Свеча горела, жаждала рассвета
(и так наполовину изжита),
поэт марал крахмальную манжету,
терзался неподатливым сонетом,
а в небе собиралась чернота.
И дело шло, казалось бы, к восходу,
уже алела первая искра́,
давая вдохновенье рифмоплёту,
но к делу подвизалась непогода,
и свечи заметались. Со двора
дохнуло чем-то новым и тревожным,
и выстрелило створками окно,
огонь метнулся (как неосторожно!),
свеча совсем безмолвно, но истошно,
ругнулась... Не услышат всё равно!
Подрагивали стены, ветер рушил
картину мира (ухарь и вандал!),
ломал, валил, бесчинствовал снаружи
и пухлые, чудовищные туши
сердитых туч бессовестно терзал.
Свеча старела, таяла и ныла,
хотелось жить и завтра, и потом,
но таяло домашнее светило…
поэта вдохновение и сила
кончались над истерзанным листом.
Восток тонул в смешении чернильном,
и так была темна ночная рать,
что свечи захлебнулись стеарином,
добротным, основательным, старинным,
не в силах за скорбями наблюдать.