Письмо князю Трубецкому

Когда созвездия с луною хороводят,
Охота размышлять сама собой находит.

Я обращаюсь к В а м с посланьем, Трубецкой,
Но буду говорить всё больше сам с собой.
И перво-наперво имею я желанье
Наехать на невежд, достойных порицанья,
Что, в дело не своё, собачее, суясь,
Заводят речь о том (ну, не смешно ли, князь?),
О чём судить нельзя без знания теорий.
И сколько глупостей в их пошлом разговоре!
Языкознание, — орут они, язвя, —
Наукой точною назвать никак нельзя:
В ней всё расплывчато, темно, гуманитарно,
Как в херомантии ворожеи базарной.
Наденьте, умники, на нос велосипед,
Вперите взор в экран, читайте мой ответ:
Вы хоть когда-нибудь без языка пытались
Произвести простой мыслительный анализ?
Пускай поверхностно, как вам не привыкать,
Несвязно, неумно и плоско рассуждать?
Так вот, ни размышлять, ни размышлять пытаться
Без речи никому на свете не удастся.
Чем был бы этот мир без языка, без книг?
Он был бы тёмный лес, суров, дремуч и дик,
Саванна голая, безрадостная тундра.
Прожить без языка не то чтоб очень трудно,
Но попросту нельзя. Мудрей тебя, технарь,
Пещерный житель был, завшивевший дикарь,
Который первый знак на камне камнем высек.
Он теоретик был, философ, лирик, физик,
Первопроходцем был, Колумбом, для людей
Открывшим континент понятий и идей.
Дух одного, в значках корявых и убогих
Запечатленный, стал доступен духу многих.
Как звался он? где жил безвестный человек?
Я чую тень его внутри библиотек.
Все академии и все науки храмы
Суть детища его нехитрой пиктограммы.
Его открытие — бессмертья эликсир.
О, сколько мертвых душ с тех пор он воскресил!
Ему бы памятник создать нерукотворный
И перед ним скосить траву косой проворной,
Дабы расчистить путь туристам и гостям!

Тому давным-давно культура египтян
Угасла, замерла. И росписи на стенах,
И иероглифы священные на стелах,
И «Книги Мертвых» текст умолкли для живых,
Язык папирусов задумчиво притих.

О, сколько сгинуло исписанных рулонов
От нечестивых рук безмозглых богомолов,
Которые их жгли, кромсая, рвя и мня,
За это заслужить билет на небо мня.
А мне, князь, будь земля чуть-чуть получше ада,
Ни бога, ни небес, ни райских кущ не надо.
Вы сами нынче где? Неужто в том краю,
В который я попасть желаньем не горю?
Унылый мир певцов псалмов одноязыких,
Носителей ночных рубашек в нимбах зыбких.
Всю вечность слушать их занудливый хорал!
На вашем месте, князь, я бы от них удрал.
Куда? Да хоть куда. Туда, где Алигьери
Из сумрачных легенд, поверий, суеверий
Слепил и разместил чистилище и ад.
Как он влечёт к себе! Какой бесценный клад
И для философов, и для языковедов!
О, сколько можно бы там получить ответов,
На сколько тайн пролить возможно было б свет
И сколько нового постигнуть из бесед!
Вергилий, Архимед, Эратосфен и Плиний
Там диспуты ведут друг с другом на латыни
И на божественном Эллады языке;
Там бродит Диоген с лампадою в руке;
Сапфо поёт свои по-эолийски оды;
Там брешет Одиссей про дальние походы,
И приключения, и подвиги свои,
И похождения успешные в любви,
Хотя весь век провел с женою на Итаке,
Где даже детвора не верит в эти враки.
Свои наречья там хранят этруск и гунн
И знает кое-кто язык минойских рун.
Как видите, забав немало в преисподней.
И что в сравненье с ней тоскливый рай господний?

От темы основной отвлекся я весьма.
Об чём там речь-то шла? Ах, да, про письмена,
На Нила берегах дремавшие веками.
Кто из богов прислал нам древний текст на камне,
Кроссворд из трёх частей, который прочитал
Великий Шампольон, достойный высших хвал?
Он выскреб смыслы букв из гранодиорита
И заново открыл историю Египта.
Монументальный мир гигантских пирамид
Восстал из тьмы веков и с нами говорит.
О чём? О том да сём. О битве под Кадешем,
О кошек и мышей сражении потешном.
И были комиксы у них уже тогда —
«Плейбой» папирусный без срама и стыда:
Там обнаженная фривольная девица
На чресла фраера перёдницей садится.
Что можно почерпнуть из этих поз и сцен?
В них время не внесло особых перемен.

Для Шампольона мне хвалебных слов не жалко.
Мыслитель, эрудит, не мистик, не гадалка,
Не бормотанием убогого псалма
Проникнул в тайну он, а трезвостью ума;
Посредством ворожбы и набожной молитвы 
Не понял бы вовек загадочной билингвы.

В глубокой древности авгуры и жрецы
Гадали о судьбе по печени овцы.
До нас инструкция дошла: овечья печень,
Рисунок разделён на дольки и размечен;
На дольках тех — богов этрусских имена.
Об этом вспомнил я, поскольку на меня
Однажды снизошло, в процессе размышленья,
Своеобразное такое озаренье:
В ведийском есть глагол «смотреть» — от корня *ik-,
А в yákrt «печень» yak- — почти его двойник,
Но с е аблаутным, как и в литовском jãknos.
Обычай варварский в проблему вносит ясность:
«Печёнка» — это то, на что глядел авгур.
Гусиный потрох ли, кудахтанье ли кур —
В те времена народ гадал на всякой чуши.
Что делать, не было еще кофейной гущи.
Эх, первобытные! вы были так темны!
Не то что нынче, а? Мы все просвещены,   
Не так ли? Разум наш логичен и раскован,
И ни один дурак не верит гороскопам;
Никто не суевер, никто не мракобес,
Нас выпестовали наука и прогресс.
А если вякают порою могикане,
Что мы, мол, без мозгов, они одни с мозгами,
То мы и с помощью безмозглой головы
Кумекаем ясней конечностей их вый;
Светлей сияние залысин наших голых,
Чем проблески ума во глубине голов их.

Я снова не совсем о том заговорил.
Вернёмся-ка назад — туда, где плещет Нил.
Мне вспоминается один фрагмент кроссворда.
Как звался еретик? В картушах имя стёрто.
Угодный солнцу царь, взобравшись на престол,
Единобожия эксперимент провёл…

(Да-с; много всячины, слывущей новизною,
Покрыто плесенью, смердящей стариною.
Об этом некогда вещал Экклезиаст:
Трепаться о пустом он был вельми горазд.) 

…Народу ж был милей привычный зримый идол,
Он смысла в божестве единственном не видел; —
И стольный град царя, покинутый людьми,
Придворными его и членами семьи,
Растаскан по камням, песком пустынь покрылся,
А суверен исчез в веках и там забылся.
Хотел построить рай в стране — а вышел флоп;
Едва отдал концы — народ нажал на стоп.

(Не то что на Руси, где семь десятилетий
Молились на вождя и на его наследье.
Какой-то пациент, в народе говорят,
Всерьёз или шутя, намалевал плакат
И над дверьми в дурдом повесил: «Ленин с нами!»
И дураки порой бывают остряками.)

И прокляла толпа царя-еретика.
Кто знает, где его витают Ба и Ка?
Его бы Данте мог упомянуть терциной,
Когда бы вник в его идиолект старинный,
Что было б мудрено: он и в стране Та-Кем
Не понимаем был, наверное, никем.
Таков обычный люд: едва почуют заумь —
Вмиг опускается в душе у них шлагбаум.

Пророки, фюреры, вожди и вожаки,
Повесили бы вы на рты себе замки!
Завязывайте врать толпе лужёным горлом,
Жестикулируя и жгя сердца глаголом!
Побольше ясности, побольше простоты!
Зевает публика от мутной сложноты.
Ей образы нужны, и образá, и краски,
Звезда, икона, крест, болван тьмутараканский;
Или златой телец, за что без лишних слов
Три тыщи туловищ остались без голов.
Вот только толку что? Народу и сегодня
Дороже золото, чем заповедь господня,
Особенно когда у бога нету рта
И он имеет вид горящего куста.

Беседовать с кустом колючки или с ракой…
Мужик был пьян небось иль накурился крака.
Такой же психопат, с него пример беря,
Одиннадцатое устроил сентября.
Американский куст отмстил за оскорбленье:
Наслал на изверга карающих тюленей.
Блажен, кто сдал его врагам за двадцать пять
Милльонов долларов. Златой телец опять
Победу одержал, почти как на Синае:
Реальный куш ценней, чем обещанье рая.
Уж если предан был Христос почти за так,
Неведомый талиб был вовсе не дурак,
Когда бородача за миллионы выдал.

О золотой телец, ты мой любимый идол!
Скажи лишь где кого кому — и вмиг продам
За чистоган богов чертям, чертей богам,
Котам — мышей, мышам — секреты мышеловок,
А всяким пошлякам, охочим до дешёвок, —
Супругу бывшую, вонючую свинью,
И душу дьяволу — чужую и свою.
Вот только сатане на чёрта эта штука?
Ни шубы из неё не сшить, ни полушубка. 
Телец, ты мой господь, бию тебе челомъ:
Спаси от нищеты, осыпи мя бабломъ!
А лучше целиком отдайся, не ломайся!
Дай растопить в печи твоё святое мясо.
Твою говядину азъ в оборот пущу,
Богатым стану сам, других обогащу.
Насыть мой гладный взор сверканием червонным,
Пресыть мой слух живым (не колокольным) звоном!
Эх, много сволочей, и падл, и сук могу
Я заложить, продать, нашлось бы лишь кому.
Продам коллег козлу манагеру-владыке —
Пускай чихвостит их и делает им втыки.
Приятно наблюдать, как мерзкий негодяй
Даёт такому же мерзавцу нагоняй.
И совесть бы меня ни капельки не грызла,
Своею подлостью я даже бы гордился:
Так ненавистна мне вся эта гнусь и мразь,
Которой сам я был обижен много раз.
Предать того, кто сам меня однажды продал
И этим теплое местечко заработал,
Почёт и выгоду, — ужели это грех?
Хотя благодарить скорей я должен тех,
Кто на моём горбу катался, не краснея.
Вот результат: я горб отбросил, стал стройнее,
И здоровее стал, завистникам назло.
Ну, да, приятелей уменьшилось число.
Их нет. Ну, и плевать. Их не было и ране.
Доброжелательность во рту — и шиш в кармане.

Что думал, то сказал, и пожалел уже.
Сейчас раздастся вой этических ханжей.
У них все ярлыки и штампы наготове,
Им кажется: смогли поймать меня на слове.
Противен богу я и нравственный урод! —
Визжит их брызжущий слюнями гнева рот.
Вот как ответил бы я нравственным красавцам:
— Вы богохульники. Зовя меня мерзавцем,
Вы обзываете и бога подлецом:
По образу его мы созданы творцом.
Религиозный хмырь, сомнения отсеяв,
Зовёт животными агностиков, афеев,
Считает сам себя святей и чище всех,
Поскольку замолил в исповедальне грех,
Хотя известно всем, что самый дикий хищник
Безвредней ангела для дальних и для ближних.
Уместно ли людей зверью уподоблять?
Не аморально ли животных оскорблять?
Народная молва гласит: перед зверями
Не бзди и не дрожи, не путай их с людями.
По Дарвину, примат, спустившийся с дерев,
Очеловечился. Он прав был или лев?
Тут вспоминается один пассаж из Ницше —
См. под «колесом причины», чуть пониже:
Преступник в грудь вонзил несчастной жертве нож,
Чтоб обокрасть её, и верит в эту ложь.
Признаться сам себе стесняется убийца,
Что жаждал кровь пролить и этим насладиться.
Но Заратустра нам не ахти что открыл:
Всё это сам язык давно отобразил
Не хуже, чем творец нетленного шедевра.
Обычай ублажать богов кровавой жертвой
На всех материках практиковали встарь,
Нередко кровь людей струилась на алтарь.
Названье алтаря в латыни сохранилось —
По ротацизму в нём s в r преобразилось:
Так форма ara там из *asa развилась,
А слово aser «кровь» — того же корня *as-.
Кровь — это что лилось при жертвоприношеньи.
Армянское ariun — того ж происхожденья,
И форму ásrt id. до нас донёс санскрит,
И asins латышей значенье «кровь» хранит;
И eshar хеттское, и éar древних греков 
Об извращенчестве свидетельствуют предков.

Я обречён дружить в сообществе локтей:
Два локтя — хорошо, четыре — пробивней,
А дюжина — сильней в три раза, чем четыре,
А армия локтей мощней всех танков в мире.
Враги понятнее: от них добра не жди;
С друзьями же всегда всё будет впереди:
И радость, и печаль, и верность, и коварство.
Их нутряной мирок темней гиперпространства.
Да что там, тёмная материя и та
В сравненье с их душой — сплошная яснота:
Её хоть астроном компьютером исчислил.

А дело было так: он телескоп прочистил
И в небосвод вперил всезрящий окуляр.
Он звёзды наблюдал, считал и округлял,
И предъявил баланс астральной бухгалтерьи:
Аж девяносто шесть процентов всей матерьи
Нельзя ни разглядеть, ни как-то ощутить,
Хотя процентов сих не может там не быть:
Иначе бы уже распалася Вселенна,
Планеты, звезды — всё исчезло бы бесследно,
Элементарные партикулы и те
Растаяли б давно в кромешной темноте, —
Большого Холода эпоха бы настала.
Но, к счастью, тёмная материя спаяла
Тела галактик, звёзд, молекул и частиц,
Как жёсткий диск ряды нулей и единиц.

Бинарный код, язык, людьми изобретенный,
Напоминает мне всемирные законы.
А может, всё вокруг — однёрки да нули?
И нас придумали, точней изобрели?
И некий программист, а может, программистка
То пишет нас на диск, то удаляет с диска?
А юзер нас суёт в пластмассовый ларец,
А там железо есть, — а значит, был кузнец, —
Сознанье же туда вдохнул создатель софта, —
Так сколько ж было их у бытия, творцов-то?
Кто с зеркалом в руках пред зеркалом стоял,
Запомнит навсегда эффект из двух зеркал:
Друг друга зеркала взаимно отражают,
До бесконечности ваш облик размножают.
В конце тоннеля вы — величиной с фотон,
Нуль, мнимое число, фантазия, фантом.
Но то же самое — в обратном направленье.
Так где ж оригинал? и где же отраженье?
А если за стеклом тот тип уйдёт гулять,
То будете ли вы по-прежнему стоять
И в зеркало глядеть глазами невидимки
И с горя проливать незримые слезинки:
«О боже! где моё прекрасное лицо?»
Яйцо ли курицу? иль курица яйцо?
Железо изучать по отраженным лицам —
Иного нет пути нулям и единицам.
   
Профессор физики бывает так речист,
Что рядом с ним немым покажется лингвист.
В своих гипотезах он так метафоричен,
Что лирик рядом с ним почти алгебраичен.
Его теории — картинки да кино,
И как устроен мир, не ведает никто.
А что бы полимер нам не назвать фраземой?
Протон — монемою? молекулу — синтемой?
С приставкой электрон уместно бы сравнить;
У слова корень есть — ядро, и расщепить
Его на пару морф, не различимых взглядом,
Проблематичнее, чем заурядный атом.
На небе, на земле — куда ни поглядим,
Что видим мы? Ряды синтагм и парадигм.
Чем занимается, по-вашему, генетик?
Я одного спросил, он дал такой ответик:

— Ах, незавидная досталася нам выть.
Случается, с тоски берёт охота выть.
Тогда я выхожу, гуляю по аллее,
А на уме одни интроны да аллели.
Я смысла в них ищу, я их познать хочу,
Спираль дуальную никак не раскручу
И, как бы день и ночь к познанью ни стремился,
Не понял до сих пор их подлинного смысла.
Уж больно сложный код и шибко длинный текст.
От формул в голове — сверкание и треск,
Извилины в мозгах свиваются в спирали,
Глаза ценить красу природы перестали,
Не видят контуров изысканных цветка:
Как в микроскоп глядят и ищут ДНК.
И в тулове зверей, и в легкой форме птичьей
Улавливают сходств не меньше, чем различий.
В этимологиях молекул кислоты
Скрываются родства исконного следы.
Когда бы волк узнал, что он, кормясь маралом,
Уподобляется поганым каннибалам,
Он плакал бы и выл, маралий бок жуя:
«Млекопитающим марал был, как и я!
Наш общий предок жил ещё при динозаврах,
А я сегодня ем сородича на завтрак».
Как мерзок моралист, читающий мораль,
Который сам себя морально замарал,
Черёво осквернив путем каннибализма!
Ему б очиститься — постом, молитвой, клизмой —
И искупительный раскаянья понос
Обильно оросить потоком горьких слёз,
А он, набив живот невинной плотью агнца,
Берётся обличать в грехах вегетарьянца.
А ты, языковед, что делаешь, мой свет?

— Из-за горы томов я шлю тебе привет, —
Сказал я.
               
                 Поглядел в окно на сад и кущи,
И на цветущих роз роскошный куст пахучий,
Пытался разглядеть аминокислоту,
Но различил клише и штампов тошноту.
Как будто мало их в бездарностях лубочных
И в доморощенных художествах безбожных,
Сама природа кич суёт нам под носы.
Мотивы в розочках, как дамские трусы,
Метафорой любви затасканной блестели,
И надоевшею символикой на стебле
Торчали врозь шипы. В квадрате из стекла
Природа летняя казалась так пошла,
Как занавесочки на кухне или в спальне.
Цветистые слова и те оригинальней:
В них называется предмет не напрямик,
А вкривь, но человек настолько к ним привык,
Что этой кривизны совсем не различает;
Языковед и тот её не замечает.

— К примеру: КУЩа ‘дом’ — от корня заКУТка;
Но КУЩа ‘заросли’, ‘кустарник’ — от КУСТа.
Плевать, что в словаре толково-бестолковом
Они считаются одним и тем же словом.
Вот так, ученый друг, я слова вещество
Членю, ищу в корнях родство и неродство.
Узнать пытаюсь, где омонимы случайны,
А где, наоборот, различное звучанье
От корня одного произвелось на свет
В краях неведомых тому дцать тысяч лет.
Я тоже, как и ты, генетик, твой коллега.
Я изучаю мысль, ты — тело человека.
Но формы тел — одни и те же на века;
Куда изменчивей строенье языка.
Я, как и ты, стремлюсь познать значенье гена,
Я копошусь в стогах языкового сена
И только изредка в нём нахожу иглу —
Тогда танцую я, как козлик на лугу.
Я одержим мечтой услышать кроманьонца
И первых жителей страны восхода солнца,
Но более всего — узнать, когда возник
И в местности какой тот дивный праязык,
Который в старину на сатэм и на кентум
Распался и пошёл гулять по континентам.
Вот и письмо строчу я этим языком:
Он к группе сатэмной восходит прямиком.

Но мне уже пора. Прошу прощенья, княже,
Что вам надоедал эпистолярной лажей.
Я лаконичен был, пожалуй, чересчур.
Причина — лень моя, а также абажур:
Он вспыхнул за окном в особняке соседнем.
Лучи закатные разлились по растеньям.
Уж вечер. У пера покоя попрошу,
Хотя пером давно эпистол не пишу.
Ваш адрес, князь, увы, известен мне неточно,
И не мудрей меня всезнающая почта,
И вам, скорей всего, прочесть не суждено
Мою записочку. Да мне и всё равно.
Я только об одном сердечно сожалею:
Что до конца познать всех истин не успею
И даже крохотной ничтожной части их.
Всё то, что я открыл, дешифровал, постиг,
Пускай уйдёт со мной. Потомки вновь откроют.
Пусть памятник себе нерукотворный строят.
Посмертная хвала, ажиотаж и свист —
На них чихать хотел агностик-атеист.
Жизнь в памятях, в сердцах не мене иллюзорна,
Чем рай на небесах, и даже боле спорна.
В феноменальный мир не стоит приходить,
Но раз уже пришёл, то надо век продлить,
А лучше вообще не уходить вовеки,
Как боги, коих нам насочиняли греки.
Чтоб каждый вечно жил и вечно был здоров —
Не это ль главная задача для мозгов?
Легко фанатику безграмотному: мнит он,
Что в вечность улетит, разорван динамитом.
Его послушать, так начитанный афей,
Безбожный жизнелюб и гуманист, глупей,
Чем он, и вообще походит на скотину,
Поскольку в пошлую не верит писанину,
А верящий в неё, хотя и не читал,
Глубокой мудрости являет идеал.
И как прикажете вести борьбу с абсурдом?
Подумать есть о чём, и даже чем, но утром.
Эх, сколько утр, одно другого мудреней,
Уж было. Час настал для теленовостей.
Пора их посмотреть, на топчане валяясь.

Ну, вот, любезный князь, теперь я   з
                                                                 а
                                                                     к            
                                                                         р               
                                                                           у
                                                                             г
                                                                           л
                                                                         я
                                                                       ю
                                                                     с
                                                                 ь
                                                             .


Рецензии
На это произведение написано 17 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.