Копотью тлеющий день оседает на стёкла,
небо затянуто дымом сырых облаков.
В комнате пасмурно –
свет неуверенно-блёклый,
строчки не вяжутся,
день мой с утра бестолков.
Окна голодные кормятся сумрачным светом.
Мартовский пост на дворе –
и душа голодна.
Лучшее в доме моём – тишина кабинета,
книги, кофейник, компьютер и вид из окна.
А над рабочим столом – панорама Парижа,
тихие улочки.
Парочек пылкий лямур
просится в строчку –
нет, лезет стыдливо-бесстыже!
Здравствуй, весна и лукавый Эрот-бедокур!
Будто готова строфа, только этого мало,
чтобы смертельно влюбиться
в далёкий Париж.
Готика башен.
Глубокое небо Шагала.
Ангелов синие лики над люками крыш.
Спросит читатель:
«А что, без Шагала – ни шагу?
Всякий влюблённый поэтик художнику друг?»
Ночь наплывает на город,
и близок к аншлагу
амфитеатр-кафе, где Шагал-демиург
влился когда-то в компанию –
цвет Монпарнаса,
хоть выдавал иностранца дичайший акцент.
Аполлинер, Модильяни, Кандинский, Пикассо…
Ангажемент от друзей на вечерний абсент.
Как же мне хочется
в это содружество влиться,
впитывать каждое слово их трепетных уст!..
Копотью тлеющий день оседает на листья,
и тишины заоконной крадущийся хруст
будит моё панорамное воображенье:
свет ночников на деревьях бульвара распят.
В старой «Ротонде» – богема.
Творений рожденье.
В небе Парижа влюблённые пары летят.