Спасение сумасшедших Миниатюры

ЭХ

Запряжешь, бывало, лошадь,
Через поле как махнешь…
Тройки. Песня. Друг хороший.
Не бывало, ну так что ж.



МОРСКАЯ ДУША
                                  «Вся она застынет, внемля плеск»

Когда проклятые туманы
Стирают лодки с горизонта
И строки пышного Бальмонта
Идут ко дну в обносках рваных,
Глядят они в туман седой,
Глаза, уставшие от сини,
Катают камушек морской –
Зрачок открытый и слепой –
И волны корчатся за ними,
С такой же проклятой тоской,
Как в обезвоженной пустыне,
Как в мертвой гавани чужой.



НЕ ОНА

И стучит она, и просится
За борт выпрыгнуть спьяна.
Не княжна, переморочится.
Да хотя бы и княжна.
Ей затянут песню вольную,
Полной русскую нальют.
И присыплют хлебосольного.
Там и камни запоют.



ПРОСТАЯ ПЕСНЯ

Простая песня у песков,
Простая у волны,
Бегут не помня берегов
И вглубь обращены.

Встают из теми корабли
Под парусы-горбы…
О если волны бы могли
И не были скупы…

… Растут в колодцах из костей
Дворцы и миражи
И поле, поле всех полей
Над пропастью во ржи.



БЕЛОЕ БЕЗМОЛВИЕ

В белом однокомнатном мешке
Полном свободы
Во всем белом снаружи
Отсутствии хоть одной черной точки
Крючка запятой на которой можно

Господи заморозь ворону
Пусть упадет



НА ЗАКАТЕ

На закате, когда горят воды
И кричит камбала-солнце, попавшая в чужое море,
Удивляешься громким рыбам и просишь тишины.
Сидя на берегу, ждешь чудо.
Не потому, что веришь.
Просто забыл, как кричат рыбы.



ПЕРЕД ДОЖДЕМ

Слепцы-барашки носятся по воде, предчувствуя дождь и море еды. Заранее жирея на глазах.
Еда тоже что-то предчувствует, но из-за качки и катаракты, затянувшей небо, не может написать.
Оставляет переваривать недописанным и выходит в поле барашков. Ждать пастуха.
Он придет. Она не верит, но тоже не помнит, как кричат рыбы.



СВОБОДНЫЙ ВИД ИЗ ОКНА

Паук жил в новой однокомнатной квартире
Круглого дома с прекрасным обзором местности
В любую сторону
Не выходя
Дверь была с крышкой
Спасало хобби
Он умел плести крепкую паутину



ДЕЛО РУК

Редеющий лес памяти
Когда-то тут росло сумасшедшее вечнозеленое дерево
Теперь победившая осень оставила врытые в землю скелеты
Где среди брошенных терракотовых воинов сохранилось его лицо
Больше не выпадающее из армии безразличных
Они еще тянутся к небу цепляясь друг за друга мертвой хваткой
Но падают обломанные пальцы
И хрустят под ногами идущего без цели
Тот давно здесь живет потому что давно заблудился
«Здесь» не может кончиться потому что кроме леса ничего нет
Одни улетающие руки машут издали показывая свободный выход
Скоро пойдет снег и станет все равно
Только дурная кукушка кричит во сне качаясь на обломанной ветке

На самом деле оно давно сбежало как и полагается всем сумасшедшим
Обмануло и сбежало в одиночку



ЦВЕТНОЙ И НАИВНЫЙ

Под Новый год сесть у черно-белого телевизора
С одним каналом семидесятых
И включить добрый старый мир
Если покажут Великолепную семерку
Где-нибудь на середине
В тебя попадет добрая шальная пуля
И все хорошо закончится



ТУМАН

Прохожие на остановленном кадре включаются, поправляют грим и продолжают двигаться с запомненного места, прикрываясь книжкой или газетой. После перекура мир заработал в прежнем режиме или по крайней мере делает уверенный вид. Дым развеивается, среди как бы чем-то занятых силуэтов начинают попадаться знакомые букинисты.

Откин как Откин, только без газеты. Может, так и было. Немного похудевший, пересчитывает пальцы пустых рук и убегает писать свою. После каждого тумана в ней все меньше букв. Никто не заметит, все штопают проплешины собственной памяти и сочиняют вырванные страницы.
Прошлое привыкло не спорить, растет на любых камнях и дырах, умея зарастать. Узнавать не умеет. Ему достаточно своей коллекции тебя выпуска прошлого века, когда пятнадцатикопеечные монеты вышедшего из обращения мира вовсю блестели никелированными боками. Я бы тоже не менялась.

Где-то под вечер перестаешь искать на улицах собственные следы и раздавать посторонние мысли. Оставшиеся признаешь верными своими, в них и возвращаешься. До тумана пара часов, можно полным комплектом прогуляться в свое удовольствие, попутно выполняя культурно-произвольную программу.

У парковой клумбы, забравшись на мраморного дельфина, молча читает перед публикой рожденные на природе стихи в удачно сокращенном варианте Ёжа Кин. Потому что никогда с ней не разговаривает и так понятнее. Когда воробьи доклюют оставшиеся ижицы, перейдет на язык мысли. Все поймут.
Дельфин заранее мраморно молчит. Воробьи на всякий случай клюются первыми.

Издалека сильно кого-то напоминает. Пытаюсь вспомнить, где встречались.
Нет, не вспомню. Если ластоногих дельфинов развел еще Дарвин, значит, не встречались. Я бы задумалась, зачем им ласты в парке зимой. Легко перепутать такие длинные фамилии, слишком много звуков в трех буквах.

Ёжа на память оставляет газете автограф. Не свой, конечно. Всех проходящих мимо – чтобы помнить, кто читал природное, кто мимо. Я записываю, что читала. Тоже в свою газетку. Если потеряю, придется читать дважды, подумает, что где-то меня видел.

Чтобы не думал, иду считать свободно болтающихся дельфинов. Это как барашки, только быстрее.
Не досчитываю – в опускающемся тумане, кто-то предупредительно бросается мраморной газетой. Так. Половина парка уже сбежала, половина откручивает своих дельфинов и выносит на плечах в домашние аквариумы для надежности.

Накрытый застиранной салфеткой город готов к ужину. Первыми уплывают белые дельфины. Сегодня он раньше времени и сразу по главной улице – туман…



ПАЛЬТО

Когда в гардеробе разобрали все пальто, оказалось, что одно лишнее. Перед началом его точно не было. Гардеробщик знал. Вахтер ничего не знал – у него два своих, больше не налезет.
До закрытия так никто и не пришел, зато все разошлись. Совсем все, они проверили. Много раз, потом контрольный. И под креслами. В зале темно и пусто. На улице снегопад и уже не ездит, тоже темно.
Заночевали втроем – вахтер на работе, гардеробщик по совести, привидение из интереса.
Утром проснулось раньше, надело пальто и ушло. Перемытые чашки аккуратной горкой росли на подоконнике, сияя под выбравшимся солнцем. По ровному снегу тянулась узкая полоска следов.
– Маленькое.
– На каблуках.
– Ага. Тридцать пятый.
– Миниатюрное.


Рецензии
ты отказываешься показывать мне свои стихи
за это я не буду их публиковать

Игорь Нехаенко Одесса   04.06.2017 00:53     Заявить о нарушении
совершенное безобразие))

Перстнева   04.06.2017 20:18   Заявить о нарушении
На это произведение написано 15 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.