Поэзия русского зарубежья, Владимир Набоков

       Владимир Владимирович Набоков (публиковался также под псевдонимом Сирин (1899 - 1977) — русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед .

          Неродившемуся читателю

     Ты, светлый житель будущих веков,
     ты, старины любитель, в день урочный
     откроешь антологию стихов,
     забытых незаслуженно, но прочно.

     И будешь ты, как шут, одет на вкус
     моей эпохи фрачной и сюртучной.
     Облокотись. Прислушайся. Как звучно
     былое время -- раковина муз.

     Шестнадцать строк, увенчанных овалом
     с неясной фотографией... Посмей
     побрезговать их слогом обветшалым,
     опрятностью и бедностью моей.

     Я здесь с тобой. Укрыться ты не волен.
     К тебе на грудь я прянул через мрак.
     Вот холодок ты чувствуешь: сквозняк
     из прошлого... Прощай же. Я доволен.


    РАССТРЕЛ

 Бывают ночи: только лягу,
 в Россию поплывет кровать;
 и вот ведут меня к оврагу,
 ведут к оврагу убивать.

 Проснусь, и в темноте, со стула,
 где спички и часы лежат,
 в глаза, как пристальное дуло,
 глядит горящий циферблат.

 Закрыв руками грудь и шею,-
 вот-вот сейчас пальнет в меня!-
 я взгляда отвести не смею
 от круга тусклого огня.

 Оцепенелого сознанья
 коснется тиканье часов,
 благополучного изгнанья
 я снова чувствую покров.

 Но, сердце, как бы ты хотело,
 чтоб это вправду было так:
 Россия, звезды, ночь расстрела
 и весь в черемухе овраг!


    К РОССИИ

 Отвяжись, я тебя умоляю!
 Вечер страшен, гул жизни затих.
 Я беспомощен. Я умираю
 от слепых наплываний твоих.

 Тот, кто вольно отчизну покинул,
 волен выть на вершинах о ней,
 но теперь я спустился в долину,
 и теперь приближаться не смей.

 Навсегда я готов затаиться
 и без имени жить. Я готов,
 чтоб с тобой и во снах не сходиться,
 отказаться от всяческих снов;

 обескровить себя, искалечить,
 не касаться любимейших книг,
 променять на любое наречье
 все, что есть у меня,- мой язык.

 Но зато, о Россия, сквозь слезы,
 сквозь траву двух несмежных могил,
 сквозь дрожащие пятна березы,
 сквозь все то, чем я смолоду жил,

 дорогими слепыми глазами
 не смотри на меня, пожалей,
 не ищи в этой угольной яме,
 не нащупывай жизни моей!

 Ибо годы прошли и столетья,
 и за горе, за муку, за стыд,-
 поздно, поздно!- никто не ответит,
 и душа никому не простит.



     РОДИНА

 Бессмертное счастие наше
 Россией зовется в веках.
 Мы края не видели краше,
 а были во многих краях.

 Но где бы стезя ни бежала,
 нам русская снилась земля.
 Изгнание, где твое жало,
 чужбина, где сила твоя?

 Мы знаем молитвы такие,
 что сердцу легко по ночам;
 и гордые музы России
 незримо сопутствуют нам.

 Спасибо дремучему шуму
 лесов на равнинах родных,
 за ими внушенную думу,
 за каждую песню о них.

 Наш дом на чужбине случайной,
 где мирен изгнанника сон,
 как ветром, как морем, как тайной,
 Россией всегда окружен.


     РОДИНА

 Когда из родины звенит нам
 сладчайший, но лукавый слух,
 не празднословью, не молитвам
 мой предается скорбный дух.

 Нет, не из сердца, вот отсюда,
 где боль неукротима, вот -
 крылом, окровавленной грудой,
 обрубком костяным - встает

 мой клекот, клокотанье: Боже,
 Ты, отдыхающий в раю,
 на смертном, на проклятом ложе
 тронь, воскреси - ее... мою!..


          России

     Не предаюсь пустому гневу,
     не проклинаю, не молю;
     как изменившую мне деву,
     отчизну прежнюю люблю.

     Но как я одинок, Россия!
     Как далеко ты отошла!
     А были дни ведь и другие:
     ты сострадательной была.

     Какою нежностью щемящей,
     какою страстью молодой
     звенел в светло-зеленой чаще
     смех приближающийся твой!

     Я целовал фиалки мая,--
     глаза невинные твои,--
     и лепестки, все понимая,
     чуть искрились росой любви...

     И потому, моя Россия,
     не смею гневаться, грустить...
     Я говорю: глаза такие
     у грешницы не могут быть!



          ***

     Для странствия ночного мне не надо
     ни кораблей, ни поездов.
     Стоит луна над шашечницей сада.
     Окно открыто. Я готов.

     И прыгает с беззвучностью привычной,
     как ночью кот через плетень,
     на русский берег речки пограничной
     моя беспаспортная тень.

     Таинственно, легко, неуязвимо
     ложусь на стены чередой,
     и в лунный свет, и в сон, бегущий мимо,
     напрасно метит часовой.

     Лечу лугами, по лесу танцую --
     и кто поймет, что есть один,
     один живой на всю страну большую,
     один счастливый гражданин.

     Вот блеск Невы вдоль набережной длинной.
     Все тихо. Поздний пешеход,
     встречая тень средь площади пустынной,
     воображение клянет.

     Я подхожу к неведомому дому,
     я только место узнаю...
     Там, в темных комнатах, все по-другому
     и все волнует тень мою.

     Там дети спят. Над уголком подушки
     я наклоняюсь, и тогда
     им снятся прежние мои игрушки,
     и корабли, и поезда.


           Путь

     Великий выход на чужбину,
     как дар божественный, ценя,
     веселым взглядом мир окину,
     отчизной ставший для меня.

     Отраду слов скупых и ясных
     прошу я Господа мне дать,--
     побольше странствий, встреч опасных,
     в лесах подальше заплутать.

     За поворотом, ненароком,
     пускай найду когда-нибудь
     наклонный свет в лесу глубоком,
     где корни переходят путь,--

     то теневое сочетанье
     листвы, тропинки и корней,
     что носит для души названье
     России, родины моей.


          Россия

     Плыви, бессонница, плыви, воспоминанье...
     Я дивно одинок. Ни звука, ни луча...
     Ночь за оконницей безмолвна, как изгнанье,
        черна, как совесть палача.

     Мой рай уже давно и срублен, и распродан...
     Я рос таинственно в таинственном краю,
     но Бог  у юного, небрежного народа
        Россию выхолил мою.

     Рабу стыдливую, поющую про зори
     свои дрожащие, увел он в темноту
     и в ужасе ее, терзаньях и позоре
        познал восторга полноту.

     Он груди вырвал ей, глаза святые выжег,
     и что ей пользы в том, что в тишь ее равнин
     польется ныне смрад от угольных изрыжек
        Европой пущенных машин?

     Напрасно ткут они, напрасно жнут и веют,
     развозят по Руси и сукна, и зерно:
     она давно мертва, и тленом ветры веют,
        и все, что пело, сожжено.

     Он душу в ней убил. Хватил с размаху о пол
     младенца теплого. Вдавил пятою в грязь
     живые лепестки и, скорчившись, захлопал
        в ладоши, мерзостно смеясь.

     Он душу в ней убил -- все то, что распевало,
     тянулось к синеве, плясало по лесам,
     все то, что при луне над водами всплывало,
        все, что прочувствовал я сам.

     Все это умерло. Христу ли, Немезиде
     молиться нам теперь? Дождемся ли чудес?
     Кто скажет наконец лукавому: изыди?
        кого послушается бес?

     Все это умерло, и все же вдохновенье
     волнуется во мне, сгораю, но пою.
     Родная, мертвая, я чаю воскресенья
        и жизнь грядущую твою!



            Каким бы полотном

     Каким бы полотном батальным ни являлась
     советская сусальнейшая Русь,
     какой бы жалостью душа ни наполнялась,
        не поклонюсь, не примирюсь

     со всею мерзостью, жестокостью и скукой
     немого рабства -- нет, о, нет,
     еще я духом жив, еще не сыт разлукой,
        увольте, я еще поэт.



        СОН

 Однажды ночью подоконник
 дождем был шумно орошен.
 Господь открыл свой тайный сонник
 и выбрал мне сладчайший сон.

 Звуча знакомою тревогой,
 рыданье ночи дом трясло.
 Мой сон был синею дорогой
 через тенистое село.

 Под мягкой грудою колеса
 скрипели глубоко внизу:
 я навзничь ехал с сенокоса
 на синем от теней возу.

 И снова, тяжело, упрямо,
 при каждом повороте сна
 скрипела и кренилась рама
 дождем дышавшего окна.

 И я, в своей дремоте синей,
 не знал, что истина, что сон:
 та ночь на роковой чужбине,
 той рамы беспокойный стон,

 или ромашка в теплом сене
 у самых губ моих, вот тут,
 и эти лиственные тени,
 что сверху кольцами текут...


         Памяти друга

     В той чаще, где тысяча ягод
     краснели, как точки огня,
     мы двое играли; он на год,
     лишь на год был старше меня.

     Игру нам виденья внушали
     из пестрых, воинственных книг,
     и сказочно сосны шуршали,
     и мир был душист и велик.

     Мы выросли... Годы настали
     борьбы, и позора, и мук.
     Однажды мне тихо сказали:
     "Убит он, веселый твой друг..."

     Хоть проще все было, суровей,
     играл он все в ту же игру.
     Мне помнится: каплями крови
     краснела брусника в бору.


 
        ***
               
 Что нужно сердцу моему,
 чтоб быть счастливым? Так немного...
 Люблю зверей, деревья, Бога,
 и в полдень луч, и в полночь тьму.

 И на краю небытия
 скажу: где были огорченья?
 Я пел, а если плакал я -
 так лишь слезами восхищенья...


       ***
 Мой друг, я искренно жалею
 того, кто, в тайной слепоте,
 пройдя всю длинную аллею,
 не мог приметить на листе
 сеть изумительную жилок,
 и точки желтых бугорков,
 и след зазубренный от пилок
 голуборогих червяков.

 
             ***

     Эту жизнь я люблю исступленной любовью...
        По заре выхожу на крыльцо.
     Из-за моря багряною пламенной кровью
        солнце буйно мне плещет в лицо.

     Дуновенья весны, как незримые девы,
        с ярким смехом целуют меня.
     Многозвучная жизнь! Лепестки и напевы,
        и на всем -- паутина огня!

     И когда все уйдет, и томиться я буду
        у безмолвного Бога в плену,
     о, клянусь, ничего, ничего не забуду
        и на мир отдаленный взгляну.

     С сожаленьем безмерным и с завистью чудной
        оглянусь -- и замру я, следя,
     как пылает и катится шар изумрудный
        в полосе огневого дождя!

     И я вспомню о солнце, о солнце победном,
        и о счастии каждого дня.
     Вдохновенье я вспомню, и ангелам бледным
        я скажу: отпустите меня!

     Я не ваш. Я сияньем горю беззаконным
        в белой дымке бестрепетных крыл,
     и мечтами я там, где ребенком влюбленным
        и ликующим богом я был!


          ***

     Нас мало -- юных, окрыленных,
     не задохнувшихся в пыли,
     еще простых, еще влюбленных
     в улыбку детскую земли.

     Мы только шорох в старых парках,
     мы только птицы, мы живем
     в очарованьи пятен ярких,
     в чередованьи звуковом.

     Мы только мутный цвет миндальный,
     мы только первопутный снег,
     оттенок тонкий, отзвук дальний,--
     но мы пришли в зловещий век.

     Навис он, грубый и огромный,
     но что нам гром его тревог?
     Мы целомудренно бездомны,
     и с нами звезды, ветер, Бог.   



           ***

     Есть в одиночестве свобода,
     и сладость -- в вымыслах благих.
     Звезду, снежинку, каплю меда
     я заключаю в стих.

     И, еженочно умирая,
     я рад воскреснуть в должный час,
     и новый день -- росинка рая,
     а прошлый день -- алмаз.

     Из блеска в тень и в блеск из тени
     с лазурных скал ручьи текли,
     в бреду извилистых растений
     овраги вешние цвели.

     И в утро мира это было:
     дикарь, еще полунемой,
     с душой прозревшей, но бескрылой,-
     косматый, легкий и прямой,--

     заметил, взмахивая луком,
     при взлете горного орла,
     с каким густым и сладким звуком
     освобождается стрела.

     Забыв и шелесты оленьи,
     и тигра бархат огневой,--
     он шел, в блаженном удивленье
     играя звучной тетивой.

     Ее притягивал он резко
     и с восклицаньем отпускал.
     Из тени в блеск и в тень из блеска
     ручьи текли с лазурных скал.

     Янтарной жилы звон упругий
     напоминал его душе
     призывный смех чужой подруги
     в чужом далеком шалаше.


          ***

     Милая, нежная -- этих старинных,
     песенных слов не боюсь, и пою...
     О, наклоняйся из сумерек длинных
        в светлую бездну мою!

     Я подарю тебе солнечной масти
     рьяных коней, колесницу в цветах,
     ибо сейчас я не пристальный мастер,
        я -- изумленье и взмах.

     Милая, нежная, я не ошибся,
     часто мне женские снились черты.
     Все они были из ломкого гипса,
        золото легкое -- ты.

     Это, пойми, не стихи, а дыханье,
     мреющий венчик над страстью моей,
     переходящий в одно колыханье
        неизмеримых зыбей.


          Смерть

     Утихнет жизни рокот жадный,
     и станет музыкою тишь,
     гость босоногий, гость прохладный,
     ты и за мною прилетишь.

     И душу из земного мрака
     поднимешь, как письмо, на свет,
     ища в ней водяного знака
     сквозь тени суетные лет.

     И просияет то, что сонно
     в себе я чую и таю,
     знак нестираемый, исконный,
     узор, придуманный в раю.

     О, смерть моя! С землей уснувшей
     разлука плавная светла:
     полет страницы, соскользнувшей
     при дуновенье со стола.


Источники: сайт - http://lib.ru/NABOKOW/stihi.txt
                - http://www.stihi-rus.ru/1/nabokov/


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.