Стихи Средиземного моря

      Предчувствие Венеции

1

Слизав с базара дюжину карнизов,
Ревнива, как заносчивый халиф,
Армада туч летит через пролив
Брать штурмом Конельяно и Тревизо.

Венеция, искусница капризов,
Опять скучает, солнце уронив
На вычурный венец фигурных фризов
И тоненьких колонн речитатив.

Почуяв окончание ненастья,
Текут на площадь полчища людей.
Однажды их приведши под причастье,
Затосковал учёный иудей;
Лев щёлкает на шустрых голубей
Щербатой пастью...


2

Ах, эта путаница улиц
и ног бегущих тарахтенье -
там был Евгений, тот безумец,
кого преследовала тень – нет,
здесь ты преследуема ими,
Фетида, Гестия, Кеней, -
твоё призвание и имя
чем непонятней, тем верней.
И ресторанный гомон пьяниц
тебя смешит. И угли глаз
ты прячешь нехотя в багрянец.
Да, не в такой ли точно час
твою невинность как-то раз
сорвал азартный корсиканец?
Ах, он забыт тобой давно?
тогда свой карнавальный глянец
сотри и подари мне танец -
и поцелуй, пока темно…



               Венеция

                           Letum non omnia finit
                           Из Проперция, эпитафия на могиле
                           Иосифа Бродского

Реальность – это хлам на берегу,
а в гугле море чистое и в мае,
и в январе. И гуглы нам не лгут.

Венеция глядит, напоминая
пронизанный лазурью карий глаз
на нежно-синем -  трепетное фото
любимой или женщины на раз.
И это не проблема поворота
взирающего ока, весь вопрос -
в пропорции упрямства и кокетства.
Морской травой и солью тянет в нос
с останков корабельного наследства,
закопанных в болота на века
во времена, как говорится, оны.
В помине нет лихого кабака,
где юбки задирали за дублоны
с дукатами, что рядом за шелка
и прочее - для шлюх, но подороже, -
отвешивала тряская рука
с коричневыми пятнами на коже.
Да,  нонешние бары – вид не тот,
но и сегодня строчка прейскуранта
из Тассо тащит рифму и поёт
серебряной руладою бельканто,
у бронзовой русалки на двери
сносилось всё, что выше поясницы,
а ниже – только зелень, как ни три;
войдёшь - и дышишь яблоком с корицей
и тёртыми орехами в меду, -
так пахнет кожа женщины из душа,
когда скользишь губами к животу.
На грех чревоугодия с картуша
нестрашно скалит зубы жёлтый лев.
В раздумье между чтеньем и зевотой
страницу толстой лапою поддев,
кошак играет ветхой позолотой.
Тоска ему - мурчать среди колонн,
где мрак часовен влажен и велюров,
где мраморная холодность мадонн,
где из холстов в бессчётных кракелюрах
торчат святых желтушные мослы,
где в вечном диатезе херувимы
(наивно наведённые мосты
прекрасного с пристойно-допустимым).
И как бы древний цензор ни был крут,
итог мультипликации ужасен:
когда с картин младенцы побегут -
не напастись ни памперсов, ни ясель,
и их нашествие сравниться сможет лишь
с китайской толчеёю на причале
наивной одинаковостью лиц -
и с варварским базланьем хищных чаек.

А места ведь и правда с пятачок.

Невестой после свадьбы дрыхнет мостра,
вон гондолы обугленный стручок
танцует джигу с острова на остров,
вон катер, переполненный что твой
вагон метро от Планерной до Пресни,
раздумчиво пускает сиплый вой
в размытое туманом поднебесье.
Всего too much (по-русски – выше сил),
и каламбур родится идиотский -
что, слава богу, город не почтил
своим талантом Лев (который Троцкий).

Однако Бродский… тема сплошь темна.
Какие-то загадочные дамы
зачем-то от поэта без ума,
но не спешат заняться с ним тем самым.
Наверное, никак нельзя без дам.
Без них любой пейзаж неинтересен.
Без них, без дам, Венеция – бедлам.
Поэт и в этом смысле не был пресен
и городок для нас изобразил
загадочно, ритмически и штучно,
лишив писучий сброд остатков сил
Венецию любить собственноручно.
Черкнув эссе, допил вино под сыр,
на синьорин вокруг взглянул чертякой
и перед тем, как выпрыгнуть в эфир,
оставил тело, как застрявший якорь,
на острове, чей рыжий черепок
уложен в воду ручкой Прозерпины
(три имени, сплетённые в венок,
сей выводок, сей поезд журавлиный…)

Творцы, в музей! На пенсию, Сизиф!
Прогресс обожествляется наукой.
Овидий публике назло смакует миф:
Европа, похищаемая скукой,
терпимостью - не тою, что в «домах»,
а той, что выгрызает убежденья,
как дырки в сыре, в плесени ума
и растворяет личность в населенье.
И вот оно - подмоченные сны,
скользящие вдоль храмов и палаццо.
Безбожник, чей удел со стороны
смотреть без страсти и не прикасаться -
и мы с тобой пополним этот ряд,
поохаем и смоемся навеки...

А милая прикроет рыжий взгляд
мохнатыми ресницами Джудекки,
задёрнет шёлк тумана над водой,
подуспокоит взвинченные нервы
и вновь заблещет юной красотой,
покачивая зеркальцем Венеры
над тёмною лагуной в зябкий час,
когда заря рождается из сини…
Пусть летум перечёркивает нас –
нон омниа разборчивая финит.


             * * *    

Венецианка, двадцать лет,
глаза – закат, уста – рассвет.
Простите, скорбные Марии,
молчите, грустные святые:
мне ведом ваш сухой ответ
о послушанье и завете,
и обуздании страстей.
Но что вы помните о свете,
тоскуя в нишах галерей,
что толку в вашем благе вечном
потом, когда-то, боже мой? -
Смотрите: вот идёт навстречу,
хвалясь кудрявой головой,
и, долгим взглядом отзываясь,
мне улыбается слегка,
как полдень жаркая, живая -
и нет желаннее греха!


       Воспоминание
                 …город, из которого не возвращается 
                 ни один путешественник…
                              Дафна дю Морье

Безумие, любовь и мысль о смерти -
вот что не отпускает никогда.
Весь день перебираешь их как сети, -
а к ночи поднимается вода,
безумию Селены не противясь,
лагуна остывает и рябит,
и гондола души терзает привязь,
не спит.


       Il Magnifico

Тёмный локон завит над широким плечом,
и блестит драгоценная пряжка
под пунцовым парчовым плащом.
Как вздыхают красавицы тяжко
у него за спиной!
Ни одной
не обидит сиятельный князь,
тонкогубой улыбкой змеясь.

Всё сложил ты в корону, Лоренцо,
неустанное сердце
потрудилось на славу во всём:
для любимых ты был соловьём,
для Святого престола – стрижом-отщепенцем,
для своих горожан - неусыпной совой,
а художник твоей головой
напугал Богоматерь с Младенцем.

Хорошо, что ты умер в домашней постели,
что любовниц твоих Рафаэль с Боттичелли
увенчали весной и венцом.
Вообще хорошо умирать не юнцом,
от любви повредившись в рассудке,
и не старцем, с болячкой в желудке.

Передай мне привет италийский,
белозубый, поющий,  витийский,
с детской жадностью, юным бахвальством лихим,
с быстрым гневом и счастьем летучим, как дым!
Золотую жемчужину скрытных этрусков
вынь из времени лезвием узким,
стисни реку мостом молодым.

Золотая Флоренция, рыжие кровли -
на расшитых камзолах подсохшая кровь ли,
или грохнули флягу с хорошим вином?
Хорошо здесь, меж явью и сном,
хорошо, что тебя обошло декадентство,
что Всевышним не взыскан твой срок.
Хорошо, что «Фиренце» с «Лоренцо»
совпадают, как ключ и замок.
 


         * * *

Горячим Либером рождённый
стакан студёного вина,
верначчи с искоркой зелёной -
начало вычурного сна
о властелинах самозваных
о простодушных чудесах.
О, звёзды яростной Тосканы,
не остывайте в небесах!

Вражда соседей, сплетня, смута,
холодный заговор в ночи,
кинжал, обмакнутый в цикуту,
подложных актов сургучи,
война Флоренции с Сиеной
иль смерть за родовую честь -
вот соль всех вызовов Вселенной:
какую гибель предпочесть. 



        * * *

Мы полетим в Иерусалим,
Вернее – в Иерушалаим.
Давай не связанное с ним
В декабрьской Москве оставим.

Морозный воздух чист и пуст,
А командир красив и весел.
Будь здрав, неведомый Прокруст,
Создатель самолётных кресел!
На увлажнённые глаза
Опустим бережные вежды,
И отдадимся парусам
Воображения невежды:

Исчез родной аэропорт.
В согласии с полётной схемой
Мы пролетим Эвксинский Понт
Над остроносою триремой.
Водой обласкана земля,
Сады построились в аллеи,
Кибуцник, в поле выходя,
Вдыхает воздух Галилеи.
Погладив смазанный затвор
И дульный тормоз чистой тряпкой,
Он отставляет свой тавор,
Вооружаясь мирной тяпкой.
Плоды лимонов и хурмы
Ему объявятся наградой.

А иорданские холмы
Текут туманом и прохладой:
Там спину гнёт седой феллах
Под рёв транзисторного свинга,
И дремлет розовый фламинго
На ломких спичечных ногах.

Сим размягчаются сердца,
И благодатная картина
Поёт российским пришлецам
Святое слово - Палестина.



             * * *

Вкруг себя собирая взрослых и мелюзгу,
Этой песней их тешил слепой:
Навсикая, играя, спускается к берегу.
Жгучий полдень, отлив и прибой.

Навсикая с мячом, а за нею подруги -
Неразбуженный лаской огонь.
Лёгкий мяч облетел загорелые руки,
И вернулся к царевне в ладонь.

Так же точно вернулся к земле чужестранец,
И, на тёплом песке замерев,
Наблюдал, как к нему приближается танец
Беспричинно смеющихся дев.

А потом у царя за невиданным ужином,
Не разбавив водой золотого вина,
Он заплёл из рассказов блестящее кружево,
Да такое, что краше любого руна;

И пудовым копьём играл, будто тростью,
Словно вновь одноглазого зверя слепя.
Навсикая ж смотрела, развлекшись повестью,
И пушистым цветком отгоняла слепня.

А наутро корабль скользнул, как змея,
И, царапнув хвостом изумрудную гладь,
Улетел. А она подбросила мяч и, смеясь,
Побежала играть.

Феакийская птица, лети с легендарною ношей,
Лёгкий ветер крылом лебединым поддев,
Вызывая восторги порывистых юношей
И улыбки рассудочных дев!

Так-то лучше: прощаться без плача и стона,
Оставляя вчера за спиной.
А иных пусть костром провожает Дидона,
Неизбывной виной.

Вот сюжет, без каких-либо «может» и «если».
Точка паруса. Пена у скал.
Энный век. Мелькают титры. Песня.
Голливудский финал.   



         Крит

1
Валдайские белила да сурьма -
сомнительная, право же, награда
для русского нестрогого ума
и зимами измученного взгляда.

Скрипит ведро в колодце ни о чём,
сжимая сердце жалобою древней.
Безвкусный, как берёзовый сочок,
течёт рассвет над ветхою деревней.

Смирительные простыни души,
смиренная опора депутатов…
Уехать на леченье из глуши
хоть в Грецию, хоть в Польшу, хоть в …  Саратов!

2
Густая синь гомеровых морей
насквозь пробита островом-триремой.
На палубе томятся Одиссей
и штурман, усыплённый теоремой.

Гребцы его живут по старине,
с соседским добродушьем, а не страхом
Иисуса почитая наравне
с Деметрой, Афродитою и Вакхом.

И если ввечеру навеселе
они заспорят о грядущем лете,
то оборвёт их колокол в селе,
задумчиво пробив тысячелетье.

3
Рябит олив серебряная тень,
щекочет ноздри запах эвкалипта,
и даже в час, когда дневная лень
среди янтарных цитрусов разлита,

здесь нету ни уныния, ни сна,
осенней мглы, весеннего двуличья,
и светлая лесная тишина
пронизана насквозь многоязычьем.

Эол рисует в пальмовом леске
зелёным и оранжевым на синем,
и ямка на серебряном песке
запечатлела пяточку богини.


                                Плач

Я помню этот день в Вифании: была неделя до Песаха, к нам попросились на ночь странники, ища приюта.
Мы без страха пустили их, по-человечески обед под деревом накрыли. Мой мальчик им служил тем вечером.
Но те всё больше говорили, а ели мало ... нету прибыли от промышляющих волшбою.

Там старший между ними был, он и ребёнка усадил с собою. Сынок-то мой не в меру развитый,
вот и пошло в умишке кругом: шестнадцать лет – одни фантазии! А те всё спорили друг с другом,
под утро лишь уйдя. Мы после-то хватились – сына нет в помине. Опомнились – он с ними до свету ушёл.
Искать в Ершалаиме? Да там - помилуй меня грешного - поди найди в таком вертепе!
На днях опять кого-то вешали, слыхал? И в чьи попал он сети, и где сейчас – погиб в скитании
иль в нищете дошёл до краю?..

Он не любил наш дом в Вифании, а что любил он – я не знаю…




          Вифлеем

Всю ночь шёл снег - и шёл, пока
Господь качал седые мехи.
А утром стаял, и река
Нашла у города прорехи

И, хлынув в уличную грязь,
Накрыла хлам любого рода,
И сладкий голос корчмаря,
И сиплый крик экскурсовода.

А где-то в подполе простом,
Сухой холстиной перевитый,
Всем улыбался нежным ртом
Младенец, радостный и сытый -

Не тот, бредущий босиком,
Лобзаньем приведенный к казни,
С потёком крови под венком –
А мальчик, маленький проказник

С безоблачно-жемчужным лбом
И, как и все младенцы в мире,
Спасённый ласковым теплом
Всемирной матери, Марии.




       Айя София

Заноза в радужке Востока,
в чужой халат одетый храм,
приёмыш мачехи жестокой,
неровня младшим дочерям.

Златым птенцом Юстиниана
ты в жарком воздухе плывёшь,
но не звучит внутри осанна,
одушевляя твой чертёж -

безмолвно солнечное лоно,
дымится воздух голубой,
круги зелёных медальонов
кичатся вязью золотой,

с тимпанов благостные лики
упорным взглядом говорят
ту весть, что мёртвые языки
в сухих пергаментах таят:

не принимай нужду за горе,
не нанимайся в судии -
и не придётся долгостроем
грехи замаливать свои.



       Назаретская ночь

Лиловый сумрак гасит жар долин.
Омыла плечи я и, плат набросив,
сижу одна и чищу мандарин.
Уснул в соседней комнате Иосиф.

Услышав, как в полночной тишине
постылый муж храпит всё громче, пуще,
я разожгла лампаду на окне -
не для кого-то… так, на сон грядущий.

Потом пошла во двор - как хорошо!
вон Волопас, а там Дельфин и Лира -
Господь насыпал звездное пшено
на донышко небесного потира.

Здесь ждёт меня прелестный Эфрайим,
скрывая под одеждой страсть оленя.
Сначала робок он; потом неутомим,
держа меня за тонкие колени.

А если понесу я и рожу,
мой сын не будет брошенный и голый.
Я мужу всё как было расскажу:
кто мог меня голубить? – только голубь…



   Фантазия на тему Проперция, III - 5

Любезный Галл, какая мне печаль,
проиграна война или Победа
торопится счастливца увенчать
трофеем? Представленье людоеда
о счастье не выходит за предел
раздумья о питательности ляжек.
А ту, кого сожрать он не успел,
прибережёт – и даже с ней приляжет.

Таким же стилем скроен мозг вождя,
рыгающего ложь в лицо народа,
когда в стране унынье и нужда:
немного тёплых слов не жаль для сброда.

И вот война, дружище, вновь война,
как будто мы иного не умеем.
И никому отсюда не видна
цена того, что нынче бодро сеем.
А почести и злато – соберёшь
их бранями и грабежом как пыли,
в итоге же отдашь последний грош
Харону, и – поплыли…

Но сколько я живу на свете, милый Галл,
и повзрослев, не устаю дивиться:
одной войны никто не избежал -
той, что ведёт с мужчиною девица:

то в холодность одета, как в броню,
то мечет стрелы пламенного взгляда,
то ловко расставляет западню,
куда бойца заманит ретирада.
Без ран не обойдёшься, вот уж где
мужчина научается быть твёрдым.

Не хвастаюсь, но в этой чехарде
освоив все парады и манёвры,
я в самой ослепительной войне
познал триумф – тот миг неповторимый,
когда прелестница сдаётся мне,
венчая меня титулом: Любимый!

Но сколько мне, дружище, не налей,
не расскажу, как умно строить шашни,
чтоб ты не знал, где Кинфии моей
отчасти не совсем надёжны башни...



          В пустыне

Без дороги, лишь щебень порфира
разрывает сандалей ремни,
я скитаюсь в ущельях Сеира,
не считая ни ночи, ни дни.

Только вечер сойдёт на пустыню -
тёмный призрак встаёт за спиной.
неустанный, высокий и синий
неотступно шагает за мной.

Я присяду на камни седые -
он вдали занимает свой пост
и рисует сады золотые
и медовые яблоки звёзд.

А лишь солнце подсушит рубаху,
раскаляя полуденный свет,
приникает он к жёлтому праху,
тонким жалом целуя мой след,

и прозрачной струёй слюдяною,
и свистящим песком ворожит,
шепчет, шепчет: - Останься со мною,
я спасу! – и за мною бежит,

и в моей голове воспалённой,
словно вешний источник, поёт:
- Хватит мучиться жаждой солёной,
вот - желанная чаша и лёд! -

Я не знаю, какими страстями
набухают грядущие дни,
но от этого призрака, Отче,
если хочешь, меня охрани!



         Смерть Данте

Коричневым лещом на сковородке
тихонько подгорает городок.
Опущен мост, и подняты решётки,
тощает Арно выцветший поток,

скучают прачки, толстыми руками
сложив в корзины тряпки щеголих,
и вновь перетирают языками
сухие кости сплетен городских.

Ночь – время для убийства, день – для шашней.
Для утешенья – мак и белена.
Мне не хватает лучников на башне,
твоей улыбки, Биче, и вина,

прохлады в переулках той порою,
когда смыкают ставни на домах
и пахнут апельсиновым настоем
лавандовые тени на холмах.

За дверью – озабоченные лица.
Стучит в окно пропащая пчела.
Флоренция, цветущая блудница,
ты получила плату – и ушла.

Урания, Евтерпа, тирания,
зачем зажгли вы в комнате костёр?
Кто повторяет слово «малярия»? -
всё это лишь комедия, синьор…

Нелепы сожаленья об отчизне,
граница света определена.
Как хорошо, что в той, забвенной жизни
не целовал я губ твоих, Жена…



           Фонтан Треви

Под круглой бородой с трудом дыша,
он вышел к этой пьяцца, и - о горе -
спустили воду, а внутри ковша
слоняется беспечный pulitore.

Летает швабра, словно песне в такт.
И в этой пролетарской пантомиме
он видит неудобно узкий факт,
не стоящий и лиры в пыльном Риме.

"Genug, неинтересно" - он встаёт,
хрустят колени. В мыслях – не коммуна,
а тряпки Женни. И в затылок бьёт
бесстыжий хохот ражего Нептуна.

Взгляд под ноги - так ходят мудрецы,
так он ходил по Бонну и Парижу.
Кричат торговцы, возчики, певцы…
Он морщится и шепчет: "ненавижу!"

    pulitore - чистильщик


Рецензии
Восхитительный цикл. Как будто снова побывал в Венеции. В остальных местах, к сожалению, не бывал, не говоря уж о том, что даже в Вечном городе не был :(
Удач и успехов! :)

Сергей Лузан   24.03.2017 04:16     Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.