесался, остановись, гад. Иногда человека из массовки надо похвалить, иногда на него прицыкнуть, иногда напугать, иногда подкупить.

 На роль серых офицеров в «Трудно быть богом» мне привели двух литовцев. Лица поразительные. Но ничего по-русски не понимают. Ни-че-го. Я им говорю: «Триста долларов в день. Может, вспомните русский язык? Но увижу, что в голове переводите, — катитесь». Через пять минут вернулись два Ломоносовых.

При этом массовка должна понимать, что они соучастники художественного процесса, наши друзья и братья. И не дай бог им кто-то хамит! На «Лапшине…» мне не спалось ночью, и я пошел по гостинице искать собеседника. Никого не нашел и от горя уснул в костюмерной в куче шмоток. Проснулся от скандала: «Что значит ветром? Что значит в Волгу? Полезайте и принесите!» Костюмерша орет на статиста, которого мы выдернули с конференции научных работников и упросили сняться. У него накануне сдуло шляпу. Пришел объясняться, а ему не возвращают паспорт. Я выпрыгиваю из тряпья. Перед одним извиняюсь, другую покрываю матом, слезы, рев, ее успокаивают, его успокаивают, все братаются, а я уползаю досыпать.

Хамить, материться и драться на съемках позволено только мне. Потому что снимать кино и быть не хамом нельзя. Вся массовка придет из актерского отдела «Ленфильма» плюс две дочки портнихи. Декорация будет сделана из дешевого шпунта, и в два раза меньше, чем надо. Пленка будет украинская. Артисты будут саботировать и капризничать.

Одному артисту перед командой «Мотор!» я давал оглушительную пощечину. У артиста были пустые глаза. А после пощечины пустыми глаза хотя бы первые несколько секунд точно не будут. В «Двадцати днях без войны» мы старались, чтобы исторических персонажей играли похожие на них люди.

Собственно, такой исторический персонаж в картине был один — первый секретарь ЦК Узбекистана Юсупов на заводском митинге. В ресторане в Фергане заметили певца. Похож. Сняли. Через два года вызываем этого лабуха на озвучку. И вдруг входит толстый узбек. Уже абсолютный секретарь обкома. Депутатский значок, значок «Отличник кинематографии», еще что-то, кейс сзади несет холуй. Баа! С тех пор снялся в тринадцати фильмах. Кого ж ты, дорогой, играл? Играл начальников: начальника партизанского отряда, начальника оборонного завода. Ну, молодец. Иди к микрофону, произноси свою речь. А мне требовалось, чтобы в конце голос дрогнул. И в нужный момент я схватил его за ширинку. Голос сразу стал осипшим.

Гурченко регулярно говорил гадости, чтобы думала о том, какая я сволочь, а не о зрителях на площадке. Ей нельзя думать о зрителях. Она начинает показывать. И она сыграла блестяще, но меня ненавидела. Даже организовала против меня бунт. Формальный предлог — дал поджопника капитану милиции, которого вообще следовало убить: мы пять часов ждали погоды, а когда разволокло, у него, видите ли, созрел бешбармак, и он, не предупредив, снял оцепление, и на нас с воплем «Никулин, Никулин!» ринулась громадная толпа. Съемочный день был сорван.

Когда капитан, покушав свой бешбармак, вернулся, я его сапогом и припечатал. Бунтовщики требовали, чтобы я извинился и изменился. А я уехал. День не снимаем, два не снимаем, на третий явились с повинной. «Ну что, довольны? Будем закрывать картину? Симонов вам этого не простит. Зато вас всегда будет уважать Людмила Марковна». Договорились — да, я деспот, да, я хам, но все претензии — после съемок.

Усмирять Ролана Быкова было проще. Что такое Ролик? Божественно талантливый артист и плут. Американские сигареты он уходил курить в кадр, где у него никто не стрельнет. В буфете выгребал из кармана жуткую мелочь и считал до тех пор, пока чье-то сердце не выдерживало. И стоило ему закапризничать — я натравливал на него своего директора Феликса Михайловича Эскина. Дальше было так: по коридору шел Эскин с тремя огромными бухгалтерскими книгами и счетами, за ним плелся Ролик. Эскин складывал, умножал, щелкал и объявлял сумму, которую Ролик должен вернуть. Потом среди ночи или ранним утром раздавался страшный стук в мою дверь. Я в трусах, за дверью Ролик: «Алексей, я столько всего про тебя плохого говорю! Я говорю, что ты идиот, буржуин, куль масла. И я задумался, а почему я так много плохого про тебя говорю? И я понял — это потому, что я тебя люблю. Можно я у тебя поживу?» Прошел в квартиру, прилипая носками к паркету, и лег спать.

В конце концов, и Люська Гурченко меня полюбила. Артисты не прощают поражения. А если успех, если победа — тебе простят всё. Простят и полюбят. А на следующей картине снова будут ненавидеть, а потом снова так же искренне любить.

Вообще мгновенный переход от любви к ненависти и обратно — наше национальное свойство. Классический, несчетное количество раз повторявшийся эпизод: ужинаем с Андреем Мироновым в вагоне-ресторане. За соседним столиком — шахтерская семья. Муж поднимается с бутылкой и стаканом: «Товарищ Миронов, разрешите познакомиться. Я — Иванов, супруга Галя и дочка Леночка. Леночка, поздоровайся с дорогим нашим артистом». Миронов встает, говорит, что очень благодарен, но, с вашего позволения, выпьет лимонаду за шахтеров, за жену Галю, за дочку Леночку, за подземный труд. Проходит полчаса: «Товарищ Миронов, я не понимаю, почему, товарищ Миронов, вы отказываетесь выпить с простым рабочим? Не уважаете?» И, наконец, финальное: «Жидовская морда, брезгуешь с русским человеком!..»

Таков наш народ. Такова наша жизнь. Такая у меня массовка. Другое дело, что же с этим народом веками делали: и пороли, и в солдаты на 25 лет забривали, и землю давали-отбирали, и сажали, и убивали. Генерал, начальник астраханской милиции, с удовольствием вспоминал, как в 1935 году они избавили город от бродяг: втыкали в скамейку на пристани иголки, острием наверх. Бродяга сойдет с парохода, они его на эти иголочки посадят, еще и машинного масла на ватник капнут, подожгут, он поорет, повырывается и больше в Астрахань ни ногой.

 А тот капитан с бешбармаком после поджопника только дико меня зауважал.

Когда запретили «Двадцать дней без войны», меня вызвал секретарь горкома по идеологии Лопатников, бывший директор какого-то провинциального театра. Как всегда бывает в таких ситуациях, при закрытых дверях мы курили, почти дружили, и он мне объяснял, что в фильме все очень точно, атмосферу я очень точно передал, и артистка-истеричка очень похожа. Но если это образ советской артистки в кино, то такого быть не может. Военного журналиста Никулин сыграл замечательно. Но если это у меня образ советского писателя на экране — это никуда не годится. И когда я умру, про меня, грубияна и драчуна, снимут фильм, и это будет образ советского режиссера, и играть меня будет кто-то вроде Вячеслава Тихонова.

Мне на мой посмертный образ в чужом кино наплевать. У меня другие надежды и страхи.

 ...После войны папе дали квартиру на Мойке, возле Пушкинского дома, и он часто писал, что боится: вдруг войдет Александр Сергеевич и спросит: «А ты что тут делаешь? Пшел вон…»

Я папу понимаю. Каждую из своих картин я б с удовольствием снял заново.


Рецензии