Незаконченное что-то. да и нужно ли окончание

1.
Над зелеными листьями горел закат, и я не искала в себе больше сил, чтобы продолжить путь. Все что я могла сейчас- это лишь сидеть и смотреть на закат. Остальное мне представлялось бессмысленным и ненужным.
Накрапывал мелкий дождь, капли были прозрачными и наполненными всем сиянием земли.
Прежняя жизнь – была пустой и такой невероятно далекой, как холодные звезды сквозь дно телескопа. Все что в ней было- казалось странным бредом, по недоразумению попавшем в мою память. Все это не стоило и капли того дождя, который хлестал по моим щекам, а мне на это было наплевать.
Я прошла немало за этот день, но усталости не было. И это тоже не казалось мне удивительным - потому здесь оно так и должно было быть.
А как было раньше, меня вроде бы уже вовсе не волновало.

2.
А раньше было так…
Раньше была длинная и пыльная дорога, и другие люди.
А потом я осталась одна – почему, я не знаю, и куда делись эти люди, я тоже не знаю. Вполне в их духе было забыть меня. Забыть меня совсем, и выбросить из памяти тот факт что такой человек вообще существовал когда-то в общем и на том временном и пространственном отрезке в частности.
Почему-то такое поведение вообще свойственно всем людям, и глупо было бы их в этом обвинять, и ненавидеть их за это. Пришлось бы тогда и себя ненавидеть, потому что я, в конце то концов, тоже человеком была и тоже такое поведение не исключала,- а ненавидеть себя постоянно мне не хотелось. Иногда ненавидеть себя можно и даже нужно - это вроде стимула, это необходимость преодолеть собственную ненависть и доказать себе самому, что не за что себя ненавидить, не за что! А если ты ненавидишь себя постоянно - у тебя нет толчка к развитию, а замирать на одной точке мне не хотелось совсем.
Как бы то ни было, раньше со мной были люди. Кто-то называл себя моим другом, и я, не желая обидеть его, отвечала ему тем же. Слов мне не жалко, если что и имеет в мире наименьший вес, так это слова. Слова не строят реальность, а только лишь выражают её. И от того, как ты ее выразишь, она не измениться, и не будет никогда от этого зависеть.
Назову я кого-то другом, скажу, что люблю его – и не стану его от этого любить больше, и быть ближе. Зато можно будет избежать многих непониманий и препятствий. Слова – это всего лишь слова, и жаль, что не только я это понимаю.
Они то все, тоже, оказывается, это понимали.
И это лишний раз доказывает, как мы похожи.
Мы вышли из дома – и уже не важно, сколько нас было, откуда мы вышли, и куда направлялись, - и пошли вдаль по размазанной до горизонта дороге, рассекающей непримиримо серые заросли какой-то жесткой и колючей травы. Заросли тянулись далеко в обе стороны, а с третьей встречались с лесом, странным, серым, черным, и звенящим от тишины.
И дорога тоже, петляя, медленно и неумолимо подкатывалась к подножью этого леса, и никуда было ни свернуть, ни сбежать, - все равно, куда бы ни пошел, окажешься в этом лесу.
Даже у старой ивы, где мы тогда стояли с желтым глазом фонаря в руках, и где брала начало свое дорога, у той самой ивы, что была по нашу сторону все равно была такая же тяжелая тень, такая же пахнущая затхлостью мрака тишина.
Вдали выли собаки, и солнце должно было вот-вот упасть за горизонт тяжелым пылающим комком, но по-прежнему было сумеречно-светло, и над серой травой роились светлячки.
И мы шли, разгоняя пыль по дороге, и нам уже слышался влажный речной запах, где были и гниющие водоросли на берегу, и мокрые бока тяжелых рыб, и тяжесть песка, осыпающегося с крутых берегов, и шуршание гибких змеиных тел, сворачивающихся в клубки глубоко в норах.
Точно также извивала свое тяжелое серое тело эта самая река, которая бежала где-то там, за лесом.
Может быть, тогда мы шли именно туда. Может быть, нас вел за собой этот запах, которого нельзя миновать и от которого нельзя никуда деться.
Мы все приближались к лесу, и серые заросли оставались уже позади, но он все никак не хотел к нам приближаться.
В какой-то момент затея начала казаться бессмысленно глупой, и злость медленно цеплялась за душу, как цеплялись за ноги жесткие репьи от той серой травы. И все же – злость и ненависть, это не крохотные колючки, которые в суматошном беспорядке прицепляются за одежду, и так легко срываются с неё, нисколько не цепляясь за собственный шанс. О…Злость и ненависть- это совсем иные вещи. Эти никогда не упустят своего шанса. Такие прицепяться за душу – и на всю жизнь, висят, отравляют разум тяжелым ядом. Надо сильно постараться, чтобы избавиться от такого репья, и большая удача, если оно оказывается бесплодным и не дает всходов. Но чаще всего случается иначе- все начинается с совсем маленького колючего семечка, которое назойливо цепляется совсем незаметно, и начинает пускать сильные корни повсюду, заставляя ненавидеть буквально все на свете, и любить только ЕЁ, свою священную ненависть.
И именно тогда, когда я была готова ненавидеть весь мир, и себя, и их всех за эту глупую идею, перед нами внезапно и неожиданно вырос лес. Из-за очередного буерака, из-за зарослей камышей вырос лес, серый и призрачный, недвижимый, застывший и будто бы придавленный тяжелым свинцовым небом. На расстоянии двухсот шагов- тонкие, прямые, дрожащие от холодного ветра осинки с такими листьями, что с одной стороны серебристо-белые, а с другой – иссиня-черные…
И перед ними - зеленая лесная опушка, такая странная и неуместная рядом со склонившими в трауре серебристо-черные головы осинами, и набухшим тяжелыми слезами небом.
А прямо на этой опушке – тяжелое, испепеленное гневной молнией Сломленное дерево. Ствол разломлен на двое, и одна половина пригнутая к земле, словно бы болью и гневом сломленная, а другая- все еще стоит прямо, и на ней еще копошиться жизнь, изо всех сил тянуться к свету последние листочки, да на самой вершине крохотная черная птица свила гнездо свое из серой колючей травы, и поет теперь своем птенчикам грустную звенящюю колыбельную. А на другой половине, той, что почернела и припала к земле, как к последней защитнице – отовсюду ползет смерть. В лихорадочно-желтой сердцевине копошаться белые черви и черные личинки-древоеды, подбирая свою законную добычу, пробивая смертельные ходы.
И такое это Сломленное дерево похожее на каждого из нас, у которого, что ни говори, душа расчерчена на двое - на черное и белое, на жизнь и смерть. И все равно ли, была то молния, несдерживаемая ничем ярость, или вечная боль- все равно рано или поздно жизнь запоет наполненную болью последнюю песнь, да броситься грудью на острые шипы.
Или мы так сдавим её хрупкую грудь, чтобы она пищала жалобно, что она пискнет, да упорхнет, оставив нас наедине со смертью.


3.
И тогда-то, обернувшись, оторвав с трудом взгляд от страшного пиршества, я вдруг увидела, что вокруг меня никого. Вокруг меня – пустота, звучащая тысячей имен. Вокруг меня никого нет, и никогда не было. Почему от меня все убежали сейчас? А не раньше, или не позже? Какая в сущности, разница. Временных категорий здесь нет, и судить я не могу об этом. И это все уже в прошлом, хотя прошлого здесь тоже нет. Здесь есть лишь вечный закат, и дождь, и хрустящий белый снег сахарной коркой на сугробах. Зачем тогда еще и время?