„ПОЛИТИЧЕСКА ЗИМА” („ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЗИМА”)
Христо Ботьов Петков/ Ботев (1848-1876 г.)
Болгарские поэты
Перевод: Орест Говорухин
Христо Ботев
ПОЛИТИЧЕСКА ЗИМА
„Дали се зора довърши, или се две нощи смесиха?”
Приятно нещо е да има човек топла соба, самун хляб, парче сланина и няколко глави праз лук, пък да легне и да мисли, или да спи и да сънува. Приятно е, но да има и една от тия две болести: или млада жена, или стар ревматизъм; лежиш, лежиш, а мисълта ти като у немец, пълна и богата като готварница, дълга и безконечна като суджук – суджук, с който във виенския райстаг немците и маджарите бият по главата славянските депутати; а въображението ти като у арапин, силно и остро като тюмбекия – тюмбекия, която е крайно полезна за краставите народи, – пламенно и възвишено като дим. Дим, дим, под който ние българите така сладко спим. Мислиш, мислиш, пък се попротегнеш като философ, прозевнеш се като дипломатин, почешеш се в тила като политик и ако ти позволи жената или ревматизмът да заспиш, то спиш като Крали Марка.
Заспиш и сънуваш... Но какво сънуваш? – Сънуваш, че светът прилича на кръчма и че гладните, дрипавите и измръзналите народи са се събрали в нея и на колене въздават хвала Бахусу. Г-н Бисмар възседнал земното кълбо и точи из него пелин за здравето на Германия; дядо Горчаков раздава коливо за „бог да прости” славяните; майстор Андрашия свири чардаш и кани чехите, сърбите и хърватите да попеят и да поиграят на гладно сърце; Мак Махон плете кошница за яйцата, които Франция ще да снесе през немските велики пости на Елзас и на Лотарингия; лорд Дерби си точи севастополската костурка, за да надроби прясно сирене за европейската търговия на возток и за да отреже от бутовете на някое диво африканско или азиатско племе бюфтек за английското човеколюбие; испанските „братовчеди” са застъпили тялото на майка си, бозаят кръв из нейните гърди и плюят един другиму в очите; владетелят на чизмата се наговаря с човека от Капрера да изчистят блатото на Рим (не папата, който ще да се изчисти сам) и, наместо хляб и макарони, да дадат чист въздух на Мациниевите дечица; безбрадото пърчле на солените, възседнало буцефала на Александра Македонски и исторически иска да докаже, че само немецът може да бъде пастир на козите; босфорският пилафчия подсмърча до вратата на кръчмата, яде червата на раята, пие дипломатическа боза и вика „Аман от пияни хора”. Множество малки и големи господа духат на своите измръзнали ръце, гледат с особено равнодушие на просяците, молят се богу за плодородието на човеческия род и за изобилието на хорската глупост и слушат как вият вълците в гъстата литературна и финансиялна мъгла и как плачат децата на Европа за лятото на науката и на цивилизацията.
А ти, българин и патриотин, гледаш на всичкото това с особено недоверие и думаш: „суета сует и всяческая суета”. Светът е кръчма, а ти трябва да плачеш със смях, да се смееш със сълзи и на сън да виждаш лятото на Балканския полуостров. „Щастлив е, думаш, българският народ, щастливи са грешните в мъката, щастлив съм и аз в своята топла соба.” Лежиш на гърба си и благодариш всевишният таван, че по негова непостижима милост ти имаш барем покрив над главата си; снегът те не вали, мухите те не безпокоят, в червата ти не произхожда никаква революция, ревматизмът те не безпокои, жената ти не те мъчи, парите ти не се губят; а на четирите стени на стаята ти мухите ти са оставили в наследство цели томове списания на български език. Наместо икона над главата ти виси портретът на н.в. султанът, покрит с тънко едно було от лионската фабрика на паяците; под портрета е залепен ферманът с 11-е точки на българското щастие, а във фермана волята на негово императорско величество, небесният представител на влашкките българи, г. Пандурски, и горещите желания и надежди на нашите цариградски патриоти. Земи си един комат хляб, малко сланина и една глава лук, пък чети: „Моята царска воля е, щото сичките животни по държавата и верни мухи поданици да могат да помагат доколкото им се пада на гърбовете, на ежедневните им царски поядания, които полагам за достигание до по-висока степен на моето затлъстяване и за благоденствието на моята обширна кочина.” А по-надоле следва рахатлъкът на екзархията, правдините на българския народ и кефът на босфорския Саул.
– Но какво по дяволите? Животни ли сме ние, животни ли са нашите владици, учители и вестникари? Протестуваме!
– Не бойте се, господа, аз сънувам. Дайте ми да прочета цариградските български вестници и аз ще да си зема думите назад, т.е. ще да се уверя, че по сичките краища на паяжината е тихо и мирно и че сичко блаженствува под дебелата сянка на паяка. Само – црррр! Там на една муха изпили кръвта, тука на друга светили маслото; там вързали 50-60 души за рогата и ги карат на място злачно и на място покойно, т.е. – в Диар Бекир и в Акия, тука връзват други и им четат баснята за вълка и агнето; там окачили едного на въже да се поизсуши.
– Но ние имаме училища, читалища, екзархия, литература, журнали, правдини – имаме младо поколение...
– Да, да! Имаме! Кой ви казва, че нямате? Но ако е работата да се хвалиме, то и ние имаме тука, в Румъния. Откогато г-н Пандурски остави своята знаменита политическа и литературна кариера и откогато на хоризонта на българската литература се появи съзвездието „Блъсков” и „Дружеството за разпространение полезни знания”, оттогава науката, поезията, педагогиката и литературата потекоха из крачолите на българския народ и на неговото книжевно щастие захванаха да завиждат даже и манджурите, откакто цариградските ханъмки родиха литературно-политическото списание „Ден”, то Милош Милоевич престана вече да разпространява сърбизма из България; откакто „Училище” роди богобоязливия редактор на „Градинка”, то нашите учени младежи престанаха вече псуват света Богородица; откакто отец Марко цанцугерът турна на своите глупости заглавие „Век”, то великите български пости станаха 365 дена в годината; откогато „Право” се кръсти на „Напредок”, то българският поет Славейков зави чалма и захвана да пее „аман, аман”, а откогато „Levant Times” се преведе на български, то нашите патриоти захванаха да плетат мрежа, за да покрият народа от политическия студ, от литературната мъгла, от революционната виелица, от индустриалния сняг, от економическото пиянство и от белите, черните и сивите цариградски вълци; а откогато най-после „Читалище” се обеща, че от нова година (т.е. от първи януари на деветнадесетия век) ще да се оправи и няма да печати гениалните глупости на нашите литературни телци, то колата на европейската цивилизация останаха без катран и заскърцаха въз баира на българския напредок; умствените чакръчета на нашето младо поколение замръзнаха и пуснаха вощеници за „упокой” на грешните и живоумрелите политически и литературни души; а в пияцата (т.е. – по бит пазар) на нашето умствено развитие, произлязоха такива важни операции и такива чудни метаморфози, щото при броениците на нашето калугерско щастие се притуриха още няколко стотини зърна, с които ние няма никога да изчетеме своите навечерки и никога няма да дочакаме „светлото Христово възкресение”.
И наистина, погледнете със слепите си очи на главите на нашите мудрословеснейши патки и вие тутакси ще да видите, че по тях отдавна вече са захванали да растат различни литературни зеленчуци, сякакви политически бурени и всевъзможни научни билки; а нощта се не свърша, зимата се не изминува и патриотите лежат в своите топли стаи, сънуват настрадинходжовски сънища и чакат да съмне, за да ги разкажат на своята революционна Пенелопа и на нейните сополиви любовници.
Но и аз съм патриот, господа! Топлата соба, изпросеният хляб, харизаната сланина и краденият лук довеждат стомаха ми до такова поетическо настроение, щото и аз сънувам, че скоро ще да дойде равноправното лято. Облаците ще да произведат революцията, политическите дъждове ще да пометат гюрбето из моя двор, пред вратата ми ще да огрее слънце, народите ще да изпъплят из кръчмата и ще да се запощат на припек; а аз ще да излеза из своя палат да се порадвам на ясното небе, на миризливите цветя и ще да запея: „Гледайте, очи, ненагледайте се!”
И да се ненагледаш! Пред вратата ти се събрало на конгрес племето, което едно време е избавило Рим, и с патриотически крякания се приготовлява да направи преврат в историята на гастрономията; почтените и важните кокоши физиономии се разхождат по двора и правят археологически открития по купището, за да снесат яйцето на общото южнославянско щастие; коронясаните венценосци се борят помежду си, земат стратегически позиции и кукурикат за близкото решение на возточния вопрос; а младото поколение изникнало покрай дуварите и чака да го огрее слънцето откъм запад, за да каже своята последна дума за живота, за характера и за стремленията на гъбите.
А ти... О! Ти си българин и патриотин! Запей песента „Гъби, мои гъби”, пък легни и сънувай, че си предводител на гъските, цар на кокошките и защитник на българския народ. Но преди сичко, попитай жената си или своя мозъчни ревматизъм, изминала ли се е зимата, превалила ли се е нощта? Ако ти каже, че не е, то ти спи, както си спиш и сега, завивай се в своята мрежа и извикай сам: „Дали се две нощи смесиха, или се зора довърши? Кукуригу! Ето петлите! Джав, джав! Ето кучетата! Зимата се свърши и нощта се измина.”
М и х а л
Христо Ботев
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЗИМА (перевод с болгарского языка на русский язык: Орест Говорухин)
„Заря ли угасла или две ночи слились?”
Приятно иметь теплую комнату, каравай хлеба, кусок сала и несколько головок лука, лежи себе и думай или спи, уйдя в сновидения. Приятно – но при наличии одной из двух болезней: либо молодой жены, либо старого ревматизма. Лежишь, лежишь, и мысли у тебя – как у немца: полные да богатые, словно кухня, бесконечно длинные, словно колбаса – та самая, которою в венском рейхсрате немцы и мадьяры бьют славянских депутатов по голове; а воображение – как у араба: сильное и острое, словно табак для кальяна – весьма полезный народам, болеющим коростой, – пламенное и возвышенное, словно дым. Дым, дым, в котором нам, болгарам, так сладко спится! Думаешь, думаешь – да и потянешься, как философ, зевнешь, как дипломат, почешешь затылок, как политик, и если жена или ревматизм позволят тебе заснуть, то заснешь, как Крали Марко {1}. Заснешь и будешь видеть сны… Что же тебе приснится? Приснится тебе, что мир похож на корчму и что голодные, оборванные, иззябшие народы собрались в ней и на коленях воздают хвалу Бахусу. Господин Бисмарк уселся на земном шаре и цедит из него полынного за здоровье Германии. Дедушка Горчаков раздает кутью {2} на помин души славян. Маэстро Андраши {3} играет чардаш, приглашая чехов, сербов и хорватов попеть и поплясать на голодный желудок. Мак-Магон {4} плетет корзину для яиц, которые Франция снесет во время немецкого великого поста в Эльзас-Лотарингии. Лорд Дерби точит свой севастопольский ножик {5}, чтобы накромсать свежей брынзы для европейской торговли на Востоке и отрезать от окороков какого-нибудь дикого азиатского или африканского племени бифштекс для английского человеколюбия. Испанские „двоюродные братья” {6}, наступив на тело своей матери, сосут кровь из ее груди и плюют друг другу в глаза. Владетель сапога {7} уславливается с человеком из Капреры {8} об очистке римского болота (но не папы, который вычистит себя сам) и о том, чтобы вместо хлеба и макарон дать деткам Мадзини {9} чистого воздуха. Безбородый козленок верхом на Буцефале {10} Александра Македонского хочет доказать исторически, что только немец способен быть пастухом коз. Босфорский любитель пилава {11} толчется у дверей корчмы, ест кишки райи, пьет дипломатическую бузу и восклицает: „Беда с этими пьяными”. Множество малых и больших господ дуют на свои озябшие руки, совершенно равнодушно смотрят на нищих, молятся богу о плодовитости человеческого рода и об изобилии человеческой глупости и слушают, как волки воют в густом литературном и финансовом тумане да дети Европы плачут о лете науки и цивилизации. А ты, болгарин и патриот, смотришь на все это с крайним недоверием и говоришь: „Суета сует и всяческая суета”. Мир – это кабак, а ты должен плакать смеясь, смеяться плача и видеть во сне лето Балканского полуострова. „Счастлив болгарский народ, – говоришь ты себе, – счастливы грешники, подвергающиеся мукам, счастлив и я в своей теплой комнате”. Лежишь себе на спине и благодаришь всевышний потолок за то, что по его непостижимой милости у тебя хоть кров над головой; снег на тебя не падает, мухи тебя не беспокоят, в кишках у тебя не происходит революция, ревматизм тебя не донимает, жена тебя не мучает, деньги у тебя не тратятся, и мухи оставили тебе в наследство на четырех стенах твоей комнаты целые тома писаний на болгарском языке. Вместо иконы над головой твоей висит портрет его величества султана, покрытый тонкой вуалью с лионской фабрики пауков. Под портретом прикреплен фирман {12}, содержащий одиннадцать параграфов болгарского счастья, фирман, выражающий волю его императорского величества, небесного представителя румынских болгар г-на Пандурского {13}, а также горячие желания и надежды наших константинопольских патриотов. Возьми краюху хлеба, немножко сала, головку лука и читай: „Моя царская воля состоит в том, чтобы все животные в государстве и верноподданные мухи помогали в той мере, сколько полагается с каждого, моему ежедневному царскому питанию, которое я совершаю для того, чтобы достигнуть более высокой степени ожирения, и для благоденствия моего обширного свинарника». А дальше – о наслаждении иметь экзархию, о правах болгарского народа, о радостях босфорского Саула {14}.
– Но, черт возьми, разве мы животные? Разве животные – наши преосвященства, учителя и журналисты? Мы протестуем!
Не бойтесь, господа, все это мне только снится. Дайте мне почитать константинопольские болгарские газеты, и я возьму свои слова обратно, то есть поверю, что по всему пространству паутины – тишь да гладь, что все блаженствуют под надежной сенью паука. Только – ж-ж-ж!.. Здесь у одной мухи кровь выпили, там прикончили другую; здесь связали пятьдесят-шестьдесят голов за рога и ведут их в места злачные, места покойные, то есть в Диар-Бекир и Акию {15}; там вяжут других да читают им басню о волке и ягненке; там кого-то повесили на веревке – посушиться.
– Но у нас есть школы, читальни, экзархия, литература, журналы, права. У нас есть молодое поколение…
– Да, да, все это у вас есть. Кто вам говорит, что нет? Но уж коли хвастать, так и у нас здесь, в Румынии, кое-кто найдется. С тех пор как г-н Пандурский прервал свою блестящую политическую и литературную карьеру, а на небосклоне болгарской литературы появились созвездие „Блысков” {16} и Общество распространения полезных знаний {17}, наука, поэзия, педагогика и литература полились потоком на болгарский народ, и его просвещенному счастью начали завидовать даже маньчжуры. С тех пор как константинопольские дамочки родили литературно-политический журнал „Ден”, Милош Милоевич {18} перестал распространять сербофильство в Болгарии. С тех пор как „Училище” родило богобоязненного редактора „Градинки” {19}, наша ученая молодежь перестала ругать святую богоматерь. С тех пор как отец Марко Цанцугер {20} поставил над своими глупостями заглавие „Век”, великие болгарские посты стали длиться по 365 дней в год. С тех пор как „Право” переименовалось в „Напредык” {21}, болгарский поэт Славейков накрутил себе на голову чалму {22} и начал петь аман-аман {23}. А с тех пор как „Левант таймс” {24} была переведена на болгарский язык, наши патриоты принялись плести сети, чтобы укрыть народ от политического холода, литературного тумана, революционной бури, индустриального снега, экономического пьянства и белых, черных и серых константинопольских волков. Наконец, с тех пор как „Читалище” обещало, что с нового года (то есть с первого января девяностого века) оно исправится и больше не будет печатать гениальных глупостей наших литературных телят, колесница европейской цивилизации осталась без дегтя и заскрипела на подъеме болгарского прогресса; умственный механизм нашего молодого поколения замерз и отлил восковые свечи „за упокой” грешных, заживо умерших политических и литературных душ; а на бирже (то есть на рынке старьевщиков) нашего умственного развития произошли такие важные операции и такие странные метаморфозы, что к четкам нашего монашеского счастья прибавилось еще несколько сот зерен, так что мы никогда не кончим наших вечерних молитв и никогда не дождемся „светлого Христова воскресения”.
И в самом деле, если вы поглядите слепыми своими глазами на головы наших мудрословеснейших уток, то сейчас же увидите, что эти головы давно уже поросли всякой литературной зеленью, разным политическим бурьяном и всевозможными научными сорняками. А ночь все не кончается, зима все не проходит, а патриоты лежат в своих теплых комнатах, видят ходжа-насреддинские сны и ждут рассвета, чтобы рассказать их своей революционной Пенелопе и ее сопливым любовникам. Но я тоже патриот, господа! Теплая комната, выпрошенный хлеб, подаренное сало и краденый лук приводят мой желудок в поэтическое настроение, и мне снится, что скоро придет лето равноправия. Тучи произведут революцию, политические дожди сметут навоз с моего двора, перед дверью моей взойдет солнце, народы выползут из кабака и начнут искать у себя насекомых на солнышке. Я выйду из своих палат, чтобы полюбоваться ясным небом, душистыми цветами и запою: „Глядите, глаза мои, радуйтесь!” И в самом деле, не нарадуешься! Перед дверью собралось на конгресс племя, когда-то спасшее Рим, и патриотическим своим гоготанием готовится сделать переворот в истории гастрономии. Почтенные важные куриные физиономии прогуливаются по двору и делают археологические открытия в навозной куче, чтобы снести яйцо общего южнославянского счастья. Коронованные венценосцы борются между собой, занимают стратегические позиции и кукарекают о близком решении восточного вопроса. А молодое поколение, выросшее возле каменных стен, ждет восхода солнца с запада, чтобы сказать свое последнее слово о жизни, характере и стремлениях грибов. А ты… ты, болгарин и патриот, запой песню „Грибы мои, грибы” {25}, потом ложись, и тебе приснится, что ты – предводитель гусей, царь кур и защитник болгарского народа. Но прежде всего спроси жену свою или свой мозговой ревматизм, прошла ли зима, кончилась ли ночь. Если окажется, что нет, – продолжай спать, как спишь теперь, завернись в свою сеть и воскликни: „Слились ли две ночи или заря угасла?” Кукареку! Петухи поют. Гав-гав! Собаки лают. Зима кончилась, и ночь миновала.
Комментарии:
1. Крали Марко – легендарный герой сербского и болгарского народного эпоса, спавший пять столетий подряд.
2. Дедушка Горчаков раздает кутью… – Горчаков А. М. – русский министр иностранных дел (1867-1882 г.); намек на то, что он согласовывал политику России по отношению к славянским народам Балканского полуострова с Германией и Австрией.
3. Андраши Дьюла – министр иностранных дел Австро-Венгрии (1871-1879 г.).
4. Мак-Магон – французский маршал, командовал войсками, разгромившими Парижскую коммуну; с 1873 г. – президент Франции.
5. Лорд Дерби точит свой севастопольский ножик… – Лорд Дерби – английский министр иностранных дел (1866-1868, 1874-1878 г.); здесь намек на заявление лорда Дерби о том, что Парижский договор, заключенный после Крымской войны, продолжает направлять политику западных держав против русской политики на Балканах.
6. Испанские „двоюродные братья”. – Речь идет об Альфонсе и Карлосе, двух претендентах на испанский престол после свержения королевы Изабеллы II.
7. Владетель сапога – итальянский король Виктор-Эммануил II (очертания Апеннинского полуострова напоминают форму сапога).
8. Человек из Капреры – итальянский революционер Гарибальди (1807-1882 г.), поселившийся на острове Капрера.
9. Детки Мадзини – итальянцы.
10. Безбородый козленок верхом на Буцефале… – Имеется в виду греческий король Георг, немец по происхождению, и его завоевательские стремления.
11. Босфорский любитель пилава – султан.
12. Фирман. – Имеется в виду фирман 1870 г. об учреждении самостоятельной болгарской церковной области – экзархии.
(обратно)
13. Пандурский Недялко (1843-1874 г.) – болгарский эмигрант в Румынии, занимался изданием и распространением литографий; современники относились к нему иронически.
14. …о радостях босфорского Саула. – Султан сравнивается с древнееврейским царем Саулом, который был душевнобольным и покончил жизнь самоубийством.
15. Диар-Бекир и Акия – места заключения в Турецкой империи.
16. …созвездие „Блысков”… – Имеются в виду деятели народного просвещения (политически весьма умеренные) Рашко Блысков и его сыновья Илия (1839-1913 г.) и Димитр (1842-1873 г.).
17. Общество распространения полезных знаний – просветительская организация, основанная Л. Каравеловым.
18. Милош Милоевич – сербский политический деятель и литератор, великосербский шовинист.
19. …„Училище” родило богобоязненного редактора „Градинки”… – Редактором журнала „Училище” был Р. Блысков, журнала „Градинка”, начавшего выходить в Бухаресте в 1874 г., – его сын И. Блысков.
20. …отец Марко Цанцугер – Марко Балабанов, общественный деятель и журналист консервативных взглядов.
21. …„Право” переименовалось в „Напредык”… – Турецкое правительство запретило газету „Право” (1873 г.), но через полгода разрешило ее редактору Найденову выпускать газету такого же направления – „Напредык”.
22. …болгарский поэт Славейков накрутил… чалму… – Ботев неоднократно укорял поэта Петко Славейкова за либерализм и политическую непоследовательность.
23. Аман-аман – выражение скуки; пощады-пощады (тур.).
24. …с тех пор как „Левант таймс”… – Издававшаяся в Константинополе английская газета „Левант таймс” с января 1874 г. начала выходить одновременно и на болгарском языке.
25. „Грибы мои, грибы”… – по-болгарски ритмически напоминает строку „Думы мои, думы” из „Кобзаря” Шевченко. Объектом иронии здесь является Любен Каравелов, который перевел это стихотворение.