1. Взгляд через прицел

Часть 1. ПОГОРЕЛЬЦЫ

1. ВЗГЛЯД ЧЕРЕЗ ПРИЦЕЛ

Тех, у кого слабые нервы, прошу эту главу пропустить и сразу
перейти к следующей. Здесь присутствуют звёздочки, заменяющие
ненормативную лексику, но это единственная такая глава в книге.
Книга "Никто не виноват" совсем не о мерзостях жизни,
как может показаться при чтении этой главы или
даже при чтении всей первой части книги.
Если же вы принципиально любите позитивные стихи, то переходите
сразу к четвёртой части этой книги — "Да будет воля твоя".
Например,  сюда  http://www.stihi.ru/2017/03/21/10057 

1.
В кис-кис-мяу играли и с девочкой Олей
целовались в кустах: синева небосвода,
пионерское детство, футбольное поле,
макароны с тушёнкой, осиные гнёзда,
Лунный камень в овраге, и паста зубная
поутру на лице, и хождение строем,
и еврейка красивая Энтина Майя,
и недужные звёзды, случайно сгорая
надо всей духотой и сырым перегноем,
этой тиной убогой, беспомощной, жалкой,
и отсутствие книг, и присутствие страха,
и вожатый, поровший кого-то скакалкой,
и физрук, что вожатую Ирочку трахал.
Я-то помню, как молча стоял у трибуны,
и меня называли позором отряда,
и значок пионерский срывали латунный.
Я-то знаю, как слабая память отрадна!

2.
Было так: в городке Кондопога
реконструкция шла ЦБК.
Я на пьяниц поглядывал строго,
жил в общаге, но три мужика,

бывших зэка, ко мне приходили
в день получки на водку стрелять,
про тюрьму, про конвой говорили:
— Вертухаи нас ****или, ***ть!

Куманёк мне рассказывал: — Мурку,
вишь, тушёнкой грузили и так
вентиляцией в грабли к придурку.
Не поймал — и заточкой ***к!..

Я внимательно слушал — такие
дали мне приоткрылись про жизнь,
что запомнилось чётко: «В России
даже сосны садятся, прикинь».

— Дай гитару, — сказали, — забацать
пару песен про сучью страну!
Я отпраздновал ровно семнадцать.
Жаль, гитару никто не вернул.

3.
Дядя Ваня смолил «Беломора» чинарик
и шагал, припадая на правую ногу.
А к полудню мы вышли на мшистый кочкарник
и совсем заблудились. — Как хочешь дорогу
отыщи! А не то чики-чики! — ладонью
Дядя Ваня по горлу провёл. «И зачем я
взял его за грибами? — подумал я. — Зону
привыкаешь топтать. Ни фига приключенье!»
А потом, на лишайнике лёжа, печенье
запивали коричневым крепким чифиром.
Старый зэк рассказал, как зэка Джугашвили
проклинали, заточки ховали по дырам,
а ещё стукачка одного порешили.
Стало весело вдруг, и пошли мы на север,
направленье беря по замшелости сосен.
И двадцатого века неласковый ветер
надо мною шумел, и карельская осень
разгоралась, и шаг был уверенный точен.
…Повезло! Как же долго я прожил на свете!

4.
Помнишь, женщина в Харькове
говорила: «Сибирь
воспитала нас. Харкали,
пили бурый чифирь.

Там к рукам обмороженным
прикипало кайло.
Там кричал “не положено!”,
разевая хайло,

вертухай обезличенный.
Не кончались срока».
Мы навек закавычены
жить в РФ по УК.

Помнишь, женщина плакала,
не смотрела в глаза.
Как битюг из Сарапула,
оказалась трезва.

Я забыл бы, да колется,
жжётся странный напев,
словно по сердцу конница
проскакала на Ржев.

Словно (как это пишется?)
сам удаче не рад,
на броне раскалившейся
я врывался в Белград.

Мы же в этой истории,
как в железном кольце,
от Стефана Батория
до Развала в конце.

5.
Я навзничь лёг.
Олений мох пружинил.
Поскрипывали сосны и большими
зелёными ловили парусами
арктические ветры мирозданья.
И словно был я высечен из камня,
и здесь лежал, и мёртвыми глазами
смотрел в неописуемое небо.
И где-то там, где красного Денеба
проходит путь меж Лирой и Цефеем,
там, там парило Нечто и смотрело
на всю мою тоску, на это тело,
в котором я безвольно
цепенею…

Кто, как хребет огромный, выгибает
прозрачный свод
над соснами прямыми?
       О Ты, кто это Всё (не знаю имя),
       не забывай меня!
                Не забывает…

6.
А где-то у самого края земли
жестокие жили враги…
В тот памятный день у меня увели
из чёрной кирзы сапоги.

— Такие же с****ишь! — сказал старшина.
— Не буду! — ответил. А там
неделя в нарядах — откачка говна.
— Жидёныш, — сказал капитан, —

ты здесь не у ****ой мамки в гостях.
Сгниёшь по сортирам, служа!
А руки сжимали до боли в ногтях
холодную сталь калаша.

В подсумке патроны — всего шестьдесят.
Я думал, глаза опустив,
что вдовы над ямой сырой голосят, —
Гражданская, голод и тиф.

Я призван был тоже на эту войну,
ненужный уже никому.

7.
                В части, где я служил, процветало
                воровство. В частности, на всех
                не хватало обмундирования: сапог,
                портянок и прочего…

Капитан был контужен в Афгане,
и тряслась голова у него.
Говорил: — Если, сволочи, сами
не сознаетесь, то… А всего
было трое придурков: Гультяев,
да удмурт молчаливый, да я.
Капитан надрывался от лая:
— * * *ть, казённую вещь * * *я
в кирзачи намотали? Молчали —
я, Гультяев, угрюмый удмурт.
Полотенцами мы заменяли
пару драных портянок. И тут
я спросил: — А зачем командирам
столько денег? На баб? На вино?..
Восемь суток подряд по сортирам
           выгребал я чужое
                говно.

8.
Четвёртый день учения… Бушлаты
порвались, и промокли рукавицы.
Два брата-акробата из столицы,
в сугробе мы сидим, как психопаты.

— А на гражданке есть, небось, подружка?
— Есть. Сиськи вот такие вот! И ножки…
Баланды в котелке четыре ложки,
черняшки сыроватая осьмушка.

Сейчас мы поедим — вот это дело! —
и, матеря московские приказы,
попрём, как самоходки без прицела,
на рыла натянув противогазы,
сжимая АКМы неумело.

9.
В казарме отбой. Отморозки
прицельно пинают в живот.
Насыров заржал идиотски,
слюнявит окурок Ашот.

Не пойте, военные трубы,
о юности бедной моей!
Шепнут пересохшие губы:

— Не надо!.. — Асланов, добей!
— Не надо! Не надо!.. — Слоняра,
пытаешься совесть сберечь?

Четыре последних удара,
и входит в российскую речь,
ещё неизвестный дотоле,
поэт с окровавленным ртом.

О, жалкой и гибельной соли
надолго нам хватит потом!

10.
Над миром вставало созвездие Пса.
Молчали, как мёртвые зэки,
в снегах серебристых густые леса,
во льдах — неподвижные реки.
У, кровью мои наливались глаза!
Мои многотонные веки!

Шагал я и думал: «Опасная блажь —
затвор передёрнуть, и муки
закончатся. К чёрту! Сейчас бы на пляж!
А мне вот подсунули, суки,
тулуп караульный, тяжёлый калаш,
рожки с боевыми в подсумке.
Хотя бы немного поспать на ходу!
Прочесть бы хоть что! Хоть газету!»
Ещё я не знал, что за эту судьбу
и мне, оборванцу, поэту,
достанется дар, от которого нет
спасенья, и залежи боли.

Пока же гадал я по ходу планет,
чем станет, костяшками, что ли, —
а может быть, в дело пойдёт табурет —
калечить сержант-алкоголик?

11.
Приносил мне сырую черняшку,
в котелке замороженный суп
расторопный ефрейтор. — Капут, —
говорил, — я даю, Николашка,
две минуты. Сучара, ты — труп!

Он старательно бил меня в кунге,
аккуратно, чтоб нос не сломать.
Всё хохмил: — Не увидишь подруги!
* * * твою я жидовскую мать!

А вокруг приуральские сосны
в непролазных увязли снегах.
Капитан был мужчина  нервозный,
всё в зеркальных ходил сапогах.

Он смеялся, холёный и сытый:
— Наш ефрейтор большой педагог!
— Не боитесь вы Бога, бандиты! —
отвечал я. — Какой ещё бог?

---------------------------------------

Были огненно-алыми выси,
и Чернобыль внезапно рванул.
Не убили. В каком это смысле
дохляком называли? Ну-ну.

Не убили... И славно. Могли бы
член отрезать и почки отбить.
Люди — злобные ангелы, ибо
умирают. Таких возлюбить?
Зверовидных? Э, нет уж, спасибо.

Стоп!.. А если… а может, устало
я пройду по дороге зерна,
где укроет снегов одеяло
прах и слякоть? И всё — белизна!

Словно не было! Всё позабуду:
кровь и голод, грызню и грязцу.
Удивлюсь как великому чуду
человеческому лицу.


Рецензии
Да, Сергей. Это страшно. Я вот сижу и думаю, как мне повезло, что у нас в части такого и близко не было. Я служил в 226 гвардейском парашютно-десантном полку, что под Псковом. Я мата не слышал. Ни разу. Ни от кого. Тем более от офицеров или старшин. Нас в первые дни службы начальник полит отдела дивизии всех! свозил в Псковский собор. Там батюшка долго беседовал. Потом сфотографировались. И там, на порожках храма, наш генерал сказал такие слова, которые помню до сих пор, что многое изменится: вы состаритесь, вы станете седыми, жизнь в стране может изменится в любую сторону (и это сказано в 1960 году), а это - не изменится никогда. Это фундамент. Это Истина. Но! Если воспринимать по серьезному, а не как храм бытовых услуг.
Конечно, наши командиры были фронтовики. Нахлебались по полной. И нас, детей своих учили жизни.
Спасибо. Читал с болью. Прот.И.Б.

Протоиерей Игорь Бобриков   22.01.2021 06:31     Заявить о нарушении
Игорь, это очень странно от вас слышать. Дело в том, что у нас вообще не было никаких культурных мероприятий и книг. По воскресеньям иногда было кино в клубе,
в город же нас не выпускали в принципе. Увольнительную давали редко и не всем на два часа за большие заслуги. Причём ни в коем случае нельзя было опоздать с возвращением. Никаких батюшек не только не было в помине, но за то, что я пытался говорить о Боге с солдатами и офицерами, я, видимо, нажил себе дополнительные неприятности - был избит и отправлен в наряды "на откачку говна" - чистить сортиры. А сортиры эти были настолько страшные, что это было очень серьёзное наказание. Вообще, из-за этих разговоров о Боге я, кажется, попал в сферу внимания нашего полкового кэгэбэшника. Я не могу быть уверен, но не он ли организовал ту травлю, которой я подвергся? Хотя не знаю, как это назвать: не травля - я стал жертвой садистов, которых там было много. Даже среди офицеров и прапорщиков хватало садистов.

Сергей Аствацатуров   22.01.2021 10:35   Заявить о нарушении
Здравствуйте, Сергей.Но это было именно так. Пожалуйста дайте адрес вашей электронной почты. Я пришлю несколько фотографий армейских. Не то, что вам возражаю, нет. Просто посмотрите, как это было на самом деле.
С уважением, протоиерей Игорь Бобриков.

Протоиерей Игорь Бобриков   23.01.2021 14:45   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 22 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.