А утра перламутровая рябь
срывала ночь за отворотом речи,
заимствуя итоги сентября
ложилась стылым облаком на плечи.
Казалось, только двери отвори
и просветленный воздух заискрит.
Устроится, пройдя на подоконник,
благословит родной многоугольник
и каждый миг, от кафельной печи,
согреет память в пасмурные ночи
знакомый вырез сомкнутых ключиц
еще не многозначен и разборчив.
И губы заполняют тишину
и каждое движенье неделимо
на время обращенное огню,
за тот предел, где всё необратимо
и растворяет в сумрачной ночи
сон бабочки безумие свечи.